Стражи Эрмитажа

      Михаил Московский редко верил в совпадения.       Иногда под ними скрывался чей-то недобрый умысел, иногда — незримая рука судьбы, но Москва пережил слишком многое, чтобы закрывать на них глаза.       И именно эта внимательность к совпадениям и скорость реакции на них не в последнюю очередь позволила ему заполучить и столько времени удерживать свой статус столицы; пренебрежение ими же однажды легко, руками Петра, отняло его, смеясь. Ошибку он эту больше не повторял, был бдителен, глядел в оба, чтобы более ничего не упустить. Не всегда, конечно, но такой подход к жизни позволял ему предотвращать если не все катастрофы, то достаточно большую их часть, чтобы себя оправдывать. Немногочисленные исключения лишь подтверждали это правило.       К сожалению, сегодня, кажется, список таких недосмотренных “исключений” будет пополнен новым.       Часы на его руке завибрировали, но он, бегло глянув на имя звонившего, даже не потрудился достать свой телефон, видя имя контакта:

“Пьер Де Сенье, Париж”

      Миша сбросил прямо с часов, благодаря господа за то, что ограничил себе и всей стране звонки через мессенджеры; когда все устаканится, идеальнее отмазки, почему он так долго не отвечал, выдумать было невозможно. Парижу он ответит только если тот установит нормальный мессенджер — российский национальный, например.       В любом случае, сам Московский наговорился с ним еще утром, и разговор этот приятным назвать было сложно. Растекаясь по спинке пассажирского сиденья и откинув ее назад — Боже, храни такси бизнес-класса, — он решил еще раз прокрутить в голове утренний звонок столицы Франции, чтобы понять: могло ли такое вообще произойти?       — Добрый день, — ответил Москва несколько часов назад на рабочий телефон из дома, немного удивившись незапланированному международному звонку в выходной. — Это срочно?       Вопрос был вполне оправданным; последнее десятилетие Париж иногда звонил просто для самого факта звонка; почему-то ему казалось, что за многочасовыми неофициальными телефонными разговорами и кроется настоящая дипломатия.       — Скажите мне, месье Московский, — судя по хаосу на том конце трубки и тону, в котором слышалась неприкрытая угроза, сегодня действительно было срочно; Миша выпрямился, посерьезнел и встал на ноги, уже начиная тянуться ко второму своему телефону, чем потревожил лежавшую в его ногах Москву-реку. — Вы можете связаться сейчас с Петербургом?       — Сейчас у него отпуск; позвоните ему в понедельник, должен ответить, — расслабился Москва, выдыхая.       У Саши сейчас действительно была взята пара дней отпуска; летом не дали отдохнуть непрекращающиеся перебои со связью, экономический форум и постоянное заместительство столицы, разъезжавшего по встречам в других странах. Он попросил три дня без беспокойства, звонков и работы, и сегодня как раз шел второй — отгул был дан ему без пререканий, и, чтобы точно оградить его от внешних раздражителей, Московский распорядился за это время забрать у него и обновить все средства связи по последнему слову безопасности.       — Где он сейчас? — требовательно спросил Париж, звуча теперь еще злее.       — А вы с какой целью интересуетесь, Сенье? — поднял бровь столица России на такой напор, отпивая из своей чашки уже почти закончившийся утренний кофе и запуская заснувший за время его перерыва компьютер. — Мы сейчас не в таких отношениях, чтобы праздно делиться местоположениями своих подчиненных. Направляйте официальный запрос, и в рабочем порядке…       — Московский, fils de pute, ты можешь мне сказать, где он, — сорвался Пьер на том конце провода, и у него на фоне что-то громко упало. — Или мне на его арест ордер объявить?!       — Какой ордер? Что слу… — Москва прервался на полуслове, зацепляя взглядом на первой полосе мировых новостей новый заголовок, которого еще десять минут назад там точно не было.

В Париже ограбили Лувр – пропали императорские драгоценности Наполеона и Жозефины.

