Шедевр для князя тьмы

— Мессиру скучно, — Коровьев щелкнул костяшками пальцев. — Взгляните на его лицо: он созерцает пустоту, как Будда перед просветлением! — Уррра! — Бегемот выплюнул вишневые косточки, которые тут же проросли в миниатюрные копии Эйфелевой башни. — Нам нужен шедевр, который заставит его улыбнуться! — Или рассердиться, — добавил Коровьев, поправляя пенсне, сделанное из осколков зеркала Кассандры. — Грань между этими эмоциями тоньше паутины. Азазелло, вытирая кинжал о занавес из туманности Андромеды, хрипло проворчал: — Опять воровать? Вы — клоуны в цирке собственного тщеславия. — Но какие талантливые! — парировал Коровьев. — Представьте: мессир получит «Даму с горностаем» Леонардо... Он махнул тростью, и тени замка ожили, завертевшись в вальсе, уносящем троицу в мир людей — туда, где искусство все еще пыталось казаться бессмертным...

***

Краков, 19:47. Ресторан "Под Белым Орлом" Троица материализовалась в туманном переулке за Рыночной площадью. Бегемот, обернувшийся упитанным туристом в панаме с изображением дракона, тут же заныл: — Перед преступлением нужно подкрепиться! Я слышал, здесь подают торт "краковский" с джемом из грёз... Сквозь запотевшие окна ресторана лился тёплый янтарный свет, отражаясь в брусчатке, ещё влажной от недавнего дождя. Интерьер представлял собой причудливый симбиоз старопольской готики и ар-нуво: дубовые панели стен украшали резные портреты королей, чьи глаза следили за посетителями, а изящные витражи изображали сцены из легенд о Вавельском драконе. Воздух был густ от ароматов корицы, жареного миндаля и ванильного крема. Бегемот, устроившись на стуле с бархатной обивкой цвета спелой сливы, причмокивал, разглядывая меню: — О! Здесь есть торт "Марысенька" — семь слоёв безе с малиновым ликёром! — Его глаза заблестели, как полированные вишнёвые косточки. — Только не забудь о приличиях, — пробормотал Азазелло, разглядывая своё отражение в лезвии ножа для торта, где вместо лица плавала тень летучей мыши. В ресторане, где люстры были сделаны из застывших музыкальных нот Шопена, они устроили пир: — Восхитительно! — Коровьев отрезал кусок торта вилкой, превратившейся в миниатюрную шпагу. — Этот миндальный вкус... Словно поцелуй польской аристократки! — А мне бы побольше! — Бегемот проглотил три порции, оставив на тарелках отпечатки лап.

***

21:30. Улицы Старого города Гуляя по площади, Бегемот обнаружил плитки с узором "краковский клевер" - четырёхлистники из тёмного гранита, обрамлённые позолоченными прожилками. Каждый "лепесток" был чуть вогнут, сохраняя дождевую воду, в которой теперь отражались звёзды. Когда Бегемот прыгал по плиткам, из-под его лап разлетались искры, оставляющие в воздухе шлейф, похожий на светящиеся чернила. — Смотри-ка! — Он подпрыгнул, и под его лапой плитка засветилась алым. — Если прыгать по всем, может, исполнится желание? — Дурак, — фыркнул Азазелло, но Коровьев уже включился в игру: — На левой лапе — воруем шедевр, на правой — оставляем подделку! — Сорок восьмая! — выкрикивал кот, подпрыгивая так, что его брюхо колыхалось, как желе в такт шагам прохожих. — Ой, смотрите! — Он внезапно замер, указывая на одну плитку, где золотые прожилки складывались в профиль горностая. — Это знак! Прыгая по плиткам, они оставляли за собой светящиеся следы, а горгульи на соборе Святых Петра и Павла оживали и хихикали.

