В конце было падение

— Боже мой, сколько можно… Хватит! Будильник, чья противная трель каждое утро заставляла просыпаться, с грохотом влетел в стену. Осколки стекла и детали часового механизма рассыпались по полу. Да и плевать. Влад свесил босые ноги с кровати, но вставать не спешил. Какой смысл в этой спешке? Сохранить «драгоценные» секунды и без того мерзкой жизни? Пазловский все же встал с кровати и направился на кухню, большой дугой обходя останки будильника. Вместо каждодневной рутины в виде умывания и чистки зубов, парень поставил на плиту чайник и достал из холодильника останки праздничного торта. Светлые куски наполеона лежали тут и там на тарелке, и Владу пришлось вилкой собрать их в небольшую горочку, лишь отдаленно напоминающую кусок торта. К тому моменту, как чайник закипел, на тарелке ничего не осталось. Включать телефон не хотелось. Довольно с него постоянных новостей о смертях, насилии и сексе. Хотелось хотя бы последний день прожить без этого, поэтому чай Пазловский пил в полной тишине, прерываемой лишь редкими криками ворон на улице да руганью алкашей. Грязную чашку он так и оставил на столе. Рюкзак в углу его комнаты напоминал об учебе, но Владу было плевать на неё так же, как на грязную посуду и разбитый будильник. К тому моменту, как семья вернется с работы и обо всем узнает, парня уже не будет в живых. Больше не в силах находиться в осточертевшей квартире, Влад наспех оделся и вышел на улицу. Сильно лучше не стало: с каждым новым шагом Пазловский понимал, что этот мир не для него. Старые хрущевки, кривые и серые, наклонялись в разные стороны под тяжестью времени. Когда-то, лет сорок назад, они выглядели чем-то новым и свежим, но сейчас люди копошились в их трупах словно черви. Они воткнули в иссохшие тела своих домов антенны, чтобы смотреть пошлые и жестокие передачи в лучшем качестве. Однажды Влад решил посчитать антенны во дворе, но сбился со счета, только в своем доме насчитав 102 металлических палок и тарелок. Хрущевки постепенно расступались, уступая место для городского рынка. Через это место, самое мерзкое на свете по мнению  Пазловского, он каждое утро проходил, чтобы попасть в школу. Здесь само небо пропахло тухлой рыбой и гнилыми овощами. В более дальних углах этого базара, на трехногих столах, лежали уже освежеванные тела мужчин и женщин, что умерли от болезней или были убиты. Чем моложе был труп — тем больше цена. Большинство продавцов и покупателей в этих углах рынка были слепы на один или два глаза. На месте их глазниц были ужасные нарывы, которые они не стеснялись прилюдно вскрывать. Желтоватый гной медленно стекал по их лицам, попадал в рот, капал на товар. Идти через это место сегодня хотелось меньше всего, поэтому Влад пошел по южной грани рынка, где было почище. Здесь сомнительного вида люди продавали банки с белой или прозрачной жидкостью: счастье на любой выбор. Некоторые из-под прилавка быстро доставали по несколько шприцов и за хорошие деньги вручали их покупателям. Полиции уже давно было плевать, что здесь творится. Влад это понял, когда еще в детстве, классе в пятом, он поздно возвращался с учебы и увидел, как толпа ребят постарше насилуют девушку. На асфальте рядом стояло несколько бутылок детского шампанского и столько же другого, взрослого напитка — водки. Девушка кричала, слезы текли из её глаз, а парни со смехом хлестали её по мокрым щекам и прямо во время процесса пили, запивая водку шампанским. Напуганный до смерти, Владик подбежал к дежурившему у магазина полицейскому, но того куда сильнее озаботило кольцо в его ухе. Домой Пазловский вернулся с порванной мочкой. После того случая Влад снял со стен все постеры со своей неформальной юности. Через них он когда-то искал себя, искал свой способ спрятаться от этого ужасного мира. Так и не нашел. Поэтому сейчас и шел к новостройкам. Шел под палящим солнцем. Оно словно выжигало последние крохи счастья в нем. Да, солнце… Оно светило вообще всегда. Даже в пасмурные дни оно каким-то чудесным образом просачивалось сквозь тучи, словно ребенок, что через замочную скважину подглядывает за сексом его родителей. Солнце словно упивалось всем, что происходило на земле. Каждый передоз, каждое изнасилование — новый повод для яростной мастурбации этого солнечного ублюдка. Но даже оно не вечно. Влад знал это. Знал и шел вперед. Попасть в подъезд было не столько сложно, сколько долго. В такое время рабочие уже были на свои местах. Сидели в душных офисах и печатали друг для друга бесполезные бюрократические бумажки, которыми потом сами же подтирались в туалетах. А те, кто не работал, сидели дома и смотрели на насилие в прямом эфире. Владу никогда не было дано понять любовь взрослых смотреть на войну. Взрывы и выстрелы его пугали с самого детства. А вот Валеру, старшего брата, нет. Наверное, поэтому он и удобряет своим трупом землю соседней страны… Вблизи новостройки были не такими высокими, как Пазловскому казалось: всего 10 этажей. Возможно, высоты им добавляли бесчисленные антенны, что торчали во все стороны, словно иглы у ежа. Или шприцы из наркомана. Но все же, этого должно было хватить. Сбить хлипенький замок на крышу было еще проще, чем войти в дом. Миг — и Влад стоял на крыше. Он не писал никаких прощальных записок, не раздавал ценные вещи. Просто встал на краю. Закрыл глаза. Шаг — и всё. Последнее, что он чувствовал — как летит вниз. *** Удар был жутко болезненным. Влад понял, что не может двигаться. Лишь чувствовал, как кровь растекается под ним. Кажется, антенны замедлили падение. Минут через десять подъехала скорая — без сирен, без маячков. Её вызвали жители дома, чьи антенны своим телом сбил парень. Его молча погрузили внутрь. А пока Влад умирал от боли и унижения, солнце смотрело на него. Смотрело и ухмылялось.