11 минут

Чан просыпается слишком  резко. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди, а в ушах — оглушительный звон. Глаза слипаются, но он резко моргает, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. Часы показывают 11:32. — Нет, нет, нет… Он подрывается с постели, как ошпаренный, и тело тут же пронзает ледяная дрожь. Куртка. Где куртка? Руки дрожат, пальцы цепляются за вешалку, но она со звоном падает на пол. — Чёрт! Выругавшись сквозь зубы, он пытается ее поднять, но она вновь падает. Он с досадой пинает ее. У него нет времени. Всё внутри сжимается в тугой, болезненный узел. Он должен успеть. Хотя бы в этот раз. Он бежит, перепрыгивая через пролеты. Лестница мелькает под ногами, ступени сливаются в сплошную чёрную полосу. "Успеть... успеть... лишь бы успеть" - собственный молящий голос в голове лишь подгоняет. Он бежит по улице, совершенно не обращая внимания на горящие от морозного воздуха легкие. Кажется, что с горячим дыханием его покидает сама жизнь. Он не останавливается. Он не должен останавливаться. Поворот — и перед ним внезапно возникает силуэт. — Осторожно! Он едва успевает отпрыгнуть, но старушка всё же взвизгивает, а её сумка с грохотом падает на тротуар рассыпая покупки по асфальту. — Простите, я… Кричит он ей, но ноги уже уносят его дальше по улице. Сердце колотится в такт шагам. "Я должен успеть… Просто успеть…" Нога неожиданно скользит по наледи. Он теряет равновесие и падает. Ладони впиваются в ледяную крошку, но он не чувствует холода и боли. Его взгляд прилипает к часам. 11:43. — Нет-нет-нет… - гул в ушах усиливается, он с силой бьет по обледенелому асфальту.  В глазах темнеет. Голова кружится так, словно он только что протаранил ею стену. Он опоздал. Снова. *** Открывая глаза, он вновь видит потолок в их комнате. Опять этот чертов день. Бесконечное повторение этих проклятых одиннадцати минут. На часах опять 11:32. — Черт! Голос срывается в хрип. Руки машинально ставят таймер и он бежит. Без куртки, ведь это лишние секунды. Он не видит дороги и просто бежит дальше.  И снова поворот и снова старушка с пакетом полным покупок. На этот раз он не уворачивается. Старушка падает с испуганным вскриком, но он лишь бормочет "простите" и мчится дальше. Ноги горят, в висках стучит кровь. Под ногами — лёд, но он удерживает равновесие, скользит, но не падает. Он должен успеть. Он обязан.  Впереди виднеется нужный поворот. Еще немного, но как назло дорогу преграждает толпа. Процессия идёт плотным потоком, люди плечом к плечу. "Откуда они все, черт возьми... " — Пропустите! Пропустите! - почти кричит он, но люди его будто не слышат. Он продирается сквозь них, локти, толчки, чьё-то возмущённое "эй!". Он не обращает на них внимания. Он проходит дальше, заветный перекресток уже рядом.  Писк таймера. 11:43. — Нет!  Кулак со всей силы врезается в стену. Боль пронзает костяшки, но он даже не чувствует её. Только пустоту и бессилие.  И вновь темнота и бесконечное ощущение беспомощности.  *** Он снова здесь. Чан открывает глаза и смотрит на электронный будильник.  11:32. Цифры на часах словно насмехаются над ним, мерцая тем же безжалостным светом, что и в прошлый раз, и в позапрошлый, и в тот самый первый, когда он ещё верил, что может что-то изменить. Сколько раз он уже просыпался в этом  проклятом часе. Уже не сосчитать, но он и не хочет. Теперь он не вскакивает. Тело обмякшее, словно свинцовое. Из него будто кто-то вырвал все кости, оставив только бесформенную массу боли. Он прижимает подушку к лицу и кричит. Его голос рвётся, срывается в хрип, но он не останавливается. Кричит, пока в лёгких не кончается воздух. Пока горло не сводит судорогой. Пока сознание не начинает расплываться от недостатка кислорода. Бессмысленно. Всё бессмысленно. Он не может изменить это. Не может спасти его. Не может даже проститься. Он проклят. Проклят переживать это чертовы 11 минут снова и снова, без возможности что-либо изменить.  “Увидимся завтра” - набатом звучит в голое его звонкий смех, “люблю тебя". Чан проклят чувствовать, как его собственное сердце разрывается на части, но никогда не перестаёт биться.   