Рыжий чёрт и его Монстр

Звук падающего тела на пол вывел меня из ступора. Его нет. Больше нет. Мясника больше нет! Если бы мог, я бы кричал от счастья — но я не мог. Дядя посмотрел на меня и чётко, без эмоций, произнёс: — Ты должен говорить с ФБР. Как только он и его люди скрылись в темноте лестницы, ведущей в подвал, я подполз к телу отца. Выстрел в голову оборвал все возможные пути спасения этого безжалостного монстра. Как только я это понял, тут же начал задаваться вопросом: «Это всё? Мама, отец… и, получается, всё? Остался только я и…» — Я сама лично пристрелю тебе голову, ещё раз услышу про разговор с ФБР! Он ребёнок, Стюарт! Нужно с кем‑то поговорить — давайте я. Я хотя бы совершеннолетняя! — услышал я знакомый голос. Боже… Натаниэла. Она жива… Я не успел увидеть сестру — упал в обморок. Вероятно, шок. Открыв глаза, я утонул в ослепительно‑ярком свете больничных ламп. Всё вокруг — приторно чистое, стерильное, чужое. Больница. Сознание ещё плавало в тумане, и потому я не сразу осознал, что происходит у дверей палаты. Там стояла моя сестра — Натаниэла — и вела ожесточённый спор с группой людей. Трое мужчин, массивных, словно гранитные изваяния, и одна женщина с выражением ледяного недовольства на лице. Сотрудники ФБР. — Пройти я вам не дам, — голос Натаниэлы звенел, как натянутая струна. — Мой брат — ребёнок. Ему семнадцать. Если вам нужен человек, который знает всё, что делал наш отец изнутри, берите меня. Я уже совершеннолетняя. Женщина скрестила руки на груди, её губы скривились в саркастической усмешке: — Мисс Веснински, ваш брат видел больше, чем вы. Это видно по его лицу. Натаниэла даже не дрогнула. — Потому что моя мать поняла: наш отец — зверь. И она взяла с собой младшего сына, чтобы спасти его. Я осталась. И знаю всё изнутри. До мельчайших деталей. Один из мужчин попытался вмешаться: — Мисс, мы понимаем, но… — Без «но», — отрезала Натаниэла, и в её голосе прозвучала сталь. — Иначе то, что вы пропустили главу мафиозной семьи Британии через границу и позволили ему убить человека, уйдёт в нужные органы. С него взятки гладки — он уже в Британии. А что будет с вами за предательство? Женщина переглянулась с коллегами. В её взгляде мелькнуло что‑то похожее на уважение — и досаду. — Мы вас поняли. Значит, поедете вы. — Дайте мне пятнадцать минут, — сказала Натаниэла, не меняя тона. — Я поговорю с братом, поставлю к нему охрану — и тогда хоть на три дня забирайте. Она резко развернулась на пятках, захлопнула дверь палаты и только тогда позволила себе выдохнуть. — Убийственно. И эти люди работают в органах, — пробормотала она, качая головой. Потом подняла глаза и увидела, что я смотрю на неё. Её лицо мгновенно смягчилось. — Боже, Нат… Всё хорошо? Где‑то болит? Я попытался улыбнуться, но губы дрожали. — Нормально. Просто… голова кружится. Она подошла ближе, присела на край кровати, взяла мою руку. Её пальцы были холодными, но прикосновение согревало. — Слушай меня, — тихо сказала она, глядя прямо в глаза. — Ты здесь в безопасности. Я не позволю им тебя тронуть. Даже если придётся сжечь эту больницу дотла. В её голосе не было ни тени шутки. Только чистая, неприкрытая решимость. — Ты уверена, что это не станет ещё одной ошибкой? — прошептал я. — Ошибки — это то, что делает нас людьми, — ответила она. — Но я не допущу, чтобы ты заплатил за них своей жизнью. За окном сгущались сумерки, окрашивая мир в багровые тона. Где‑то вдали гудели машины, а здесь, в этой белой клетке, мы были вдвоём — против целого мира. И впервые за долгое время я почувствовал: мы справимся. Потому что она была рядом. — Про всё, что с тобой было, мне сообщили, поэтому вспоминать все те семь лет не нужно. Маму я попросила перезахоронить. Она — наследница семьи Херфорд. Негоже ей лежать в песках пляжа в Калифорнии, — усмехнулась она. — Я поставлю к тебе свою помощницу. Вся