***

23:15. Подготовка к краже У музея Чарторыйских Коровьев вдруг замер: — Стоп! Мы забыли главное — создать алиби! — Какое ещё алиби? — проворчал Азазелло. — Все воры после дела идут в кафе! Нам нужно быть там ДО кражи! Они рванули в ближайший молочный бар "У Збышка". Заведение представляло собой капсулу времени социалистической эпохи: стойка из жёлтого пластика, стулья на хромированных ножках и выцветшие плакаты с рекламой молочных продуктов. Запах жареного лука, масла и кислого молока висел в воздухе плотной пеленой. На стене висел телевизор с выпуском новостей 1978 года, где диктор с восковым лицом повторял: "Товарищи! Повышаем надои!" Бегемот, развалившись за столиком с липкой клеёнкой, театрально вздыхал: — Где же моя сметана? — Его лапа оставила жирный отпечаток на меню, где цены были написаны от руки поверх старых. — В настоящей Польше сметанник должен быть как облако! Как поэзия Мицкевича! Официантка Ядвига, женщина с лицом, напоминающим перетёртый картофель, равнодушно жевала жвачку: — Нет сметанника. Есть творожные пончики. — Это национальное оскорбление! — взревел Бегемот, опрокидывая сахарницу, и нарочито громко спросил у официантки: — Который час? — Полночь, — та вздохнула. — О, значит, музей уже закрыт! — подмигнул Бегемот, оставляя на столе чаевые — фальшивые монеты с профилем Воланда.

***

Ночь у музея. Туман над Вислой стелился, как пар изо рта спящего дракона. Фонари на улице Канонича дрожали в сыром воздухе, отбрасывая на стены домов тени, похожие на вытянутые пальцы. Где-то вдали скрипел флюгер в виде петуха — тот самый, что, по легенде, прокукарекал в час казни графа Потоцкого. Коровьев, прислушиваясь к эху своих шагов, вдруг остановился: — Чувствуете? — прошептал он, поглаживая трость, где в набалдашнике из горного хрусталя копошился крошечный ураган. — Сам воздух здесь пропитан историей. Эти камни помнят, как король Ягайло... — Да заткнись ты со своей историей! — прошипел Азазелло, чья тень на стене музея вдруг отделилась от него и сделала неприличный жест.

***

Музей Чарторыйских Краков уже спал, укутанный в пелену ноябрьского тумана, словно старый алхимик, прячущий свои секреты. Улицы вокруг музея Чарторыйских были пустынны, но не тихи — где-то вдали скрипели фонарные цепи, будто призраки прошлого перешептывались о грядущем хаосе. Над крышей музея, в клубах пара, застывшего в воздухе как замерзший смех, кружила сова с глазами цвета ржавого лезвия. Азазелло, превратившийся в птицу, уселся на карниз и ухмыльнулся: «Ну, клоуны, покажите класс». Коровьев, облачившийся в костюм польского аристократа XVIII века (с кружевным жабо и тростью с набалдашником в виде черепа горностая), щелкнул пальцами. Из тени под его ногами выполз Бегемот — уже в облике упитанного министра культуры с лицом, напоминающим недожаренный пирог. — Помнишь план? — прошипел Коровьев, поправляя цилиндр, из-под которого выбивались седые пряди, похожие на дым. — Устроить диверсию, украсить историю и… уррра! — Бегемот вытащил из кармана флакон с надписью «Эликсир спящих цикад. Не встряхивать!». — Диверсию, идиот! — Коровьев вздохнул. — Ты — разгневанный чиновник, который требует немедленно проверить систему вентиляции. Говоришь, что в туалете видели призрак королевы Ядвиги. — А если не поверят? — Они поверят. Ты — министр. Люди верят любому, у кого есть бейдж и высокомерие. Бегемот кивнул, и его щеки затряслись, как желе, а глаза округлились до размеров блюдец. Ровно в 23:59 Бегемот ворвался в музей, лягнув дверь так, что та заскрипела на петлях, словно в агонии. — Где директор?! — заорал он, размахивая папкой с гербом, который за минуту до этого был этикеткой от пива. — Я требую немедленного осмотра! В вашем сортире обитает привидение! Оно украло мой портфель с… э-э-э… государственными тайнами! Охранники, два бородатых мужчины с лицами, словно высеченными из соляных плит Велички, переглянулись. — Пан министр, музей закрыт, — начал один, но Бегемот уже впился пальцем в его грудь: — Закрыт?! Когда польское культурное наследие в опасности?! Вы знаете, что призрак Ядвиги может украсть «Даму с горностаем»?! Тем временем Коровьев, обернувшись тенью, просочился сквозь замочную скважину. Его форма дрожала, как ртуть, принимая облик то паутины, то струйки дыма от сигары забытого посетителя. В зале Леонардо царила тишина, прерываемая лишь тиканьем часов, отсчитывающих секунды до кражи. Картина висела за пуленепробиваемым стеклом, подсвеченная лучами, холодными как взгляд Мессира. «Дама с горностаем» смотрела сквозь века — ее глаза, написанные леонардовским сфумато, казалось, следили за каждым движением вора. — Милая, не волнуйся, — прошептал Коровьев, материализуясь. — Ты едешь в гости к тому, кто оценит твою… двойственность. Он достал из кармана кисть, сделанную из волос Люцифера (подарок Воланда на миллионный день рождения), и провел ею по стеклу. Там, где щетина коснулась поверхности, появились трещины — не физические, а пространственные. Стекло превратилось в жидкость, стекающую в подставленную Коровьевым склянку с этикеткой «Слезы ангелов. Хранить в темноте». — Прекрасный образчик, — пробормотал он, снимая холст с подрамника. — Но тебе нужна… замена. На место оригинала он повесил пустой холст, который мгновенно ожил, скопировав краски и трещины времени. Подделка была идеальна — если не считать, что горностай на копии подмигнул.

