Часть 1
28 октября 2025 г., 22:25
Шестилетний Каз громко чихнул, и мелкая пыль, казалось, отовсюду вздыбилась от этого звука. Дурацкая всё-таки была затея пойти поплавать в пруду в начале ноября: мало того, что от отца получил нагоняй, вернувшись домой насквозь продрогшим, так ещё и на следующий день грандиозно заболел.
«Но ведь минуту назад тепло было», — уверял клацающий зубами Каз, пока его самого, не слушая, кутали в сотню полотенец и отсылали его брата за фельдшером.
Теперь… теперь он лежал в постели и кашлял, громко, надрывно, до ломоты в рёбрах, а дрожавшие пальцы силились нащупать в ночной темени носовой платок с нелепым детским рисунком. Мало ему этих страданий, так ещё и в комнате он, пока не выздоровеет, оставался один: Джорди их папа забрал к себе, чтобы он ненароком не заразился, а сам, лёжа за стеной, первое время — пока сон не закуёт сознание — вслушивался в хрипящее дыхание младшего сына и стремглав приходил, только почуяв неладное.
С Джорди было веселее. Они оба плохо спали, и, пока дрёма сама к ним не наведается, тихо играли или читали приключенческие книги при тусклом свете керосиновой лампы. Теперь же с унынием Казу приходилось справляться в одиночку.
— Зато ты со мной, Говард, — уныло прокаркал мальчонка, сильнее стиснув свободной от носового платка ручонкой плюшевого пингвина.
В комнате всё ещё пахло канифолью и апельсинами: вечером папа сушил апельсиновые корки на медной решётке у очага гостиной, и аромат, казалось, заполнил собой весь дом.
Небесный атлас за окном, как назло, в эту ночь без единого облачка. Ни проследить за тем, как ленно сновали те в неизведанную даль, ни напрячь воображение, чтобы представить вместо них забавные фигуры или исполинских зверей. Даже звёзды, будто единогласно сгруппировавшись против него, скрылись из виду, исчезли в синем мареве мглы, и идея унять скуку не столь интересным занятием вроде разглядывания созвездий тут же отпадала.
Каз уже хотел было закрыть глаза и снова попытаться провалиться в сон, раз заняться совсем нечем, но сразу, как он слегка смежил веки, напрягся и вслушался, а дрёму как рукой сняло. Послышалось шлёпанье голых пяток по деревянному полу, а за ними непонятные глухие шорохи. От последнего мальчишка напряг зрение и присмотрелся во мрак, ожидая, что увидит юркнувших с одного угла на другой мышей. Папа, помнится, всегда ставил мышеловки в амбаре с зерном и под шкафами комнат, раз кошка была столь ленива, что отказывалась их ловить, а Каз всякий раз просил этого не делать.
Но когда дверь слегка отворилась, то оттуда высунулся и сам виновник шума. И это была вовсе не мышь.
— Пс-т! Каз? — громким шёпотом позвал его Джорди. — Не спишь?
Прежде чем ответить, Каз страдальчески шмыгнул носом. Благо, не так громко и по-свинячьи, как это умела делать их соседка старушка Нэн.
— Не сплю, — огрубевшим от простуды голосом отозвался он. — А ты?
Джорди глухо усмехнулся на такой невинный вопрос.
— Как я могу спать, если я стою тут, говорю с тобой, дуралей? — по-братски мягко поинтересовался он, осторожно ступая внутрь, так, дабы отец за стенкой не услышал и не заметил внезапного исчезновения старшего сына.
— Сам такой, — обиженно буркнул Каз. — Что ты тут делаешь? Папа же запретил нам спать в одной комнате.
— Из-за чего? Из-за того, что ты просто простудился? — чуть было не фыркнул Джорди в ответ на упоминание запрета. — Давай тогда сразу запечатаем тебя на каком-нибудь закрытом корабле гришей-фабрикаторов и кинем в Истиноморе. Тогда ты меня точно не заразишь.
Испуганно ахнув, Каз сжался и сильнее обнял Говарда. Покрасневший заложенный нос уткнулся в тёмный плюшевый бок пингвина, и Джорди, осознав, что перегнул палку, поспешил его успокоить.
