Глас
14 декабря 2025 г., 22:01
Едва закатом запылало небо, едва лик Хорса скрылся за снежными шапками гор, как шумные волны Амура разбились о нос лодки. Худой мужчина налегал на вёсла, настороженно оглядывая округу. За его щуплыми плечами, пытаясь укрыться от ледяного ветра и чужих взоров, ютились девки. Одна из них держала на руках младенца. Ребёнок куксился во сне, поджимал ножки.
— Просыпается, — прошептала мать. — Истр, его покормить да сызнова сонных капель дать?
— Нет, — осёк мужчина, сильнее налегая на весло. — Я говорил уже, что капли оные сына твоего погубить могут. Одно дело со смертушкой якшаться, когда за спиной ариманы бродят, а коли к своим прорвались, то зазря дитя травить не надобно.
— Как скажешь, батюшка, — прошептала женщина, укрывая младенца от ветра.
Молодки шептались. Истр не вникал в их разговоры. Сейчас было важно доплыть до Кинсая и не получить в спину аримийской стрелы. Четверо суток скитаний по лесам и болотам наперегонки со смертью откликались болью во всём теле и истощением. Неужели всё позади?
Из-за сизых еловых лап проступали бока смотровых башен и острые деревянные крыши. Белокаменная крепость великаном высилась над быстрой рекой, хмуро взирая на выволоченные на берег лодьи. Истр рассматривал крепость, словно видел впервые — сколько стати в неприступной обители, сколько силы в зубастых бойницах. Подплывать ближе было опасно: Истр помнил о аримийском отряде, усевшемся на противоположном берегу. Матерь учила тому, что осторожность не бывает лишней. Посему Истр спрыгнул в воду, выволок лодку на берег.
— Дальше пешком, — прохрипел он, отжимая штанины.
— Как скажешь, — пролепетали девки, выходя на берег.
До крепости шли молча, лишь младенчик то плакал, то причмокивал мамкиной грудью. Всё было как в тумане. Истр шёл через силу, дрожа от холода. Сейчас, чувствуя дыхание Мары в спину, он думал о своём учителе — о Родославе. Что бы сказала мати, увидев его? Похвалила за мужество и смекалку? Нет. Это же Родослава. Такая же величественная и холодная, как эта белокаменная крепость.
— Стой! — громогласно пробасил дружинник, коего Истр даже не заметил. — Кто такие?
— К Истиславу, — растрескавшиеся губы саднили, голос застревал в пересохшей глотке, — веди… немедля.
— Как же, — недобро ухмыльнулся страж, подходя ближе. — Прям сразу к князю? Недурно.
— Я Истр, — вновь прохрипел наворопник, косясь на перепуганных баб.
— Какое мне дело до твого имени, — страж сплюнул на землю. Поднёс к лицу Истра факел, смерил взглядом.
— Эй! — от топота копыт по земле пробежала дрожь. Хриплый голос заставил стража выпрямиться. — Что у тебя?
— Скитальцы, батюшка, — поспешил доложить дружинник.
Всадник натянул поводья, всмотрелся в щетинистое худощавое лицо.
— Боги всемогущие, — прохрипел он. — Истр?
— Здравия тебе, Ставр Богданович. Воротился я… припозднился малость.
— Не мудрено, — ухмыльнулся Ставр, разглядывая чумазых молодок.
