Декаданс

Мир – поломанный двигатель. Тук-тук-перестук. Он не понимает своего дефекта, хоть и ощущает уже давно, что что-то не так. Тук-тук. Он несется вперед, оправдывая это прогрессом, все быстрее. Так будет лучше, так всем будет лучше, вы еще увидите. Стук-стук. Мир – перегретая машина, системы одна за другой выходят из строя, сверкают между проводов первые искорки. Тик-так. Игнорируй все. Они все хотят нам помешать. Шестеренки летят во все стороны, поршни толкают нас вперед, к дивному новому миру, скорей и скорей, поторопись, нам опаздывать нельзя. Тик-так-тик-так-тик-так. У нас встреча с концом света. Перегрев. Возгорание. Взрыв. Искусственное заменяет ествесственное, подетально и постепенно, словно доски палубы корабля Тесея. В упор глядя на камень в пустыне, вы не увидите каких-либо его передвижений ни за день, ни за месяц, даже если предварительно вам скажут, что он гарантированно перемещается. Таким же образом незаметно и естесственно растут родные дети, и неправдоподобно скоротечно – чужие. Искусственное кажется таким же естесственным, как и оригинальное естественное с тех пор, как оригинал исчез, а все, кто мог о нем вспомнить – срослись с землей. Когда больше нет тех, кто скажет фразы вроде «а вот в наше время...». Тогда должно становиться по-настоящему страшно. Вообще-то страшно должно быть уже давно. Мы легкомысленно и наивно отдаем то, что ещё вчера было на вес золота для предыдущего поколения. Это не имеет для нас никакого смысла, смена эпохи – начинаем сначала. Возможно, оригинальное не пропадает – возможно, оно уже незаметно полностью пропало из мира еще в каком-нибудь тысяча четыреста восемьдесят пятом году, или когда вывели впервые более удобную версию банана, забыв старые, или когда шариковые ручки заменили перо и чернила. И если так, то мы имеем дело не с «ествесственным и неестесственным», а с «неественным и еще более неестественным». А это в сто раз хуже. Что, если в мире не осталось ничего оригинального? Все человеческие истории это заведомо определенные сюжетные линии, изученные людьми за века до нашего рождения. Любовь, предательство, война, болезнь, потеря, семья, духовность, искусство, Бог – это существовало всегда, интересовало и волновало. Об этом говорили до нас. Об этом уже поговорили до нас. Мы лишь переигрываем те же истории в другой одежде и с помощью других декораций. Мы родились на горе. Эта самая минута – вершина всей человеческой истории. Дальше – несколько выше, потом – крах. Возможно, что-то не так пошло ещё в этом тысяча четыреста восемьдесят пятом году, и мир получил какой-то аванс – продолжил жить в долг. И это прекрасно – машина прогресса открывает перед нами новые дали, которые тянет обуздать. Это, несомненно, прекрасно, но вдруг мы ещё просто не понимаем, насколько чудовищной была эта ошибка? Может, все должно было закончиться тогда? Может, когда прогремело последнее новшество, чистое и непоколебимое в своей оригинальности, вселенная должна была мигом схлопнуться, не позволяя себе просуществовать ни секунды, ни мгновения дольше? Возможно ли, что тот момент, словно момент рождения Иисуса Христа, стал крайней точкой – максимумом, в который уткнулось все полотно реальности, перевернулось и пошло в обратную сторону? Колымага поднялась на вершину горы и продолжила свой путь, скатываясь в том же направлении, в котором и шла. Рост, подъем, развитие, движение – пик. Спуск, скатывание, распад, движение. Движение неизбежно. Под современным прогрессом скрывается лишь распад, прогресс это сопутсвующий элемент абсолютно любой деятельности. Это не признак благополучия. Вся наша реальность – обратное отражение того самого оригинального подъема. Мы – пародия на людей, живших тогда: наши картины никогда не встанут в одни ряды с их картинами, наша самая лучшая композиция будет ниже их самой худшей, самый чистый горный воздух неблагоприятней по сравнению с воздухом из их любой открытой местности. Мы испытываем лишь остаточные отголоски тех чувств, которые ощущали они. Концентрация уменьшается на глазах. Все теряет свой вкус. Мороженное не такое как в детстве. Курицы несут все меньшие по размерам яйца. Все больше детей рождаются с патологиями. В самом воздухе чувствуется фальш – с нами что-то сильно не так, и мы начинаем подозревать, что мы лишь тени. Мы тени. Мы пытаемся самоутверждаться – мы обезопасили себя, мы создали лекартсва от всех болезней, дали название каждой песчинке, снизили смертность до минимума, мы живем в тотальном комфорте, – но ничего не изменит сути. Наше время – ущербная имитация прошедших времен, и наш мир ожидает конец также скоро и безошибочно, как и тот мир – начало. Мы идем в разные стороны с одинаковой скоростью. Они – к вершине, мы – к пропасти. Это не плохо и не хорошо. Так устроены вещи, бытие не переплести, и жалеть об этом нет смысла. Страшно должно быть уже давно. Но несмотря на объективный ужас происходящего, человеку на самом деле нужно совсем немного. Мы – мелочные создания, и в этом наше счастье. Мы катимся в бездну и не можем оценить невероятную торжественность, чистую совершенность этого процесса. Существуют рамки, которые мы никогда не сумеем преодолеть – этого и не требуется. Если выйти на улицу и взглянуть на небо – мы увидим те же самые звезды, что видели наши предки тысячи лет назад. И то же солнце, слепящее и согревающее. Это утешает. Расслабься. Все схвачено.