— Эй, ну всё-всё, я же пошутил, — захохотал старший брат, несколькими беглыми шагами оказавшись у его кровати, и в освещённой лунным свечением тьме карие глаза Джорди озорно сверкнули. — Никто никуда тебя не отправит. Ты же своими соплями всех рыб заразишь. И тогда всё, никакой скумбрии на праздничный стол. Вот выздоровеешь — всегда пожалуйста.
Каз недоверчиво воззрился на него, но всё же ослабил хватку на игрушке и заставил себя успокоиться.
— А Говарда со мной пустят? — неловко полюбопытствовал он.
— Конечно, — кивнул Джорди, садясь на край его постели. — Он будет твоим… этим… пирожé! Да ещё и с медицинским образованием. Смотри, видишь? — весело прощебетал старший, ткнув пальцем в мягкий бок пингвина. — Красная повязка. Он фельдшер, как господин Брейгель. Будет лечить тебя от болезней вроде простуды.
— А тебя? Тебя пустят? — задал Каз весьма важный вопрос.
Сколько он помнил, это Джорди всегда придумывал, во что им играть, и если Каз редко мог заскучать, то только благодаря брату. К примеру, — давно, ещё когда им было по три и семь — однажды они столкнулись с новым соседом, переехавшим в их деревню из Кеттердама после нескольких лет заключения. Джорди вскоре взял брата за руку и поспешил домой. Уже в сарае они отыскали огромную коробку и, сидя там, начали разводить овсянку в холодной воде и представлять, что они преступники в тюрьме. Обращались братья друг к другу исключительно коротким «шкет» и писали из «тюрьмы» письма родным и друзьям (правда, вернувшийся с поля папа не оценил, когда сидевший в коробке Джорди встретил его громким «шкет, тебе письмо!» и кинул оттуда клочок бумаги, исписанный корявым почерком Каза).
— Не уверен, — мрачно ответил ему брат, вяло качая ногами. — Я тут нужен, помогать с хозяйством же надо. Да и ты уже не маленький, справишься же сам. Будешь главным капитаном, я назначаю.
«Капитаном», — мысленно повторил Каз с истинно-детским благоговением, уже представив себе небольшой корабль, стремящийся под лихими волнами моря в глубины неизведанного.
Но все мечты враз предательски оборвал кашель, сорвавшийся с уст грохотом, но на сей раз куда более мягким, не таким страшным, как раньше. Словно небольшая весёлая перепалка с Джорди разогнала осевшую на груди тяжесть, позволила ненадолго забыть, что он болен, что только вчера господин Брейгель, послушав его лёгкие, качал головой и хмурил кустистые брови, пока рот осуждающе кривился сквозь пышные седые усы.
Джорди, на манер фельдшера, качнул головой, чтобы после аккуратно улечься рядом с ним и укрыть одеялом, успевшим уползти с плеч.
— Ты же заразишься, — спохватился Каз, на миг вообразив, как будет недоволен их папа, если утром застанет ещё и старшего сына болезненно шмыгающим носом.
И услышал заговорщический смешок над ухом:
— Ищи плюсы: мне разрешат отсидеться неделю и ничего не делать. Даже в школу ходить не придётся. Будем вдвоём сидеть под пледом у камина и пить апельсиновый чай, — самодовольно подметил Джорди, и, вздохнув, деланно пафосно изрёк: — Это называется стратегическое заражение, Каз. Учись, пока живой.
Казу оставалось только фыркнуть и зарыться лицом в затылок Говарда.
Между ним с Джорди всего четыре года, но старший брат обожал дурачиться и делать вид, будто не просто четыре, а четыре сотни, и что он, как старший, знал куда больше и был главнее (с другой стороны, здесь и свой плюс: когда Казу было три года, к ним приехал далёкий дядюшка по маминой линии и, оставшись приглядывать за племянниками, тот нечаянно заснул медвежьим сном. Они с Джорди тогда со скуки принялись играть в крестики-нолики, но так как пергамента было очень мало, бумагу им вскоре заменили дядины лицо и лысина. Джорди, как старший, получил от отца нравоучений намного больше, особенно за то, что подал плохой пример младшему брату).