***
— Раз, два, — шёпот был настолько тих, что ветер легко заглушал девичий голос, — четыре… там ещё три. Худо дело. Пальцы впились в кору, жилистые руки обхватили ствол. Радмила осторожно переступала с ветки на ветку, неслышно и легко, словно белка. Пригнувшись, держась в тени еловых лап, поспешила к означенному месту. Радмила думала о кострах, что хорошо были видны с верхушки ели. Маленькие огоньки в дали — скольких воинов они обогревали? Пару десятков или сотен? Снова грядёт бой? За спиной послышалось шуршание, лёгкая поступь по тонкой корочке льда. Радмила замедлилась, дожидаясь спутника. Сгущающиеся сумерки размывали очертания, но лучнице был хорошо знаком этот силуэт. — Ты тоже их видел? — шепнула она. — Не токмо их, — Марун обхватил плечи подруги, увлекая её к поваленному дереву. — Схоронись. Радмила скривилась от недовольства, но повиновалась. Перепрыгнув широкий ствол, легла на землю. Марун опустился рядом, приподнимаясь на локте и едва выглядывая из-под еловой лапы. Радмила высунулась из-за укрытия — ничего. Сумрак, множество теней. В отдаленье ухал филин. Сырость и холод леса, запах земли и перегноя. Ничего больше. Лучница посмотрела на друга — он был явно встревожен, хмурил смоляные брови, вглядывался во тьму. Радмила не задавала вопросов, лежала недвижно. Надавать Маруну оплеух она всегда успеет, а вот лишняя настороженность не помешает. Особенно вблизи аримийского отряда. Едва уловимый шорох заставил лучницу пригнуться. Полагаясь на слух, она пыталась понять, кто идёт по их следам. Шаги были лёгкими, неспешными. Листва и веточки едва слышно приминались — шедший не обладал большим весом. Ни тяжёлого дыхания, ни позвякивания металла, ни топота копыт — гость был один и безоружен. Женщина или ребёнок? Время сбора грибов давным-давно прошло, для охоты уже слишком темно, а все селения в округе разорены. Кто же это? Кто мог в одиночку идти по тёмному лесу налегке? И зачем от него прятаться? Радмила подняла взгляд на Маруна, надеясь хотя бы на знак. Марун, не дыша, наблюдал за гостем. Тревога сдавливала сердце, недоброе предчувствие холодком сжимало затылок. По лесу шла женщина. Высокая, худая. Шла неспешно, одна. Из одежды только платье. Тёмный подол полз по припорошенной снегом земле. Прямая спина, распущенные волосы. В таком наряде долго в холодном лесу не погуляешь. Но женщина шла спокойно, расправив плечи, подняв голову. Она не дрожала, не оглядывалась, не звала на помощь. Марун не обладал даром, коим обладала мать, но хорошо чувствовал силу Богов, как светлую, так и несущую смерть. Эта женщина не была человеком. Шлейф хлада тянулся за ней из самой Нави, отчаяние и боль чувствовались кожей. Марун понимал, что она знает о их присутствии, посему старался не дышать и не думать. Женщина остановилась, подняла взор к небу. Вытянув руку к безмолвной тёмной сварге, замерла, словно обращаясь к кому-то незримому. Марун не стал ждать лучшего момента, подал знак Радмиле и тихо пополз прочь. Они ползли до тех пор, пока чувство страха не стихло. Наворопник выпрямился и перешёл на бег. Не задавая вопросов, не отставая, Радмила следовала за ним. Марун бежал к поляне, где должна была ждать Умила. Бежал и думал о загадочной гостье леса. О том, как неестественно бела её кожа, как легка поступь, насколько нечеловечески движения. Что за лихо, помимо ариман, ниспослали на них Боги? Как с этим лихом бороться? Образ женщины из мыслей воплотился в нескольких шагах, отчего Марун встал как вкопанный. За спиной тихо выругалась Радмила. Наворопник смотрел на женщину, протягивающую