      Блять.       Крепко сжав руку с телефоном, чтобы не выругаться вслух, Москва потянулся было снова за личным телефоном, набрать Романова, но…       Саша в отпуске. Его не будет ни на одном из радаров.       — Вижу, — сказал в трубку, прокашлявшись, Москва. — Сочувствую Вам, мсье де Сенье, и желаю удачи в поисках; кража таких важных для Вашей государственной истории реликвий…       — Ta gueule, я не идиот! — ярость и паника в голосе Парижа, наверняка, приумноженные паникой и яростью узнающих новости миллионов парижан, на фоне далеких сирен полиции по его сторону трубки звучали так, что стало понятно; политкорректными формулировки из этой ситуации Михаилу не выйти. — Думаете, я забыл? Я отпустил импрессионистов, простил ему, putain, что не возвращает Да Винчи, промолчал даже, когда он ночью — в тот раз, после недели моды в девяностых, пробрался в Лувр ночью, “погулять без толпы”, но это?!..       Миша и без его объяснений понимал, в какой сейчас ситуации.       На прошлый спор России с Францией по поводу произведений искусства еще даже не успела осесть пыль. Пушкинский музей и Эрмитаж хранили в своих коллекциях сотни отобранных у Германии в годы после победы шедевров; среди них были и забранные из частных коллекций полотна кистей французских импрессионистов. Париж поднял эту дискуссию еще в начале девяностых.       Москва, тогда все еще отходящий от потрясения, признался в тот день прилюдно, перед несколькими столицами; да, трофейные экспонаты у нас есть. О чем пожалел тут же, когда француз потребовал их возвращения на Родину, а Петербург в тот же вечер, смотря на него, не моргая, расширенными зрачками и трясясь, клятвенно пообещал ему, что, если Россия решит отдать хотя бы часть его коллекций, то частью России северная столица быть перестанет и присоединится к Финляндии. Пришлось выкручиваться долгими годами пустых обещаний, прерванных звонков и слабых оправданий.       Но худшим было не это.       Худшим было то, что со времен своей молодости и вплоть до настоящего времени, Санкт-Петербург в свои нечастые встречи со столицей Франции никогда не упускал возможности посмотреть на все произведения искусства, которые только мог за день, даже если видел их уже в сотый раз. Какие-то он пытался даже купить, чтобы приподнести потом в дар Эрмитажу, что-то особо понравившееся — потом же, когда Пьер ему неизменно отказывал, отвечал, закатывая глаза, что украдет, стоит тому отвернуться.       Париж почти всегда на это только по-доброму смеялся.       Сегодня же в его голосе не слышалось ни доброты, ни смеха.       — Успокойтесь, Пьер, — сказал он, когда тараторящий голос на другом конце провода целиком перешел на быстрый, злой и едва понятный на фоне шума полицейских машин французский.       — Ne restez pas comme un pilier, bouclez le quartier! Le district! Bloquez toutes les sorties de la ville si nécessaire! — не обратил на его голос внимания Париж, раздавая, видимо, указания подчиненным. — Cherchez un russe aux cheveux bouclés avec des lunettes!       — Де Сенье, имейте совесть, я знаю французский, — начал вскипать Москва.       Надеяться на рациональность города любви сейчас было, конечно, бесполезно — его отчаяние сейчас, может, и мог бы подавить многовековой опыт того, что лучше сначала действовать, а потом уже горевать, но отчаяние жителей его города и страны от потери реликвий затекало в его кровь сверх всякой меры, и никакие слова не могли бы этого перекрыть.       — Не Вам говорить со мной о совести, когда Ваша вторая столица так удачно вне зоны действия сети, — отрезал Париж, но уже, очевидно, начиная брать себя в руки. — Ладно. Тогда просто передайте мне данные о его геолокации в данный момент, а с остальным разберемся потом. Отследите его телефон.       Миша закусил губу. Телефона у Петербурга сейчас не было.       — Нет нужды. Он сейчас недалеко, я недавно его видел; хотите, перезвоню, когда найду его?       Пожалуйста, скажи “нет”.       — Рядом, значит… — недоверчиво протянул Сенье.       — Да, — коротко подтвердил Москва, глянув в окно на соседнюю с собой башню сити “Санкт-Петербург”, и уже выбирая на компьютере билет на вылетающий из Шереметьево через полтора часа самолет.       — Мне за это ручается столица России?       Московский помедлил с ответом; его пальцы зависли над клавиатурой, не касаясь клавиш.       Мог бы Саша такое провернуть? Конечно, мог бы.       Стал бы?       — Да, я ручаюсь за это, как столица России. Ждите звонка. Удачи в расследовании, — ответил Москва Пьеру, и сбросил звонок.       В тот момент Миша действительно не мог представить себе, чтобы Романов серьезно занялся бы организацией ограбления Лувра. Шутил об этом, конечно, но само безрассудное действие такого рода определенно перерос; давно, все-таки, не мальчишка уже и последствия понимать должен.       — Приехали, — вывел его из полудремы голос водителя, который уже заглушил машину, обошел ее и открыл с Мишиной стороны. — Хорошего вечера.       Открыв глаза, покинув автомобиль и потянувшись, Москва, несмотря на то, что поездка и так была оплачена через приложение, запустил руку в карман и, не глядя, дал водителю первую попавшуюся купюру. Купюра оказалась пятитысячной, но менять ее на другую столица не стал; раз довезли так плавно, что удалось даже поспать, не просыпаясь от резких остановок и поворотов, чаевые были вполне заслуженными. Водитель, благодарно кивнув, пошел обратно в машину, а Московский, поежившись от внезапного порыва прохладного ветра, побрел в сторону парадной, задумчиво смотря себе под ноги и доставая из внутреннего кармана ключи.       А ведь, на самом деле, все сходилось.       Саша не брал так вот отпусков на пару дней, почти никогда не брал; в его привычках было скорее максимально укорачивать свои рабочие дни в периоды, когда хотелось отдохнуть, или работать из дома. Да и теперь, с высоты дня сегодняшнего — просьба вообще ничем его не беспокоить эти три дня тоже была выходящей из ряда вон.       Он ведь даже попросил не приезжать в эти выходные Москву, несмотря на то, что тот вполне мог, и не приехал сам: это было очень для него нетипично.       Заявка на новый загранпаспорт, пару месяцев назад прошедшая через Мишины системы, тоже сейчас вспомнилась, добавляя напряжения.       Ну нет.       Ну не мог он.       Не мог же?       Сбросив очередной звонок от Парижа — страшно представить, сколько тому стоили все эти звонки, на самом деле, — Московский начал всходить вверх по лестнице, с каждым новым шагом вспоминая новые и новые детали.       Шаг — а ведь пару недель назад, помнится, Романов что-то там бубнил себе под нос про то, что Эрмитажу не помешала бы новая выставка…       Еще шаг — вспомнился разговор про то, как сейчас удобнее и короче летать в Европу; начал его Саша, сосредоточенно в тот момент смотря в экран своего телефона.       Снова шаг — открытая на прошлых выходных на Сашином ноутбуке вкладка с номером в парижском Ритц. Том самом, в котором они останавливались перед всемирной выставкой, и который очень удачно выходил своими окнами на парк близ Лувра.       Его шаг по лестнице замедлился; узнавать правду хотелось все меньше и меньше.       Вот он зайдет, а квартира пуста; что тогда делать?       Конечно, они с остальным миром и так сейчас на ножах, но то больше люди; а если Петербург действительно совершил это ограбление, для мира воплощений городов это станет настоящей дипломатической катастрофой. Не развоплотят, конечно; но удар будет весьма и весьма болезненным.       И Москве перестанут верить. Если кто-то еще всерьез верил ему вообще.       Последняя ступенька, новое доказательство — уже отсюда было видно, что светлой полоски от освещенного коридора под входной дверью не было.       Москва поджал губы, поднимая руку с ключами и медленно подходя к двери.       Дверь поддалась быстро, даже как-то слишком, особенно в глазах того, кто сейчас оттягивает неизбежный момент разочарования; в квартире было темно и холодно.       — Черт! — в сердцах ударил он распахнутую входную дверь ногой.       Часы на его руке снова завибрировали, и он, расстегнув их ремешок, отбросил их на пол; Парижу сказать было нечего. Нужно было ехать во Францию и надеяться, что он найдет Сашу до того, как это сделают французские спецслужбы.       Прикрыв за собой дверь, чтобы не пугать соседей, Миша прошел в сторону кухни, поднимая контакты москвят, занимающихся операциями за границей. Бросив телефон на стол, он отошел к раковине, набрал в стакан холодной воды из-под крана и быстро осушил его, опираясь обеими руками на каменную столешницу рабочей поверхности кухни и опуская голову вниз.       Это было плохо. Даже если они перехватят Сашу где-то во Франции, подкинуть все обратно и незаметно вывезти его будет…       Почему на столешнице стоит тарелка свежих пышек?!       Подняв голову и прервав свои рассуждения, Московский уставился на пышки, широко распахнув глаза.       От них поднимался еле заметный пар.       Повернув голову, он понял, что раковина, вообще-то, завалена грязной посудой, а из приоткрытой двери в гостиную, которую было видно через коридор, виднелось слабое мерцание. Подобрав телефон со стола и боясь пока надеяться на что-то хорошее, Михаил медленно пошел в направлении гостиной. Когда он подошел вплотную, то услышал тихие звуки включенного телевизора; аккуратно раскрыв дверь, он облегченно выдохнул.       Хозяин квартиры был дома.       Лежал, подперев локтем голову, в одном только своем халате на диване, в полной темноте; перед ним был включен едва слышный телевизор, повторяющий главную мировую новость дня:

"Des sources, qui ont souhaité rester anonymes, affirment que le vol des bijoux royaux pourrait avoir été commandité…"

      — Ты дома, — выдохнул Москва, прислоняясь к стене у двери и прикрывая глаза; все обошлось.       — Ты тоже у меня дома, — без приветствия отзеркалил Петербург, не удостоив Московского даже взглядом. — А я просил трех дней в полном одиночестве.       Миша, отойдя от волны облегчения, подошел к дивану, параллельно оглядывая комнату, чтобы отринуть последние тени сомнений, но никаких картин или драгоценностей по углам заметить ему не удалось.       — И да, если ты здесь ради этого — я не грабил Лувр, — меланхолично добавил Романов. — Мое желание побыть с самим собой, в тишине, как ни странно, не несло под собой никакого корыстного мотива.       Москва подсел на диван; Саша убрал ноги и сел тоже, все еще смотря не на него, а в экран телевизора, по которому показывали облет Лувра. Он выглядел расслабленным, и, на самом деле, не особенно раздраженным его, Мишиным, приходом.       С минуту они посидели в тишине, прерываемой только французской речью из телевизора; Романов смотрел новости, а Московский — на Романова. Было немного стыдно, что он вот так вот бесцеремонно нарушил Сашин покой в его первом за последние несколько лет отгуле.

“...Le vol a eu lieu en plein jour, sous le nez des gardes ; Même certains responsables ont commencé à exprimer leur admiration pour le talent des organisateurs…”