Он медленно поднимается. Движения практически механические, будто это не его тело вовсе, а лишь пустая оболочка, а где-то внутри сидит кто-то другой и дергает его за ниточки. Он надевает куртку. Пальцы не слушаются, но ему всё равно. Лестница, лестница. Морозный воздух на улице уже не обжигает легкие. Он идёт в бар. Шаги тяжёлые и безжизненные.  Первый шот. Крепкий алкоголь обжигает горло разливаясь огнем внутри. Но это ничто по сравнению с тем пожаром, что разгорается внутри.  Второй. Голова тяжелеет, мысли становятся вязкими, но боль никуда не уходит. Она просто притупляется, как старый нож, который режет медленнее, но глубже. Третий. Мир плывёт, но даже алкоголь не может стереть эти чувства внутри него. Он фокусируется на часах.  11:43. Он снова не успел.  Он опускает голову на стойку бара с глухим стуком. Его тошнит, но не от алкоголя. От собственного бессилия, от разрывающегося в груди сердца. Его тошнит от самого себя, сдавшегося в этом бесконечном цикле. *** И снова пробуждение. 11:32 на часах.  Через 11 минут его Феликса не станет. И он ничего не может сделать. Он идёт по уже заученному маршруту. На тот чертов перекресток. Медленно. Без борьбы. Без надежды. Память вспыхивает яркими кадрами, как киноплёнка, которую он не в силах остановить: Феликс, развалившийся на их потрёпанном диване, сжимает в руках геймпад, а его смех — звонкий, чуть хрипловатый — разливается по всей квартире. "Чан, давай ещё один раунд! Ну пожалуйста!" Его глаза блестят озорным огнём, а пальцы нетерпеливо барабанят по кнопкам. За окном льёт дождь, но в комнате пахнет горячим шоколадом и его духами — сладкими, с ноткой цитруса. Их долгие поцелуи перед сном, когда Феликс прижимается к нему всем телом, а его тёплые руки скользят по спине, оставляя за собой мурашки. Его губы вкусные — чуть солоноватые от следа попкорна, который они ели под фильм. "Спи, глупыш, завтра рано вставать", — шепчет он, но сам не отлипает, целуя его снова и снова, пока Чан не начинает смеяться в его рот. Феликс размахивает руками, показывая, как они будут нырять с маской где-нибудь в Тайланде. "Летом поедем на море, да? Только представь — белый песок, кокосы, и ты весь красный от солнца!" Он корчит рожицу, изображая обгоревшего Чана, а потом валяется от смеха, когда тот щекочет его в отместку. Чан помнит. Его глаза. Карие, с золотистыми искорками, которые загорались, когда он улыбался. Мерцали, когда он врал, что не съел последнюю конфету. Тускнели, когда он уставал, но всё равно не отпускал Чана, обнимая его перед сном. Живые. Такие живые, что, кажется, если приглядеться, в них можно было увидеть целый мир.  А теперь... Теперь в них только стеклянная пустота. И Чан стоит на перекрёстке, сжимая кулаки, пока крупные, горячие слёзы катятся по его щекам. Потому что эти воспоминания — всё, что у него осталось. И ни один из этих моментов уже не повторится. Он стоит, как вкопанный, и смотрит. Машина — вернее, то, что от неё осталось — поглощена огнём. Стальной каркас скручен, как бумага, стёкла выбиты, а из-под смятой крыши вырываются языки пламени, лижущие почерневший металл. Чёрный дым тянется к небу густыми клубами, смешиваясь с запахом горящей резины и бензина — едким, удушающим, въедающимся в лёгкие. Толпа зевак столпилась в отдалении — кто-то прикрывает рот ладонью, кто-то снимает на телефон, но никто не подходит ближе. Они шепчутся, переглядываются, жаждут острых ощущений, но боятся прикоснуться к этой боли. А Чан стоит. Стоит и смотрит. На пустоту, которая осталась вместо него. На разлитую по асфальту лужицу бензина, в которой отражается пламя. На осколки стекла, искрящиеся в огне, как слёзы, которые уже некому вытереть. И вдруг — тишина. Не та, что наступает после шума, а тяжёлая, густая, будто сам воздух застыл в ожидании. Он не слышит ни сирен, ни криков, ни треска огня. Только тиканье — громкое, навязчивое, будто часы в его голове отсчитывают последние секунды чего-то, что уже не вернуть. А потом… Вспышка. Огонь вздымается выше, ослепляя, и в его глазах на миг мелькает силуэт — знакомый, родной, уже такой далёкий. Рука тянется вперёд, пальцы сжимаются в пустоте… И всё. Только пепел, оседающий на его ладонях. Только холод, пронизывающий до костей. Только эта проклятая пустота… Которая больше никогда не заполнится.