руки к небу. Снова он чувствовал ток неведомой силы, снова холод Нави касался ног. Не сразу Марун осознал, что эта женщина отличается от той, что видел в лесу — боевая одежда, тул на бедре, за спиной налучье. — Умила, — низкий голос Радмилы звучал обеспокоенно, раздраженно. — Что у тебя? Марун тяжело вздохнул, медленно направился к Умиле. — Сотни ариман уже не пугают, — ответила омуженка, рассматривая темнеющее небо. — Сама смерть ступает за нами. — Чего? — лучница, нахмурилась, скрестила на груди руки. — А можно так, дабы мне тоже было понятно? — Та баба в лесу, — заговорил Марун, — она не баба. — Мужик, стало быть, — раздражённо огрызнулась Радмила. — Не человек, — поправился Марун. — Нежить. — Запечатанная смерть, — проронила Умила. — Мда, — фыркнула лучница. — Значится, отряды аримийские, что в лесу сидят, то пустое. К утру подтянутся под стены наши. Явно не на пироги наведаются. То не беда, а баба в лесу — оно, конечно, страшно. Умила перевела взгляд на подругу, нахмурилась: — Надобно всех упредить. — Ну, не лишним оно будет. Ариманы к крепости идут, — рыкнула Радмила. — Мати в крепости нет, — Марун сжал лямку сумы, — подсобить нам с нечистой некому. — Придётся самим управиться, — Умила повернулась спиной к брату и зашагала к крепости. Радмилу вся эта непонятка с бабой и странным поведением друзей чудовищно злила и пугала. — Сызнова загадки да взгляды, вздохи да слова непонятные. Отчего нельзя объяснить всё толком? По-человечески объяснить? — бурчала лучница, следуя на Умилой. — Богами целованные, как вы допекли, токмо знали бы. Сил нету выносить вас. Один другого малохольней. — Не бурчи, Радмилка, — улыбнулась Умила и прибавила шаг. Лучница перешла на бег. Из мыслей всё никак не уходил образ высокой женщины в красном платье. Образ чуждый, опасный.***
Свет факелов скользил по хрупким плечам, золотил узоры на складках красного платья. Дрожа, отражался в чёрных глазах. Женщина стояла недвижно, расправив плечи, устремив взор в ночное небо. Юинг натянул поводья, рассматривая призрачное видение. Она ждала его, взирая со стены острога, словно древняя Богиня. — Господин, — тихо позвал Хао. Женщина грациозно накинула на голову капюшон и скрылась за бойницами. — Идём, — прохрипел начальник тайной службы, высылая коня вперёд. Ворота острога отворились, впуская господина. Воины встречали его, склонив головы в почтении. Свет множества факелов освещал возведённые строения, восстановленную крепостную башню. В Ерге царил порядок, строгая дисциплина — Хонг хорошо постарался, не дал расслабиться воинам в отсутствие господина. Спрыгнув с коня, Юинг бросил поводья в руки слуги и поспешил в бывшую гридню. Сердце колотилось, словно хотело покинуть грудную клетку. Бесчувственный, хладнокровный начальник тайной службы императора дрожал, словно нашкодивший ребёнок. В пару прыжков преодолев лестницу, Юинг подошёл к двери, опасливо толкнул её. Свет сотен свеч больно ударил по глазам, ослепляя. Юинг закрыл за собой дверь, щурясь, пытаясь привыкнуть к свету. Она стояла в дальнем углу, наблюдала, не проронив ни звука. Боясь сделать шаг, Юинг, вытянул из-под рукава свёрток бумаги, словно гарант свободы и жизни. Чёрные письмена покрывали бумагу, поблёскивая в свете пламени. Юинг поднёс письмо ближе к свече. Дрожащий огненный язык жадно лизнул секретное послание, разрастаясь. Начальник тайной службы положил горящее письмо в глиняное блюдо. — Ваше Величество, зачем вы приехали? — прохрипел он. Женщина медленно опустила капюшон. Тонкие черты её лица Юинг успел позабыть, оттого неосознанно