      — А ты правда поверил в то, что это мог быть я? — губы Романова тронула легкая улыбка.       — Если честно, да. Я думаю, у тебя бы могло получиться, — признался Москва, удостоенный теперь взглядом.       Саша улыбнулся ему, и Московский подвинулся ближе, но коснуться рукой не успел — на полу коридора снова противно зажужжали часы.       — И подумал так, кстати, не я один. Собственно, это главная причина, по которой я здесь, — привстал он, доставая звонящий рабочий телефон из заднего кармана. — Вот, ответь ему. Если что, у тебя есть алиби: все утро ты был со мной на совещании и ни разу никуда не отходил.       Петербург поднял брови, но телефон быстро принял, и, сменив подлокотник, на который облокачивался до этого, на Мишино плечо, ответил, запрокидывая голову и смотря в потолок:       — Bonsoir cher ami, чем обязан?       Судя по раздавшейся на том конце провода приглушенной французской ругани, Париж был не слишком доволен потерей своего главного подозреваемого. Не желая, видимо, слушать все это словоизвержение в одиночку, Петербург включил громкую связь, чтобы Московский послушал тоже:       — …Nique ta mère, где можно было шляться пять часов? Тебе сложно было ответить на телефон раньше, mais quel pédé!..       — Следите за выражениями, месье, — осек его Москва, и Саша развернулся так, чтобы тому тоже удобно было говорить в трубку. — Вы говорите со второй столицей России.       — Cas-toi! — получил он в ответ недовольный крик.       — Если по содержательной части это все, Пьер, — решил не продолжать выслушивать плоды нервного срыва Парижа Романов. — То удачи в поисках и хорошего вечера.       — Не все, — быстро ответил все еще недовольный и дерганый Сенье, а затем удалился, видимо, от трубки, чтобы прикрикнуть на кого-то со своей стороны на французском.       Было странно слышать его таким. В обычное время он был образцом элегантности, такта и мелодичности; сейчас же обсценной лексики в его речи было больше, чем обычной.       — Так вот, — вернулся к телефону Париж. — Я не только поэтому пытался дозвониться. Хотя, не поймите неправильно, я действительно подозревал Вас, Петербург.       — Польщен, — с ухмылкой ответил Саша.       — У меня есть основания полагать, что это может быть началом серии ограблений. Более того, Францией они, скорее всего, не ограничатся.       Москва нахмурился, чувствуя, как часть напряжения возвращается в его измотанный за сегодня нервами разум; Александр же впечатлен не был:       — Ты бы узнал обо всем куда раньше, если бы установил мои… Системы безопасности.       — Это бред, антисанитария и неуважение к искусству, — пренебрежительно отмахнулся Париж. — Предложи мне еще горгулий на стражу поставить….       — А что такое? — протянул Петербург. — Я вот думаю поставить парочку на стражу сегодня ночью…       — А я тогда, пожалуй, позвоню Шерлоку Холмсу, — издевательским тоном произнес в ответ Пьер. — Va tu faire fouttre avec ces propositions.       Звонок прервался; выключив телефон, Саша бросил его куда-то в дальний конец дивана и мечтательно вздохнул.       — Надо было действительно грабить: было бы весело, — заключил он, устраиваясь поудобнее.       У Москвы дернулся глаз.       Романов взглянул на него и мягко рассмеялся, утягивая Мишины ноги на диван, себе на колени, и заставляя боком облокотиться на спинку дивана:       — Шучу, — успокоил его он, но после отвел взгляд, подтягивая Москву немного ближе. — Но я рад, что ты здесь, на самом деле. Я вообще люблю тихие вечера и думал, что мне нужно побыть одному, чтобы заткнуть мысли в своей голове; но, оказывается, иногда таким образом они становятся только громче.       Московский нашел его руку и переплел их пальцы; Петербург заметно повеселел и смягчился с того момента, как Миша только зашел, а вот сам столица, напротив, все еще пребывал в напряжении.       — А я ведь знал её; настоящую хозяйку этих драгоценностей, -— негромко продолжил вещать Петербург. — Недолго, но знал. Она жила на Лазурном берегу, давно уже не императрица по титулу, но по манере. Жаль, что мы никогда не узнаем, что бы она подумала по поводу ограбления. Быть может, она сама бы его и заказала…       — Ну, не знаю по поводу желаний мертвой императрицы, — почему-то понимать сказанное становилось все труднее и труднее, но Михаил честно старался вникать. — Но кому-то точно её корона понравилась настолько, чтобы организовать самое масштабное ограбление века.       Не помогало и то, что у него начинала болеть голова; да и сонливость от бессонной ночи за работой не отпускала его тоже.       Виски пульсировали, руки немного тряслись, а тусклый свет экрана казался слишком ярким и мешающим.       — И все-таки, как бы ни хотелось, я до такого еще не опустился. В конце концов, ты же сам знаешь, что я не большой поклонник исторических предметов в частных коллекциях, да к тому же полученных не от проверенных источников. Эрмитаж…       Москва окончательно потерялся в завихрениях его мелодичного голоса, воспринимая его теперь не как информацию, а как музыку. Сосредоточиться от зудящего внутри беспокойства он не мог, пусть даже не знал, по поводу чего сейчас беспокоится; но что-то определенно нужно было сделать.       Опасность. Но в чем?       — Эй, — прохладная ладонь, которая убрала с его лба выпавшие из основной массы волосы, ощущалась сейчас манной небесной; он прижался к ней щекой. — Что такое?       — Нужно усилить меры безопасности в Эрмитаже, — пробормотал Москва едва понятно.       — Усилены, все в порядке, — погладил пальцем его щеку Саша, разворачиваясь к нему лицом. — Я никогда не оставил бы его без охраны. Его охраняют те, у кого много лиц; кто проворнее мыши и быстрее любого вора; моя стража уже несколько веков спрятана у всех на виду, дожидаясь своего часа. Ты что, прямо так, в одном пиджаке и приехал?       — Времени собираться не было, — отмахнулся Московский, заинтересовавшись теперь другим. — А что за охранники?       — Существа со слухом острее, чем у зайцев, — Саша убрал с себя Мишины ноги, чтобы встать с кровати, и куда-то отошел. — И зубами, которые забрали уже не одну тысячу жизней. Ты ехал из аэропорта?       — И ждал там такси целую вечность; тебе следует поработать над подъездом для автотранспорта в Пулково, — проворчал столица. — А что за существа-то?       Московский повернул голову, чтобы посмотреть, куда отошел хозяин квартиры, но задержал взгляд на ворсинках ковра на полу; кажется, они шевелились, как трава на ветру.       Странно.       Ветра ведь не было.       — Хорошие существа. Верные мне, и больше никому, — Романов вернулся со стаканом воды и маленькой красной таблеткой, и протянул их Москве. — У них длинные когти, они с головы до ног покрыты густой шерстью, и видят тебя даже тогда, когда их не видишь ты. Скажи мне, чем ты думал, ожидая такси под влажным штормовым ветром в середине октября? В сезон, когда большой процент твоих жителей слегает с гриппом?       — Я думал о том, что ты взял бы из Лувра больше, если бы успел, — принял таблетку столица, ложась на диван теперь уже ровно.       Виски все еще пульсировали, а в голове будто бы перекатывался громадный цельнометаллический шар, стукаясь временами об его череп и вызывая этим волны боли. Миша приоткрыл глаза и посмотрел наверх, находя взглядом обеспокоенное Сашино лицо; потом его взгляд пополз дальше, куда-то к окну, и задержался теперь там, вглядываясь в небольшой темный силуэт и два горящих глаза.       Он попытался поднять руку, чтобы указать на это существо, и что-то прохрипеть, но сил не хватило, и он провалился в сон, закрыв глаза.