***

Внизу хаос достиг апогея. Бегемот, изображая истерику, упал на пол и закатил глаза, крича: — Призрак! Он здесь! О, святая Ядвига, пощади! Охранники, пытавшиеся поднять «министра», вдруг застыли — их ботинки примерзли к полу. На стенах замигали портреты князей Чарторыйских, и из рамок посыпались проклятия на латыни. Портрет Станислава Августа Понятовского застонал: «О tempora, о mores!», а дама с картины Розалии Ходкевич схватила веер и принялась тушить им невидимое пламя. С потолка посыпались лепестки роз с гравюры XVIII века, превращаясь в бумажных ос. — Коровьев, ты где?! — завопил Бегемот, отмахиваясь от ос. В этот момент сова Азазелло влетела в окно, превратившись в человека с лицом, похожим на недопитый стакан абсента. — Кончайте клоунаду! — проревел он, хватая Бегемота за воротник. — Весь Краков проснется!

***

Азазелло выдернул из-за пазухи горсть «Пепла забытых королей» и швырнул его в воздух. Пепел рассыпался звёздной пылью, окутывая зал мерцающей дымкой. Охранники замерли, уставившись в пустоту, будто увидели собственные воспоминания. — У вас пять минут, — проворчал Азазелло, поправляя корону Ядвиги, случайно прихваченную с витрины. — Или я оставлю вас здесь в виде экспонатов! — Но мы же почти… — начал Бегемот, но тут раздался звон разбитого стекла.

***

Коровьев, спускавшийся по мраморной лестнице с холстом под мышкой, вдруг замер. Из картины в его руках вырвался горностай — не нарисованный, а настоящий, с глазами как раскаленные угли. — Сюрприз от Леонардо, — усмехнулся Коровьев. — Он оживил стражника. Зверек прыгнул ему на лицо, царапая когтями, которые оставляли на коже следы в виде нотных знаков. — Помогите! — взвизгнул Коровьев, не теряя аристократической осанки. — Это… э-э-э… часть перфоманса! Бегемот, вырвавшись из рук Азазелло, превратился в гигантского кота и прыгнул на горностая. Завязалась драка: клубок меха и проклятий покатился по залу, сбивая витрины с артефактами.

***

С пейзажа Яна Хелминьского выплыла стая ворон, закружившая над головами, а рыцари с «Грюнвальдской битвы» начали стучать мечами в рамы, выкрикивая проклятия на древнепольском. Дама с портрета Эльжбеты Любомирской сорвалась с места и умчалась вглубь музея, крича: «Я не участвую в этом безумии!» — Идиоты! — рычал Азазелло, отшвыривая летящую в него вазу. — Воланд вас зажарит на медленном огне!

***

Когда горностай наконец вцепился Бегемоту в хвост, Коровьев выхватил флакон с «Эликсиром спящих цикад» и выплеснул содержимое. Жидкость вспыхнула серебристым туманом, окутав зал. В мгновение ока демоны исчезли, оставив после себя: 1. Бегемота в образе статуи Пьяного Сатира, держащего в руке этикетку от пива. 2. Коровьева, застрявшего в полотне «Пейзаж с замком» (откуда он махал платочком, напевая мазурку). Азазелло, стиснув зубы, снова подбросил горсть пепла в воздух, расколов иллюзию. — Марш отсюда! — рявкнул он, исчезая в клубке теней. Музей погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и шепотом портретов, обсуждающих случившееся. Утром смотрители описали произошедшее как «нашествие полтергейста с чувством юмора и плохим вкусом в искусстве». А на Рыночной площади все плитки "краковский клевер" теперь светились в темноте, складываясь в силуэт улыбающегося кота.