подошёл ближе, рассматривая. В чёрных глазах отражалась грусть, выбеленная кожа вступала в резкий контраст с вороными волосами. Тонкие губы изогнулись в улыбке. — Здравствуй, брат мой. Как давно тебя не видела, — женщина коснулась его щеки, провела нежно. Юинг отпрянул от её рук, рухнул на колени, дрожа всем телом. — Ваше Величество, — заговорил он, не смея смотреть на госпожу, — простите мою дерзость. Ваше появление столь неожиданно, что до сих пор кажется сном. Ваше Величество… — Яньянь, — перебила госпожа. Придерживая складки платья, опустилась подле него. — Называй меня по имени, мой дорогой Юинг. И не опускай взор. Юингу стоило усилий вновь посмотреть ей в глаза. Лишения и насмешки всплыли из детства, возродив в душе боль и былые обиды. В них были повинны все — отец, старшие сёстры и их мать, но только не Яньянь. — Какой же я вам брат, госпожа? — скривился он, пытаясь выдержать взгляд бывшей императрицы. — Родной, — госпожа нежно улыбнулась. — Ты же знаешь, мой дорогой, что я признала тебя братом, как только узнала о твоём существовании. Злоба моей матери — лишь порождение ревности, а сёстры просто не хотят делить с тобой наследство. Отец слишком слаб, чтобы сопротивляться им. Мои чувства не зависят ни от чьих суждений, я вижу в тебе родную кровь. Ты мой единственный брат и очень дорог мне. Юинг склонил голову перед матерью наследного принца, её речи бередили сердце. Что-то давно забытое вспыхивало в душе, разливаясь горечью и надеждой. Руки Яньянь заскользили по его волосам, утешая, отгоняя косые взоры прошлого, даря тепло. — Сила твоего духа меня всегда поражала, — говорила госпожа, прижимая Юинга к груди, поглаживая его, словно ребёнка. — Ты добился небывалых высот. Ты правая рука Императора и, как оказалось, великий воин. Слыхала, что тебе удалось с лёгкостью взять эту крепость и многие поселения степных народов. Гордость моя безмерна. С трудом заставив себя вырваться из плена сестринских ласк, Юинг выпрямился, всмотрелся в глаза Яньянь. — Вряд ли вы проделали столь долгий и опасный путь ради того, чтобы похвалить меня за заслуги перед империей. Яньянь улыбнулась, слегка наклонив голову: — Моё желание говорить с тобой о делах государственных не исключает возможности оценить твои таланты. — Государственных делах? — Самообладание медленно возвращалось к Юингу, морок рассеивался, давая мыслить здраво. — Что же вы задумали, госпожа Яньянь? Яньянь выпрямилась, отошла от брата, всматриваясь в пламя свечей. Собираясь с мыслями, госпожа нервно прокручивала перстень на пальце. Путь на самом деле был опасен, а её нахождение в захваченном тархтарском остроге может расцениваться императором как заговор. Если император об этом узнает. Но выбора у принцессы не было. — Он забрал у меня сына, — голос госпожи дрожал. — Юинг, этот старый тиран не позволяет мне даже видеть Вэньшуну, говорить с ним, дарить подарки. Наш отец слишком дорожит своей должностью и ужасно боится её потерять, чтобы пытаться заступиться за меня. Илейлан считает меня виновной в казни её мужа и сына, она не станет помогать. Хэхань увлечена завоеваниями и расширением своей провинции. Они боятся гнева Ши-цзуна. — Что же вы хотите от меня? — ухмыльнулся Юинг, поднимаясь с колен. Детские мечты о семье и заботе близких рассыпались, словно песочный замок. Сестринская любовь вспыхнула не просто так, отчего становилось больно и тошно. — Я хочу заставить Ши-цзуна отречься от престола, — заявила Яньянь. Мороз пробежал по коже, заставив поёжиться. Юинг оглянулся на дверь, словно пытался узреть за ней шпиона. — За