Каз тихо зевнул и поёжился. Дрёма вторгалась в сознание весьма слабо, почти неохотно, и он, не выдержав, пронзил безмолвие своим сиплым голосом:
— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он вяло, — пока я не засну. Только не страшилки.
— Не страшилки? — хмыкнул Джорди, точно удивившись. — А что тогда?
— Не знаю, — как ни в чём не бывало глухо отозвался Каз, бродя задумчивым взглядом по комнате. — Может, про приключения Говарда на подводном корабле, который ему соорудили гриши равкианского короля за военные заслуги?
— Хорошо, — на прежний вкрадчивый манер ответил старший брат. — Но только если ты закроешь глаза, будешь молча слушать и не перебивать. Без своих «а потом?», «а если бы?» и прочих хитростей.
— Обещаю, — улыбчиво проронил Каз, хоть голос, каркающий и тихий, и звучал как будто вдали.
И тогда история, сколь захватывающая, столь и по-детски абсурдная, нашла выход из бреши, прозвучала, заполнила немоту одной из тысячи ночей. Шум штормовых волн вплетался в них, как юная девица в соседнем доме вплетала пушистые нити в шерстяной шарф, и мрак индиговых небес теперь чудился мутным дном встревоженных непогодой морей. Кровать под ним отныне — никакая не постель, в которой он отлеживался из-за простуды, а самый настоящий боевой корабль, что вёл его в неисследованные миры.
Скоро Каз провалился в сон, чувствуя тёплый бок брата рядом и уносясь в свет грёз под его голос.
Быть может, утром и Джорди очнётся с заложенным носом, сгоняя пыль кашлем и глядя на сердито возвысившегося отца сквозь влажную рябь, а потом они будут сидеть и пить апельсиновый чай у камина.
Быть может, завтра свет рассечёт свинцовые облака и в их деревне будет солнце…
* * *
…но в Кеттердаме не было солнца. В Кеттердаме слух резал рокот кашля надрывного до того, что у бедолаг тех должны были разломиться рёбра. Уже не было ни трещавшего огня в камине, ни плюшевого мягкого Говарда, ни апельсинового чая — да и те, наверное, уже не помогут. Десятилетний Каз обессиленно смотрел в седой небосвод, лёжа на останках сломанного ящика. — Джорди… — чахло позвал он брата. И повернулся. Джорди лежал рядом, не уходил, никуда не уходил все эти дни. Каз боялся признать, что это вовсе не потому, что брат чувствовал ответственность и страх за него, а из-за того, что уже не мог. Джорди четырнадцать. Возможно, больше того ему не будет, как и Казу отныне не исполнится больше десяти. Доселе лёжа на спине, он приложил немало усилий, чтобы перевернуться на бок. Болезнь сковывала движения, а шея явственно чувствовала, как над ней высилась холодной сталью коса явившейся за ним Смерти (или же то последствия чумной лихорадки, жара, что сновал под дряблой кожей и жёг сотней иголок?). Джорди за ним не повторил, не смотрел на него, только неотрывно глядел на глумливо плывущие облака, точно говорившие: «а мы там, далеко, до нас болезнь не доберётся!» Каз заломил краешек рта в чахлой улыбке. Ручонка его потянулась, касаясь голых и мертвецки-холодных пальцев брата. — Давай теперь я расскажу историю? — шёпотом спросил он, уже не надеясь на ответ, не зная, услышал ли Джорди его голос сквозь агонизирующий рёв больных и собственное забвение. Каз сам не знал, не понимал, о чём рассказывал. Может, о том, как они, совсем взрослые, плыли на корабле Говарда туда, где не было чумы, где ветер на вкус как морская соль, а не болезнь и смерть. Может, о том, что они были вершителями справедливости, нашли и наказали Якоба Герцуна за то, что он исчез, не предупредив их. Может, никакой истории и не было, и Каз лишь повторял голосом, превратившимся в скрежет: «не уходи, брат, я ведь ещё не закончил историю». В Кеттердаме не было солнца. В Кеттердаме был мальчик, который уже не знал, кому можно верить.