эта больница ходит под моей подругой — лечение тебе окажут высококлассное. Поэтому, пожалуйста, не отказывайся от помощи. Она повернула голову: дверь палаты приоткрылась. — У меня есть свои тузы в рукавах. Мы ещё в плюс выйдем, — тихо добавила она, осторожно, как в детстве, погладила меня по голове и вышла вслед за сотрудниками ФБР, подмигнув на прощание. Дверь закрылась. Я попытался привстать. Тело сковало напряжением, где‑то вспыхнула острая боль. Откинув одеяло, я увидел сеть швов на ногах и руках. Больничная рубаха скрывала лишь туловище. Дотронулся до лица: под косметическими швами и ватой у щеки таился ожог от автомобильного прикуривателя… В этот момент в палату вошла девушка. Чёрный костюм, светлые волосы убраны в строгий хвост. — Здравствуйте, господин Веснински. Госпожа сказала, что точного времени, проведённого вами в участке ФБР, она не знает, поэтому приставила меня к вам. Я — Саманта, одна из работников госпожи Веснински. Можно называть меня просто Сэм, — представилась она. — Хорошо. Меня можно называть просто Нат. Слишком много пафоса в «господине», — усмехнулся я. Сэм хихикнула: — Хорошо, Нат, буду звать тебя так. Как твои дела? — Какие именно? Физически или ментально? — Ментально. Физическое состояние я и так вижу. Я замолчал на мгновение, взвешивая слова. В голове крутилось столько всего — страх, облегчение, недоверие, робкая надежда. Но вслух произнёс лишь: — Я… счастлив. Не нужно от кого‑то прятаться и убегать. Это вызывает радость. Сэм кивнула, её взгляд смягчился. — Понимаю. Иногда просто возможность остановиться — уже победа. Она подошла к креслу у окна, села, сложив руки на коленях. — Госпожа Натаниэла просила следить за вашим состоянием. Если что‑то понадобится — сразу говорите. Я здесь не только для охраны, но и для поддержки. Я посмотрел на неё — спокойную, собранную. В её манере держаться чувствовалась выучка, но не холодность. Что‑то человеческое, тёплое. — Спасибо, Сэм. Пока мне нужно лишь немного тишины. И, может быть, стакан воды. — Конечно. Сейчас принесу, — она встала, улыбнулась уголком губ. — И да, если захотите поговорить — я рядом. Когда она вышла, я снова откинулся на подушки. В палате стало тихо. Только тиканье часов на стене и отдалённый гул больничных коридоров. Впервые за долгие годы я почувствовал: мир не рушится. Он… перестраивается. Медленно, осторожно. Но это уже что‑то. И где‑то в глубине души я знал: Натаниэла не бросит. Она никогда не бросала. А значит, у меня есть шанс. Я провалился в сон. Мне снилось прошлое — тот самый особняк в центре города. Во сне каждый шрам на моём теле вновь оживал, пульсировал тупой болью. Когда я проснулся, перед глазами всё ещё стоял образ сестры: одна рука на моей голове, вторая сжимает пистолет, а затем — чёткий щелчок. Точно в цель. Спустя минут десять в палату вошла девушка примерно возраста Натаниэлы. Она замерла на пороге, увидев Сэм. — Извините, а вы кто? — спросила врач. — Я помощница госпожи Веснински. Её увезли на разговор в ФБР, — спокойно ответила Сэм. Врач рассмеялась: — А‑ха‑ха, серьёзно? Натали увезли в ФБР? Она же им такого наговорит, что её саму посадят! — Улыбка не сходила с её лица, пока она подходила ко мне, проверяя капельницу. — Здравствуй, Нат. Как физическое состояние? — Более‑менее, — пробормотал я. — Ого! Ты в Росомахи записался? Тебя буквально в шесть рук зашивали пару дней назад, а у тебя «более‑менее»! — Она всё ещё улыбалась, но в её взгляде читалась профессиональная сосредоточенность. — В шесть рук, серьёзно? — Серьёзней некуда. Так, дай‑ка посмотрю, как у тебя швы… Шрамы давние, сказали не трогать — работаю только с тем, что получено недавно. Как у тебя не загноилось большинство из них, я сама в шоке. — Почему должно было? — спросил я, пока врач осторожно осматривала швы. — В ранах были и пыль, и машинное масло. Тебя будто