такие слова вас ждет виселица, — заговорил он, понизив голос. — А ваше желание несбыточно. — Неужели? — прошептала сестра. — Война с Тархтарией затягивается, не так ли? — Мы прикладываем все силы, чтобы ускорить наступление… — А надо ли? — прищурилась Яньянь. — Это Ши-цзун спешит. А вот мне спешка не нужна. — Почему? — Юинг не понимал сестру. — Скоро ударят морозы, и ваша армия прекратит наступление. Вы усядетесь в своих крепостях, а кормить вас будет народ. Провинции беднеют с каждым днём, всех молодых мужчин забирают из семей для пополнения рядов армии. Ши-цзун трясёт карманы знати, заставляя вкладываться в вооружение. Недовольство растёт во всех слоях общества. Теперь мир с Тархтарией кажется более выгодным, чем безуспешная война за плодородные земли. — Яньянь, — перебил Юинг, — всё не настолько критично, как вы говорите. Недовольства есть, но этого мало для свержения. — Конечно, мало, — улыбнулась госпожа. — Пока мало. Войне следует затянуться ещё дольше. Нам нужно время, чтобы обрасти союзниками. Стоит поспособствовать неудачам Бея и Муна. Нужно убрать старую знать и возвести новую. Понять, что преследует каждый из возможных союзников, и помочь добиться желаемого. Для Юинга слова сестры не звучали убедительно, но за время службы он смог выработать хладнокровие и терпение. Начальник тайной службы никогда не отбрасывал идеи, кажущиеся несостоятельными, не продумав их до конца. Как показывала жизнь, из любой ситуации умеючи можно извлечь выгоду. Посему Юинг решил развить мысль сестры, дабы нащупать ту самую выгоду. — Яньянь, Ши-цзун хоть и стар, но всё же является мудрым и опытным правителем. До войны я занимался воспитанием вашего сына — он не сможет стать сильным императором. Сколько бы я ни бился, но в характере наследного принца нет задатков правителя или полководца. Ему бы родиться монахом или музыкантом… — Ему не надо быть правителем или полководцем, — перебила госпожа, резко развернувшись к брату. Жемчужные нити качнулись на заколках, блеснув перламутровыми боками. — Все необходимые качества есть во мне. Я буду регентом при наследном принце. А ты станешь генералом имперской армии. К моменту возмужания Вэньшуну я смогу выстроить жёсткую вертикаль власти. Мой сын будет слушать наши советы, им будет легко управлять. — Придётся топить в крови… — Значит, утоплю, — заявила Яньянь. — Мне нужна твоя помощь, брат. Стать генералом, советником императрицы и заодно расквитаться со всеми обидчиками — вот и выгода. Юинг улыбнулся, поклонился госпоже: — Вы её получите… сестра.***
— Остынь, сестрица, негоже на князя кричать, — Демир пытался унять сестру, но видят Боги, попытки его были тщетны. — Мне можно, Демир! — гаркнула Рода, остановившись у окна. — Я сего князя сызмальства уму-разуму учила. Истислав согласно кивнул. Буйный нрав богатырши напоминал князю о летах его юности, когда в главе гулял ветер, а отец был жив и здоров. Тогда Родослава вбивала в княжича ратную науку и ведовские умения. Спокойно объяснять что-либо по несколько раз она не умела, оттого Истислав нередко был бит. Сейчас она расхаживала по палате, хмуря брови и сжимая кулаки. Накрытый стол не привлекал богатыршу, не манил изобилием блюд. Родослава мерила палату шагами, плохо скрывая гнев и раздражение. Чего не скажешь о её брате. Демир устроился поудобнее, привалившись к стене, и чинно уплетал окорок, запивая мёдом. Казалось, он попросту решил переждать буйство сестры в тени угла и заодно восстановить силы. — Родослава Акимовна, — улыбнулся князь, — я помню всё, чему ты меня учила. Я научился