***

      Проснулся Москва посреди ночи, бодрый, полный сил, и совершенно здоровый.       А еще — готовый действовать.       Рядом ровно и размеренно посапывал Петербург, лицо которого отражало беззаботное спокойствие; надо же. Прямо сейчас, прямо в данный момент, может быть, могли грабить его драгоценный Зимний дворец, а он просто спал, как младенец, не восприняв, видимо, угрозу всерьез.       Миша выспался, и теперь в нем бурлила энергия; не долго думая, он, встав с кровати и запечатлев на лбу Романова легкий поцелуй, юркнул из комнаты в коридор, а после — на улицу.       Он чувствовал себя окрыленным и полностью в себе уверенным. Казалось, он и не идет вовсе, летит, наслаждаясь белыми ночами вокруг себя и совершенно пустым Невским проспектом под своими ботинками. Все вокруг сияло, где-то рядом вкусно пахло пышками, где-то вдалеке громко мяукали коты — Санкт-Петербург поистине был самым красивым из всех городов мира.       И ради него Москва сейчас готов был рискнуть и совершить большую глупость. Рисковать он вообще, в целом, любил и умел, пусть рисковать приходилось и редко; когда на тебе лежит груз ответственности за благосостоянии огромной страны, риск в большинстве случаев был неоправдан.       Именно поэтому, в те редкие моменты, когда риск был не только оправдан, но и необходим, Московский был готов выложиться на все сто, и потому сейчас он собирался наглядно Саше показать всю опасность, которая нависла над его городом.       Миша собирался ограбить Эрмитаж.       У него не было полного плана, было лишь одно желание — как можно ближе повторить ограбление Лувра, только в Эрмитаже; и не днем, а ночью. Искать подъемный кран ему долго не пришлось — по пути на Дворцовую площадь ему не только удалось встретить фонарщика, который собирался поменять лампу, но и разговориться с ним. Он, к большой удаче, оказался коренным москвичем, и даже без силы воплощения города согласился помочь ему с проникновением.       Окна Эрмитажа мягко светились в ночи, однако внутри не мелькнуло ни тени: все залы были пусты.       Московский внимательно осмотрел фасад и не смог поверить своей удаче — самое крайнее окно на втором этаже было приоткрыто!       — Никто, говоришь, не сможет проникнуть незамеченным, да? — усмехнулся он сам себе. — Ребята, поднимите меня как можно ближе к этому окну!       Оператор крана кивнул, и буквально через мгновение Московский уже перекидывал ногу через плоский подоконик. Помахав в благодарность своим “сообщникам” Миша, подобно супергерою, эффектно спрыгнул на деревянный пол коридора, приземляясь на одно колено и едва касаясь половиц кончиками пальцев. Выпрямившись и отряхнув свой костюм, он огляделся, впитывая в себя картины, доступные из ныне живущим только ему одному и, может быть, паре охранников — если они вообще здесь были.       Эрмитаж в ночи… Впечатлял.       Москва не раз, еще в дореволюционной России, позволял себе отправится на прогулки по пышным залам императорской резиденции, но в те времена вокруг него все время сновали люди. Нет, конечно, ему случалось проходить по этим местам и под покровом ночи, но тоже не совсем одному; это были их тайные с Петербургом свидания во времена, когда они были еще слишком смущены для того, чтобы смотреть друг другу в глаза после поцелуев украдкой, и эти коридоры не только скрывали их от всего остального мира, но и друг от друга тоже.       Тем не менее, тогда по-достоинству оценить красоту пустынных коридоров и залов мешала скудность света луны, падающего из окон, и то, что занят он был немного другими мыслями; сейчас же он, наверное, впервые остался полностью наедине с этим дворцом.       И дворец приветствовал его освещенными мягким светом коридорами, где можно было осмотреть любую деталь, и своими безграничными просторами.       И это все, конечно, было хорошо и красиво, но цель его сегодняшнего визита была другой; пока что результаты его проверки были неутешительны.       Где бродит охрана? Почему у них не сработала никакая сигнализация?       Выдохнув и смирившись с тем, что Петербург, действительно, переоценил уровень безопасности своего главного музея, Московский сосредоточился на задаче — ему необходимо было действовать быстро, пока никто ничего не заподозрил. Он побрел по длинному, совершенно одинаковому по всему своему периметру коридору, намереваясь дойти до его конца; так он лучше сориентируется, и поймет, куда идти дальше.       Но коридор не кончался. Вообще.       Красная тканевая дорожка тянулась бесконечной строкой куда-то вдаль, а мост, видный в окнах по правую Мишину руку, лишь отдалялся. Потолок над ним как будто с каждым метром становился все выше и выше, удлиняя коридор все дальше; но Москва продолжал идти, пока что не особенно об этом беспокоясь.       Он проходил мимо одну дверь за одной, и они все были такими одинаковыми, что пытаться вспомнить по ним, где он сейчас, было бы бесполезно. Он даже поразился тому, как долго идет к концу коридора, и сколько в этом совершенно неважном коридоре дверей в залы. Картины на стенах тоже казались даже не то, что незнакомыми, а просто позабытыми и оставшимися в памяти лишь в общих чертах.       “Возвращение блудного сына” он знал хорошо; правда, никогда, видимо, не замечал, что каждый из персонажей смотрит прямо на зрителя.       “Танец”... Кажется, картинам не полагалось двигаться на своих полотнах, но, вероятно, это игра света.       Иисус с “Мадонны” смотрел на него так, словно знал что-то, чего даже Москве, с его многовековой жизнью, не дано было когда-либо узнать, и жалел за это бедное воплощение столицы России.       