везли в багажнике. — Везли, — коротко ответил я. — А, ну тогда ладно… Так, насчёт лица: откуда ожог? Чем был нанесён? Рана — понятно, нож, это видно. А ожог? — Автомобильный прикуриватель, — произнёс я, и в памяти вновь вспыхнул жаркий, пронзительный укол боли. — Боже, как ты вообще до больницы дожил? Не семейка, а я даже не знаю что… Так, сейчас возьму некоторые препараты и вернусь. Она встала с койки, направилась к двери и буквально врезалась в группу медсестёр, столпившихся в проходе. — Девочки, руки в ноги и разошлись! — скомандовала она. — Мисс Джонс, вы сами будете осматривать этого пациента? — поинтересовалась одна из них — блондинка с аккуратно уложенной причёской. — Да, Нэнси. Ему семнадцать лет. Вы для него — старушки. Поэтому повторюсь: у нас больница полна других пациентов. Разошлись! — отрезала мисс Джонс, и дверь за ней закрылась, отсекая приглушённые перешёптывания. В палате снова стало тихо. Я закрыл глаза, пытаясь унять гул мыслей. Где‑то там, в здании ФБР, Натаниэла наверняка уже превращала допрос в спектакль. А здесь, в этой белой клетке, мисс Джонс — с её резкими командами и неожиданной заботой — становилась ещё одним звеном в цепи тех, кто не давал мне упасть. И почему‑то от этого становилось чуть легче. Проверяли и обрабатывали мои швы пару раз в день. Так прошло около пяти дней. Рядом то и дело мелькала Сэм — мы даже успели начать смотреть первый сезон «Сверхъестественного». Кошмары пока не возвращались. Я лежал, глядя в потолок, пока медсестра меняла капельницу. Вдруг дверь палаты распахнулась, и на пороге появилась Натали. Одетая с иголочки, с убийственным спокойствием на лице. — Чтобы ещё раз работать с федералами? Да никогда, — бросила она, садясь рядом. — Как ты? Есть хоть какие‑то улучшения? — У него всё «более‑менее». В вашей семье что, регенерация в крови? Могу оценить его состояние на два с половиной из пяти, — вмешалась мисс Джонс, чьё имя я узнал совсем недавно. — Это главное. Ещё хотя бы неделю побудешь в больнице, так? — спросила Натали. — Нет, я могу выписаться на этой неделе. Вставать и ходить я уже могу, — ответил я. В тот же миг мне прилетел подзатыльник. — А если что‑то случится вне дома? Ты вообще о здоровье думаешь? — в голосе сестры звучала не злость, а тревога. — Не хочу никого напрягать. — Ты никого и не напрягаешь, — мягко возразила мисс Джонс. — Всё равно, можно на этой неделе? — Ну, выписать‑то мы можем. Каждый месяц на осмотр — и где‑то через полгода будешь как новенький. С новыми шрамами, но как новенький, — улыбнулась врач. — Мира! — воскликнула Натали. — Ты хотела меня в школу отдать, да? Или я что‑то не так понял? Если я проведу тут больше времени, не успею к началу семестра, — вспомнил я недавний разговор сестры с Мирой. Я уже почти погружался в сон, когда услышал их голоса. — Серьёзно? Хочешь, чтобы он учился в старшей школе Пальметто? — голос мисс Джонс звучал удивлённо. — Откуда знаешь? — насторожилась Натали. — Да так, услышала. — Какая разница? Я бы договорилась. — Нет, Натали. Я чувствую себя хорошо. Всё будет нормально. — А если что‑то случится вне дома? Я же не переживу. Я сел ровнее, посмотрел сестре в глаза. — Не переживай. Я смогу постоять за себя. В палате повисла тишина. Натали долго смотрела на меня, будто пыталась прочесть мысли. Потом медленно кивнула. — Ладно. Но если хоть что‑то пойдёт не так — сразу звонишь. Обещаешь? — Обещаю, — я улыбнулся. — И спасибо. Мисс Джонс кашлянула, привлекая внимание. — Тогда начнём оформлять выписку. Но предупреждаю: никаких резких движений, минимум нагрузок и регулярные осмотры. Иначе сама найду вас — и в школу, и домой. Сэм, стоявшая у окна, тихо рассмеялась. — Звучит как угроза. — Это не угроза, — серьёзно ответила врач. — Это забота. Спустя пару дней я стоял у регистратуры, внимательно слушая мисс Джонс. Она давала последние наставления — скрупулёзно, с деталями, словно вбивала в мою голову каждый пункт: как обрабатывать швы, когда принимать лекарства, каких нагрузок избегать. Её голос звучал твёрдо, но в нём сквозила та особая забота, которую не спрячешь за профессиональной сдержанностью. Я кивнул, поблагодарил и развернулся. Шаг за порог больницы — и в лицо ударил тёплый ветер. Солнце слепило, будто напоминая: мир по‑прежнему яркий, даже если ты долго не замечал его красок. Перед входом стоял красный лакированный кабриолет — дерзкий, как сама Натали. Она прислонилась к машине, в джинсах и свободной кофте, и что‑то резко говорила по телефону. Заметив меня, коротко бросила собеседнику пару фраз, отключилась и скользнула на водительское сиденье. Я подошёл и сел рядом. Двигатель зарычал, и мы тронулись. Натали что‑то говорила — я видел, как двигаются её губы, как в глазах мелькают отблески солнца и решимости. Но слова до меня не доходили. В голове билась одна мысль: *обо мне заботятся. Тратят время, силы, деньги — чтобы я выжил, чтобы я встал на ноги.* Это чувство было непривычным, почти чужим. Как будто я забыл, что так бывает. — Эй, Нат, ты меня слышишь? — её голос прорвался сквозь туман. — А? Извини, задумался, — я моргнул, возвращаясь в реальность. — Хорошо, повторюсь: сейчас едем за твоими личными вещами, а потом — домой. У тебя есть пара дней на подготовку к школе. Справишься? Я посмотрел на неё. На линии её подбородка, на сжатых губах — ни тени сомнения. Она уже всё решила. Для неё это не вопрос. Это факт. — Справлюсь, — ответил я, и в этот раз слова прозвучали твёрдо. Она кивнула, чуть улыбнулась и снова перевела взгляд на дорогу. Машина мчалась вперёд, унося нас прочь от белых стен и стерильных коридоров. Впереди — не больница, не убежище, не случайное пристанище. Впереди был дом. И школа. И жизнь, которую я почти потерял. И впервые за долгое время я почувствовал: я готов её принять. Поездка за вещами прошла словно в ускоренной съёмке. Книги, учебные материалы, техника — ноутбук, телефон, наушники. Пара любимых фигурок, без которых комната казалась бы пустой. Каждая вещь — маленький осколок прежней жизни, который теперь предстояло встроить в новую реальность. Потом — дорога домой. Двухэтажный коттедж в обеспеченном дачном посёлке неподалёку от города. Тихие улицы, аккуратные газоны, запах сосен в воздухе. Здесь не было ни тени прошлого — только спокойствие, которого я так долго не знал. Разбор вещей промелькнул быстро, будто кадры сменялись один за другим: открыл сумку — сложил вещи; достал книги — расставил на полках; разложил технику — подключил к сети. Всё это заняло считанные часы, а ощущение — будто пролетела целая неделя. Опомнился я лишь за ужином. Домашние блюда — простые, тёплые, настоящие — пробуждали во мне больше эмоций, чем весь этот день. Аромат супа, хруст свежего хлеба, сладкий чай… Казалось, я забыл, как это — есть не наспех, не оглядываясь по сторонам, не прислушиваясь к каждому шороху. Поднялся наверх. Сестра была у себя — судя по приглушённому стуку клавиш, работала. Моя комната ещё не обжита, но уже казалась убежищем. Широкий подоконник манил: на нём лежала мягкая лежанка и плед, будто ждали меня с самого начала. На столе — ноутбук, телефон и кружка только что налитого чая. На стеллажах — книги и учебные материалы. За пару дней нужно изучить их все: школа элитная, требования высокие. Я всегда был хорош в учёбе, но здесь придётся постараться. Устроившись на подоконнике, открыл учебник. Прочитал пару страниц — закрыл книгу. Скучно. Всё это я уже знал наизусть. Решив отвлечься, запустил фильм. Глаза начали слипаться, мысли расплывались… И вдруг — ясно, как вспышка: *Жизнь продолжилась?* После смерти отца. После всех кошмаров. Я продолжаю дышать, пить чай, спать — и всё это не под дулом пистолета, не в ритме монотонной мысли «выжить». Да. Я в раю.