подмечать да выжидать. Научился здраво взвешивать силы. Ариманы уселись на том берегу, да никуда не собираются, вряд ли они решили взять Кинсай измором. Ариманы глупыми никогда не были, насколько мне помнится. Что-то заставляет их ёжиться у костров ежеденно. Это что-то меня настораживает. Наше положение осложняется тем, что Ерга взят, Кийский острог тоже. Ариманы широко разошлись, а нападать не спешат. — Да, вряд ли все их атаки были лишь ради того, дабы прорваться в Вольную Тархтарию, — вздохнул Демир, скрестив на груди руки. В дверь постучали, и спор на время стих. В палату вошёл Велибор. Тряхнув седеющей головой, широко улыбнулся. — Здравы будьте! Рад видеть всех вас в целости да сохранности. — Да уж, — фыркнула Рода, — целёхонькими не всем из наших получилось до Кинсая добраться. Ты-то на ариман не набрёл? — Нет, — развёл руками Велибор. — Моя дорога лёгкой выдалась. — Тому рад я, Велибор Касимович. Прошу к столу, восстанови силы, — Истислав пригласительным жестом указал на серебряные блюда с яствами. Велибор спешно сбросил пыльный плащ и устроился напротив Демира. С хрустом вывернув крыло у запечённого гуся, вопросительно глянул на Родославу. — Да, давайте пожрём, поспим, а там, глядишь, ариманы Перунову крепость возьмут. Тогда нам точно спешить будет некуда, — прошипела богатырша. — С чего ты взяла, что ариманы на Перунову крепость пойдут? — вздохнул Демир, подливая мёда в кружку. — А ты думаешь, они любопытства ради отрядами от Кинсая до крепости рыскают? — Нет, — спокойно ответил брат. — Присматриваются, тропы разведывают. Токмо то не значит, что они с первым лучом солнца на крепость ринутся. Дверь вновь отворилась, не дав Родославе выплеснуть на брата своё недовольство. В палату вошёл Ставр и закутанный в плащ путник. — Истислав Радимович, — пробасил Ставр, — к тебе гонец с вестями важными. Дозволь мне с вами остаться, послушать. Истислав согласно кивнул, жестом призывая Ставра присесть за стол. — Чей же ты гонец? — прожёвывая мясо, спросил Велибор. — Какую весть принёс? Истислав лукаво улыбнулся, обернувшись к Родославе. Богатырша сверлила гонца взглядом, явно узнавая. — Он не просто гонец, Велибор Касимович, — заговорил князь. — Этого наворопника мне во служение передала Родослава Акимовна. Надо сказать, наворопник смекалистый да ловкий. — Иных у меня не бывает, — холодно заметила Рода. — Говори, Истр, мы ждём. Истр не спеша опустил капюшон, расстегнул высокий ворот. Клокастая щетина на исхудавшем лице казалась спутанной щёткой, коей не так давно начистили чьи-то сапоги. — Что ты с собой сотворил? — удивилась богатырша, позабыв о своём недовольстве. — Здравствуй, мати, — поклонился Истр. — Здравствуй, князь светлый, да вы, воеводы славные. Дабы выполнить наказ Истислава Радимовича, пришлось мне девкой обрядиться, да обо всём по порядку. Родослава молча села за стол, отломила от гусиной туши ногу — рассказ обещал быть интересным. Велибор заботливо пододвинул поближе к богатырше хлеб и ставец с репой.***
Жадное пламя лизало поленья, танцевало, переплетаясь в диковинных образах, выплевывая искры в тёмное небо. В треске углей слышались гласы иных миров, в ярких всполохах угадывались лики павших братьев. Баровит молился Перуну, выплёскивая в огонь бычью кровь. Дурное предчувствие сдавливало грудь, ползло холодом по спине. Запустив руку в чашу с кровью, Баровит выплеснул порцию требы в священное пламя. Тонкие чёрные нити дыма сплелись в образе женщины с длинными распущенными волосами. Запах гниющей плоти возник в воздухе. Витязь потянулся к образу. Пламя