Чем дальше Миша шел, тем ярче, казалось, становился коридор; ковровая дорожка вела его все дальше, даже и не думая завершаться.       Картины тоже становились страннее. Вот Саша Романов со скипетром и державой; вот храбрый мужчина с длинными волосами, мечом низвергающий какого-то демона; вот сам он, Москва, в костюме и с безумным блеском в глазах…       Стоп.       Миша остановился, понимая, что на стене висит зеркало.       Он приблизился к нему, рассматривая себя. Прищурившись и пригладив свои зализанные назад волосы, он улыбнулся своему отражению: может, шрамы, может, немного морщин, но ни одного седого волоска. Выглядел он в меру солидно, при этом все еще на грани с молодостью; недостаточно, чтобы его называли “молодым человеком”, но еще и не настолько плохо, чтобы уступали места в метро. Хотя, быть может, и стоило бы.       Краем глаза он увидел вдруг у себя за плечом что-то большое и темное и вскинул голову; за его спиной, оказывается, стояло огромное чучело какой-то темной птицы, сияя янтарными глазами. Может, глаза, кстати, из янтаря и были; уж больно живым казался взгляд, стекляшки так не могут.       Оглядев себя в зеркале еще раз, Московский расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и повернулся, чтобы пойти дальше. В конце коридора виднелась дверь, но была почти так же далеко, как и когда он только начинал свой путь; ну и пусть, время у него было. Может, он так охране фору дает.       Он решил бросить последний взгляд на чучело, чтобы запомнить его получше и расспросить потом Сашу, но, к своему удивлению, у окна его не обнаружил. Москва заозирался по сторонам, даже в окно выглянул, но нет — странного, почти с него ростом чучела нигде не было. Как и постамента, на котором оно стояло.       Ну не показалось же ему…       Он посмотрел в зеркало снова, но и в нем он не увидел ничего, чего не видел бы сейчас в реальности; совершенно пустой освещенный идеально коридор, и никаких экспонатов, кроме картин, вокруг. На всякий случай Миша посмотрел даже наверх, но вместо ответов обрел только новые вопросы.       Где светильники? Что освещает этот коридор?       Коридор был освещен идеально, даже как-то слишком; теней не было ни под подоконниками, ни даже под Мишиными ногами.       Новые технологии.       Или какая-то чертовщина.       Перспектива идти по маршруту дальше Москве как-то разонравилась, и он, подойдя к ближайшей двери, толкнул ее, заходя уже в куда менее освещенный зал. Светились в нем только витрины; после слишком яркого света коридора к такому сумраку пришлось привыкать.       Московский прошел вглубь помещения. В какой-то момент он начал ощущать на себе чей-то взгляд, после — мягкие, сравнимые с легким сквозняком прикосновения к плечам, шее и рукам; но у него была цель.       Целью был стеллаж в дальнем углу, большой и стеклянный. Судя по тому, что дошел к нему Михаил совершенно спокойно, лазерных детекторов в Эрмитаже не было тоже; еще один минус к его ревизорской проверке. Он провел по стеклу стеллажа пальцем, надавил на пробу; держалось-то добротно.       Вынуть или выдавить не выйдет — придется разбивать.       Да простит его Саша.       Москва замахнулся кулаком, намереваясь ударить в самый центр стеклянной панели; первый удар оставил на стекле лишь едва заметную трещинку. Он хотел ударить и второй раз, но застыл на месте; в тишине раздался отчетливый цокот копыт. Он отпрыгнул от выбранного стеллажа — который, кстати, разбивать было бы идеей так себе, ведь он был полон деликатных греческих сосудов, — и повернулся к нему спиной, пытаясь определить источник звука.       Ладно бы это был топот или крики: может, проснулась нерадивая охрана дворца, увидевшая его-таки, по камерам. Но копыта…       Что-то лязгнуло, и все стеллажи вмиг погасли; зал погрузился теперь в кромешную тьму. Единственным, что все еще служило ориентиром, было очертание массивной двери в коридор, из которого он пришел; но свет за ней более не был мягким и постоянным. Он стал больше похожим на пламя, свет факела; а может, и пожар.       Невольно визуализировав охваченный пламенем Эрмитаж, Миша поежился, а представив, что придется бежать сквозь его горячие языки, спасая шкуру этой своей инкарнации, он почти рухнул на пол; от паники его удерживало пока отсутствие дыма.       Москва и огонь никогда не были добрыми друзьями.       Дверь в коридор распахнулась сама по себе, как будто кто-то с силой толкнул ее с той стороны, но о стену не ударилась; зато в помещение зашел кто-то, держащий в руке горящие факелы, что доказывало, что источником света был не пожар. Михаил неровно выдохнул, хотя, по ощущениям, в помещении становилось все жарче и жарче.       — Этот дворец полон ценных для истории Российского государства реликвий, — строго сказал он зашедшему, стараясь не смотреть на то, как языки пламени облизывают кончик факелов и не поддаваться своему давнему страху. — Погасите пламя.       Фигура не впечатлилась его речи, но факелы все же немного опустила, освещая теперь не стену рядом, а себя; и это оказалось не тем, чего ожидал Миша. Золотые отблески пламени освещали лик прекрасной девушки, смотрящей на столицу России с холодом во взгляде. Сначала самым странным в ней показалось ее одеяние: оно было было белоснежным, совершенно не подходящим для недружелюбного климата Санкт-Петербурга.       Но затем она повернула свое лицо в сторону, и у Москвы отвисла челюсть.       У нее было еще одно. Точно такое же, что и до этого, но покрытое морщинами и обрамленное седыми волосами. Теперь на него смотрела старуха; смотрела так же безэмоционально, как до нее смотрело лицо первое. Миша попятился, встречая спиной холодную и, почему-то, мягкую стену.

