...Руки прикосновение

Чужие руки – зло, чужие касания – грязь. Они это делают не потому, что хотят помочь, а только потому, что хотят испортить. Оставить отпечаток своего тепла на коже, наследить своей гнилью в сердце, порвать, порезать и оставить корчиться в луже из слез и мерзкого, липкого ощущения, словно множество склизких слизняков ползает внутри грудной клетки...

* * *

— Ой, у тебя крошка осталась на щеке, дай уберу. Пухлые пальцы коллеги по работе, словно в замедленной съемке, потянулись к уголку твоего рта. Мерзкие, потные руки почти дотронулись до нижней губы, как в ту же секунду раздался громкий шлепок. — Нет! Не трогай меня! На звонкую пощечину оглянулись все, кто находился в маленькой кухне офиса Ассоциации Охотников. Кофе-машина противно гудела, перемалывая черные зерна, чья-то кружка со стуком упала на ковролин, а использованный чайный пакетик с противным шлепком ударился о дно раковины. Резкая тишина обняла со спины и уткнулась носом в волосы, заставляя мурашки пробежать по оголенной шее. В ушах словно забулькала вода, настолько тебя оглушил звук собственного голоса. Ладонь жгло от удара, царапало невидимыми иглами и казалось, что фаланги пальцев покрылись тонкой коркой засохшей глины. Хотелось содрать кожу до основания кости, оголить нервы и промыть узелки сосудов под потоком горячей воды.  Гадкая ухмылка дернула его губы. Резко потянуло в туалет. Желудок кричал о том, чтобы я прочистила его, освободила от накопившегося страха и омерзения. Горький, с нотками сладости от недавно выпитого какао, ком желчи подступил к горлу. — Просто не трогай меня! Мне неприятно. Когда чьи-то ладони ложились на твои плечи или, того хуже, касались лица, тебя всегда передергивало. Хотелось тут же опуститься в ванну с чистящим средством и смыть чужое тепло с собственного тела. Это была грязь, которая противно липла к одежде, к коже, к сердцу. Это был озноб, который колол иголками душу, заставляя мозг прокручивать самые мерзкие сценарии. Чужие руки всегда оставляли после себя следы черных мыслей и оскверняющих тело желаний.   — Прошу, больше не смей ко мне прикасаться... Никогда. Ты бежала домой со всех ног. Хотелось скорее спрятаться от ужаса, от собственного «Я», которое кричало в спину: «Грязная, испорченная, использованная!» Хотелось поскорее вжаться в родные объятия, почувствовать его запах на старой, поношенной футболке, уткнуться в шею и больше не выпускать его из объятий. Ему же всегда позволялось больше, чем кому-либо. Любое касание всегда было чем-то обыденным. Чем-то настолько привычным, что никогда не ставилось под сомнение. Оно принималось как дар, как самая лучшая награда за то, что ты просто есть в его мире. Помочь вымыть волосы? Без проблем, его длинные пальцы будут мягко скользить по твоей голове, втирая в кожу его же шампунь, потому что именно им ты хотела пахнуть, когда он уезжал в долгие патрули. Подстричь тебе ногти? Он только рад, ведь тепло твоих рук обжигало его кожу сильнее, чем раскаленные брызги масла во время готовки. Нанести увлажняющий крем? Стоило попросить один раз, и теперь это его любимое занятие: гладить твои плечи, мягко размазывая запах миндаля, корицы и меда по твоему телу, сжимать большими пальцами чувствительные точки на шее, срывая с твоих губ едва уловимый стон. Ему позволялось абсолютно все. И он знал, что является единственным, кому позволено быть особенным. Он настолько изучил тебя за все эти годы, что мог понять лишь по легкому наклону головы, что сегодня тебе нужна особенная помощь. Быстро открыв входную дверь, ты кубарем ввалилась в ваш дом. Слезы катились по твоим щекам, когда Калеб вышел встретить тебя. В руках у него была кулинарная книга, видимо, хотел приготовить для тебя что-то новенькое. Ему нравилось радовать тебя, нравилось осознавать, что именно он является источником твоей улыбки. Но, видя, в каком состоянии ты была, все планы отошли на второй план. Сборник рецептов шумно упал на пол, шурша яркими страницами, а длинные ноги в милых тапочках-собачках быстро зашагали к тебе. — Что-то случилось, пипс? Тяжёлый день? — Он пытался разжать твои пальчики, чтобы забрать у тебя из рук рабочую сумку. — Нет, все в порядке. — Слезы упрямо бежали из глаз тонкими, прозрачными дорожками. — Ничего страшного, я пойду в комнату— Секунда, и широкая ладонь мягко сжала запястье твоей руки. Большой палец скользнул вниз, прощупывая твой пульс. Сине-зеленые вены проступили от его нажатия, и кровь застучала под кожей, словно маленькие молоточки. — Врешь и не краснеешь. Все как раньше, когда ты воровала кислые конфеты из моего ящика в столе. — Сиреневые глаза блеснули в свете тусклой лампы. — Выкладывай, иначе не отпущу. Шаг. Еще один. И вот уже твоя голова утунулась ему в грудь, а солёные капли вместе со следами от туши впитались в его белую кофту. — Я чувствую себя грязной, чувствую фантомные руки на своем лице, спине, шее... Я не могу, мне мерзко... Помоги мне, прошу. Ни минуты промедления. Ноги оторвались от земли, руки обвили шею, губы прижались к его губам в жадном, голодном поцелуе. Ты чувствовала, как его плечи напряглись, а