извилось вокруг его пальцев, но не обожгло. Руке было холодно, как в студёной воде. Кончики пальцев немели. Баровит отстранился, прижал руку к груди — она была ещё холодной. Витязь всматривался в призрачный образ, пытаясь понять его природу. За спиной возникло движение — витязь знал, кто пришёл к нему. — Виденье моё мне непонятно, — сказал Баровит, не оборачиваясь. — А что видишь ты, брат? — Чёрного змея, — прохрипел Волот, опускаясь рядом. — Змея? — Баровит задумался ещё сильнее, видение брата не проясняло его собственное, лишь ещё больше путало. — Змея, — Волот кивнул. Под его глазами пролегли тёмные круги, меж бровей появилась глубокая морщинка. — Он приходит ко мне каждую ночь, пытается добраться до души через сон. До утренней зари я брожу в Нави, прячусь от него. То не даёт мне ни отдыха, ни сил. — Отца он тоже мучает, — прохрипел Баровит. — Не так сильно, — возразил брат. — Нянька обряд провела какой-то. Когда она рядом, к нам змей не лезет. — Как ладно, что она с отцом, как худо, что она не с нами, — ухмыльнулся Баровит. — Да, родная кровь, — улыбнулся Волот. — Кровь, — Баровит задумался, всмотрелся в жертвенную чашу. — Кровь есть связь. Она несёт силу да скверну рода. — Ну? — Волот не понимал несвязанных слов. Баровит достал нож, протянул брату руку. — Меня змей не тронет, ибо во мне зреет зерно Нави. Тебя он тоже не тронет, коли доверишься мне. Волот ухмыльнулся, засучивая рукав. — Ничего не понял. Я завсегда тебе доверял. Делай что должно. Задрав рукав, Баровит провёл ножом чуть выше запястья. Кровь блеснула рубиновым браслетом, священное пламя задрожало, ожидая этой жертвы. — Перуне, Отче, — пробасил он, — я сын Твой. Чувствую силу Твою несказанную, слышу волю Твою светлую. Ведомо Тебе, Светлый отче, что сызмальства считал Волота братом. Братом по духу, по уму, по сердцу… Да не по крови. Закрепи же, Отче, родство наше клятвой вечной да кровью общей. Баровит сделал надрез на руке Волота, прижал своё запястье к его. Кровь смешивалась, а пламя бешено извивалось, плясало, разрасталось. Сжав запястье брата, Волот приблизил их руки к огню. — Клянусь тебе, брат, в преданности своей. Ничто не вобьёт меж нами клина. Сила моя, вся, что есть у меня, твоя отныне. — Клянусь тебе, брат, пред Богами, — заговорил Баровит, — пред ликами предков на священной Перуновой длани, в преданности своей. Чувствую силу твою да отдаю тебе свою… всю, что есть у меня. Волот чувствовал неистовый хлад, текущий по жилам, — ток буйных вод Нави. За спиной брата в ночной мгле медленно проступал образ матери. Она смотрела на них из-за пелены иного мира, протягивала руки. Волот ощущал её явственно, как никогда раньше. — Мати, — шепнул Волот, глядя поверх братского плеча, — Вот бы Умила могла тебя видеть, аки я сейчас. Баровит улыбнулся, но улыбка вмиг иссякла, стоило бросить взор на пламя. В нём продолжала дрожать женская фигура. Её чёрные волосы тянулись паутиной, цеплялись друг за друга, образуя облако, напоминающее дракона. — Умила, — прохрипел Баровит, выпуская руку брата. — Ты видел её? Она вернулась в крепость? — Нет, не видел.***