Я никогда не оставил бы его без охраны. Его охраняют те, у кого много лиц. — Вспомнились ему Сашины слова о стражах Зимнего дворца.

      Он не шутил.       Девушка (или бабушка?) повернула свою голову снова, и Московский судорожно сглотнул, встречаясь взглядом уже с третьим лицом; теперь пламя освещало лицо смотрящего на него ребенка.       Кажется, Петербург дал ему что-то покрепче таблеток от головы перед сном.       Если под веществами он тоже видел такое, неудивительно, почему в девяностые он так часто начинал беседовать с микроволновками, пространно отвечая на их мычание.       Из коридора за существом с факелами все еще раздавался цокот копыт, и теперь стало слышно, что он неумолимо приближался. Причем очень и очень быстро.

Кто проворнее мыши и быстрее любого вора, — продолжили вспоминаться слова Романова; видимо, обладатель копыт как раз и был этой самой скоростью.

      Погибать так быстро и глупо Миша готов не был и на негнущихся ногах, не отводя взгляда от существа у входа в коридор, быстро пошел вдоль стены туда, где, как он помнил, должна была быть дверь. И она, к его счастью, там действительно нашлась; вспотевшая от страха ладонь коснулась ручки, и он с силой потянул за нее, спиной заходя в другой зал и закрывая за собой массивную дубовую конструкцию. Первым делом он подтащил к закрытой теперь двери стул, на котором днем сидели смотрители, и подпер им со своей стороны ручку.       Потому что, конечно, древних мифических существ, которые были явно старше и Москвы, и всей Европы, определенно остановит эта дубовая дверь.       Чего они еще могут бояться, кроме как пары сантиметров дерева?       — Да, теперь я определенно в безопасности, — нервно хохотнул он, слыша, как цокот затих, и отходя от двери спиной.       Действительно.       Раз существовали воплощения городов и рек, почему бы не существовать и чертовым трехлицым женщинам, правда?       Под его ногой скрипнула половица, и в до этого совершенно тихом и темном зале начались, нарастая, шипение и клекот.

Существа со слухом острее, чем у зайцев…

      Москва выдохнул, выпрямляясь и опирая руки о свои бока, чтобы немного успокоиться.       Ну, эти стражи не должны были быть страшными. От того, что они его услышат, он не умрет.       Наконец, он обернулся в центр зала; прямо посередине, на все том же постаменте, что был в коридоре, было то же самое чучело. Теперь, правда, птицу оно напоминало меньше; приподнятая из-под крыльев голова казалась человеческой. Возможно, следовало ходить в Эрмитаж с Петербургом чуть чаще, и он знал бы, что это такое, и откуда привезено. Вполне милая птичка; выглядит, как что-то, что слепили бы греки.       Он пошел по залу дальше, намереваясь понять, через какую дверь он может побыстрее покинуть это место; вот только половица под его ногами у самой двери с бледно-зеленой табличкой “Выход” скрипнула снова, пуще прежнего, и Москва чисто инстинктивно обернулся на снова поднимающееся шипение…       И не зря.       “Чучело милой птички”, которое он обогнул, чтобы дойти до двери в противоположной стене и которое должно было сейчас быть к нему спиной, смотрело на него снова.       И на этот раз голова была вынута из крыльев совсем, показывая в тусклом свете окна искаженное яростью лицо. Во рту блеснули острые клыки, под крыльями — острые когти.

Существа со слухом острее, чем у зайцев и зубами, которые забрали уже не одну тысячу жизней. У них длинные когти, они с головы до ног покрыты густой шерстью, и видят тебя даже тогда, когда их не видишь ты.