сердце забилось так, словно это был мощный мотор его джета. Хотелось спрятаться, хотелось, чтобы он, словно губка, впитал все плохое из души. — Где он трогал тебя? — прозрачная ниточка слюны растянулась между вами. Шепот его ласкал твои красные от жадности уши. — Он не не успел... — с предыханием отвечала ты, когда его поцелуи опускались по твоей шее к ключицам. — Он почти коснулся, но я не дала. В два шага он добрался до дивана. Хотел было опустить на мягкие подушки, но ты так сильно вжалась в него, что пришлось самому сесть на диван, удерживая тебя на своих бедрах. Ты ластилась, требовала внимания, пыталась приклеить к себе его запах – яблок, топлива и лимонных леденцов – перекрывая душащий тебя аромат стерильного офиса. — Милая, я рядом, я никуда не уйду, — сквозь глухие поцелуи шепчет он тебе на ухо. — Я здесь, с тобой. Хочу лишь, чтобы тебе было комфортно. — С тобой мне без разницы, где я. Мой комфорт – это ты. Остальное – мелочи. Теплый, солнечный смех защекотал что-то внутри тебя. Захотелось утонуть в нем, раствориться в золоте его улыбки и ласковом голосе. — Хорошо-хорошо, можешь держаться за меня столько, сколько тебе хочется. — Сухие губы прижались к покрасневшей от смущения коже. Горячий язык собирает капельки пота и слез. — Я заберу всю твою боль себе, все твои страхи будут моими. Можешь делать со мной, что хочешь: бей, царапай, кусай, только позволь держать тебя в своих объятиях. Полустон-полукрик вырвался из твоей груди. Длинные ногти заскользили по широким плечам, оставляя алые кровоподтеки на слегка загорелой коже. Ты вжалась сильнее в его грудь. Тебе так хотелось слиться с ним, открыть его грудную клетку и спрятаться там, рядом с его бьющимся только для тебя сердцем. Слушать его стук, слушать, как этот живой мотор заставляет его кровь растекаться по венам. Хотелось утонуть в горячей алой жидкости, пропитаться ею, вплести в себя ниточки его нервов, стать с ним одним организмом, одним сосудом из любви и жажды. Его пульс успокаивал, очищал от чужого взгляда, от чужих незримых прикосновений. Он дарил покой в мыслях и в душе. Между поцелуями-укусами его шеи и губ ты прошептала: — Я ударила того парня. — Ты положила ладонь на его щеку, прямо на то место, куда несколько часов назад запечатала твою ненависть на чужом, уродливом лице. — Его рука зависла в миллиметре от моего лица. Ударила сильно, так, что рука загорелась. Дала пощечину при всех. И мне не стыдно. Взяв твою ладонь, он поднес ее к своему лицу. Провел твоими пальчиками по своим искусанным губам, размазывая ими выступившие капельки крови. Его нос коснулся твоей щеки, вдыхая запах духов и выплаканных слез. Левая ладонь легла на твои бедра, приподнимая край офисной юбки. Пальцы заскользили к тонкой резинке уже влажного от естественной смазки белья. Самый невинный жест, который мог делать только он, граничил с желанием заклеймить твое тело своим теплом. — Молодец. Моя умница. Хотел бы я быть там и защитить тебя... Рука оттянула край хлопковой ткани, а мокрый от пота лоб уткнулся в твою грудь. — Только ты можешь... прикасаться... ко мне. Шепот прерывался на стоны, голос дрожал, а белые зубы сдирали тонкую кожу с опухших от поцелуев губ. — Я знаю, милая. Знаю... Со мной можно не бояться. В следующий раз просто звони мне, не пачкай свои красивые ручки об эту гниль. Предоставь это мне. Вырвав твой стон из груди, его пальцы закружились вокруг клитора, размазывая естественную влагу по набухшему комочку нервов. Удовольствие растекалось по всему телу. Мысли покидали голову, когда его пальцы ритмично входили в тебя. Хлюпающие звуки заполняли комнату, вытесняя из твоей души всю тьму прожитого дня. Волна оргазма укрывает тебя полностью, словно кутая в плотный кокон. Поцелуи убаюкивают, а мужские пальцы продолжают медленно двигаться в тебе. — Вот и все, милая, все хорошо... Я рядом, я всегда буду рядом. Ты знала, что ему нравится быть единственным, кто может трогать тебя так. Знала, что только ему можно касаться, терзать, любить. Каждое обыденное прикосновение исцеляло, возвращало утраченную человечность. Знала, что как бы тебе не было мерзко, завтра ты спровоцируешь новую ситуацию. Вновь сделаешь так, чтобы случайное касание оставило клеймо на твоей коже. Вновь невидимые следы рук будут душить твою шею. Тебе будет грязно, тошнота будет подкатывать к горлу. Ты снова не сдержишься, снова ударишь или нагрубишь. А после вечером будешь таять в его руках, пока он будет сминать тебя в объятиях и сцеловывать каждую горькую слезинку с твоих щек... Ведь только ему позволяется трогать твоё тело. Ему и никому другому.

* * *

Его руки – тепло, его прикосновения – словно сахарная вата, прилипшая к пальцам в жаркий день. Он это делает для того, чтобы защитить, спрятать тебя от черноты и гнили окружающего мира. Он не хочет портить тебя, наоборот, помогает залечить открытые раны. Он поднимет тебя из лужи тревоги и страха, отряхнет твою юбку, наденет свою куртку на твои плечи и, взяв за руку, поведёт домой. Туда, где нет места призракам, туда, где касания теплые, а из липкого только яблочная патока на свежеиспеченном пироге...