      Гарпии.       Эрмитаж охраняли Гарпии.       Москва пулей покинул зал, подпирая своей спиной дверь с другой стороны и слыша, как подлетевшая спустя всего секунду гарпия со злобным и обиженным клокотанием царапает своими длинными когтями дверь с другой стороны.       Ну да, чего бы в Эрмитаже не быть гарпиям? Саша, наверное, просто забыл когда-то похвастаться ему такой незначительной обновкой.       Голова шла кругом, а адреналин в Мише полыхал пуще факелов у женщины из первого зала; надо было выбираться.       Выбираться прямо сейчас, и извиниться перед Романовым за то, что даже на секунду усомнился в его способностях подбирать охрану своим сокровищам.       — Заблудился? — раздался чудесный, родной и знакомый голос из центра этого нового зала; после цокота, шипения и скреженов он казался божественной музыкой.       Свет в зале включился, и не такой яркий, как был в коридоре, а правильный; в меру. Зажмурившийся у двери Миша открыл глаза, не веря в чудесное спасение, но оно, судя по всему, все же пришло к нему в последний момент, награждая за годы самоотверженного труда на благо людей.       В центре зала, за каким-то крупным экспонатом, стоял Саша, приветливо ему улыбаясь.       — Ночной променад по сердцу культурной столицы? — спросил он непринужденно, как будто его охрана только что не пыталась выцарапать Москве глаза.       — Я… — от облегчения Миша почти заплакал, оседая по двери на пол. — Я думал, мне конец.       — Такой конец ждет каждого, кто посмеет даже помыслить об ограблении этого места, — размеренно, почти медитативно утвердил Петербург, поправляя ворот рубашки. — Даже тебя, если снова попробуешь выкинуть что-то подобное.       — Откуда ты достал их всех? — начал потихоньку приходить в себя Москва. — Почему я не знал о том, что они есть?       — Это же элементарно, — наклонил голову Александр, поправляя представленные на стенде сбоку от него лук и колчан. — Они точно такие же мифические существа, как и мы с тобой.       — Мы города, — встал на ноги Москва, опасливо оборачиваясь на дверь за собой. — Города существуют. Гарпии — нет.       — Как скажешь, милый, — согласился Петербург.       — Пойдем домой, — устало попросил Московский, протягивая руку.       Его мутило. Было жарко. Фантомные прикосновения возобновились.       Он просто хотел, чтобы все снова стало просто и понятно.       Петербург взял со стенда лук, проверяя натяжение тетивы, а затем — одну единственную стрелу из колчана.       — Это зачем? — поинтересовался Москва, подходя ближе. — Защищаться от них в коридоре?       — Зачем мне защищаться? — спросил Саша буднично, не двигаясь с места. — Я в своем дворце. Я не нарушитель.       Он начал было двигаться, чтобы выйти из-за своей тумбы и подойти к Московскому, но старый цокот послышался снова — и совсем, совсем близко. Москва метнулся к Романову — надо было схватить его руку и бежать без оглядки, пока этот чертов дворец не скроется за горизонтом. Цокот был уже будто бы в этой комнате, гулко отражаясь от стен и затихая где-то в высоте потолка, и Михаил рванул последние метры до Петербурга, чтобы побежать вместе, но…       — Нарушитель здесь один, Миша, — отчитывая его, как отчитывают первоклашек, сказал Александр застывшей столице и натягивая лук. — Он ворвался в мой дворец без приглашения и повредил мою экспозицию.       Нижняя половина тела, не видная до этого, у Саши была лошадиной.       Петербург был кентавром, направлявшим на него теперь свою стрелу.       В этот же момент сдалась дверь из комнаты с гарпией, и та влетела в зал, садясь на стену под потолком и явно прицеливаясь; бежать теперь было некуда.       — Но я же ничего не взял! — всхлипнул Москва.       — Покойся с миром, — холодно ответил Александр, кивком указывая гарпии атаковать.       В следующую секунду Мишину грудь начали драть острые когти, и из нее хлынула горячая алая кровь.

***

      — Нет, Фонтанка! Брысь! — прикрикнул на кого-то Саша, и когти гарпии, раздиравшие плоть Москвы, исчезли в один миг, как и фантомные касания.       Виски гудели, а горло совершенно отказывалось кооперировать.       Бежать надо.       Михаил резко сел, сразу же поплатившись за это закружившейся головой, но крепкие руки, оказавшиеся на плечах, помогли ему не упасть на пол лицом вниз, и удержали в сидячем положении.       — Лежи. Даже столицы так быстро от лихорадки не отходят.       Распахнув глаза, Миша обнаружил себя потным, разгоряченным и сидящим на диване в Сашиной гостиной. Посмотрев на Петербург, стоящий прямо перед ним, первым делом он решил проверить самое главное, и посмотрел вниз.       Снизу на него посмотрели прекрасные, потрясающие, а главное — две Сашины ноги. Он резко обнял их, не слишком прилично прижимая голову к нижней части живота, о чем возвестил удивленный вздох откуда-то сверху.       — Ноги… — почти мечтательно протянул он. — У тебя потрясающие ноги.       — Мне кажется, нужно достать еще жаропонижающего.       Что там Романову кажется, Мише сейчас было совершенно все равно. Убедившись, что перед ним не кентавр, он послушно лег обратно, принимая без пререканий еще одну таблетку и прикрыл глаза.       Сон. Он просто бредил.       Как же хорошо было знать, что это просто сон.       На его грудь забралось что-то небольшое и пушистое; он, не глядя, начал гладить знакомую кошку:       — Привет, Нева.       — Не угадал, — сказал ему Петербург откуда-то сбоку.       С дальнего края на его ногу ступили еще две пары лап; со спинки дивана почти на лицо скатился еще один комок меха.       — Что это? — просипел он.       — Моя храбрая стража, — отозвался Романов.       Миша снова сел, из-за чего все, кто успел занять на нем место выше талии, скатились в ноги с недовольным мяуканьем. Приоткрыв глаза, он увидел на своих коленях целое озеро серой шерсти.       — Я не понимаю, — признался он честно, из-за болезни неспособный понять сказанное сам.       — Я же говорил. Проворные и быстрые, у всех на виду; хороший слух и когти с зубами, спасшие мне Эрмитаж не от одной тысячи мышей. Или ты думал, что остальные свои реки я прячу в шкафу?       Из кучи серой шерсти в ответ на Мишино поглаживание выглянули серые ушки и голубые глаза, затем, из другой части кучи — зеленые. Серое озеро обрело несколько торчащих во все стороны хвостов.       — Фонтанка, Мойка, канал Грибоедова и большая с малой Невки живут жизнью Эрмитажных котов не первый век; если кто-то попытается вынести что-то без моего ведома, они проследуют за вором и предупредят Неву, Нева — меня или любого, кого найдет. Я предлагал когда-то Пьеру похожую схему, но он слишком трясется о Сене, чтобы нагружать ее хоть чем-нибудь.       Один из котов, до этого пристальнее остальных смотревший на столицу, вскочил вдруг на его плечи, больно впиваясь в них когтями.       — Мойка, и ты туда же? — закатил глаза Саша, снимая кота с Московского. — Дайте ему выздороветь.       — Маленькие гарпии, — понял, наконец, все Москва.       Эрмитаж действительно находился под защитой.       Беспокоиться было не о чем.