— Я видел их. Их тьмы. Они осели в деревнях, убили мирян. Так смогут просидеть всю зиму на чужом хозяйстве, — Истр откашлялся в кулак и продолжил: — Ариманы возводят укрепления, выбить их оттуда будет нелегко. — До самого Ордоса, — протянула Родослава, прокручивая меж пальцами гусиную кость. — Да, мати, они разделили путь от Кинсая до Ордоса на равные части да поставили на них небольшие укрепления. В каждом есть дома да еда. — То тебе твой зачарованный муж сказал? — хохотнул Велибор. Истр усмешку стерпел, виду не подал. — Смейся, Велибор, да погромче, — Рода недобро прищурилась. — У нас три укрепления, из коих токмо две крепости. Путь меж ними — два-три дня верхом чрез болота. А у ариман по сухим дорогам с десяток лагерьков, в коих можно дух перевести, воинов накормить да коней сменить при надобности. От Ордоса можно пустить обозы с провизией. Сюда же провизия токмо по Амуру прийти может. Коли ариманы путь по воде перекроют, мы тут с голоду передохнем. — Мы не дадим ариманам перекрыть реку, — возразил Велибор. — Выбить их с того берега легче лёгкого. — Для того нам на тот берег перейти надобно, — заговорил Истислав. — Коли к ариманам подойдёт подмога, мы быстро не отступим, ибо переправа узкая. Нас легко перебьют. — Зайдём с трёх сторон, — не сдавался Велибор. — Нас мало, — рыкнула Рода. — Истислав Радимович, а может, к Заремиру Святозаровичу гонца послать с просьбой о помощи? — оживился Велибор. Истислав передёрнул плечами. От воспоминаний тех странных снов, что видел ещё в Камбалу, мороз пробежал по коже. — Нет, не надо, — отмахнулся князь. — Отчего? — возмутился Велибор. — Не надо, — осёк Демир. — Мне сон был… давно. Заремиру на нашей земле делать нечего. — Родушка, ты что скажешь? — Рода для Велибора была последней надеждой, ибо на сны и предчувствия старый воин никогда не опирался. — Коли Демиру сон был, то Заремира звать не станем. Спокойствие Родославы, граничащее с безразличием, крайне удивило Велибора. Но богатырша молча отломила вторую ногу гуся и откусила кусок, словно в предложении Велибора не было и толики смысла. Воевода не понимал, почему бы не заручиться поддержкой соратника, но перечить не стал.***
Тихая поступь. Неслышная, лёгкая. Колкий хлад не сковывал стопы, не ломил кости, ибо нет боле жизни в женском теле. Длинные волосы чёрным плащом стелились по земле, цеплялись за траву. В прорехах тяжёлого шёлкового платья виднелась белоснежная кожа. По светлому лику тянулись тёмно-серые полосы проступавших вен, чёрные глаза являли лишь пустоту. Угрюмый лес остался за плечами жрицы. На широкой равнине горделиво высилась каменная крепость. Богодея остановилась, рассматривая суровые башни. — Что же ты стоишь? — скрипучий голос причинял боль, иглами впивался в голову. — Я не помню этого места, — жрица всматривалась в бойницы на стенах и кривые зубья невысоких гор за крепостью. — Немудрено. В наше с тобой время здесь высились громадные горы, омываемые могучей рекой. Вода точила камень, камень падал на дно реки, измельчая его. Теперь тут не горы, а горочки, не река, а речушка. Ну, а коли твоё любопытство я удовлетворил, то, будь добра, ступай… — Что же осушило твою душу, Лун? — Ступай! Ступай, убей их! Богодея не могла ослушаться. На плечи наваливался тяжкий груз, гнул спину, разливался болью. Жрица приближалась к вратам, ощущая, как гнев и злоба разливаются по груди. Убить всех — совершить ещё один шаг против своей сущности. Богодея постучала в смотровое оконце обитых железом врат. Оконце отворилось, словно жрицу давно ждали в крепости. Бородатое лицо стража расплылось в улыбке. — Ты что ж, горемычная, всю ночь шла? — пробасил страж. — Сейчас, обожди, впущу. Расскажешь, откуда пришла, как от ариман спаслася. Страж навалился на засов, уже почти толкнул его в сторону, как чьи-то пальцы вцепились в волосы на затылке, с силой рванули назад. Он ухватил нападавшего за руку, но сразу разжал, услышав шипение в ухо: — Не надо того делать, Войко… Эта баба — нежить. — Чего? — Войко замер, пытаясь осознать смысл сказанного. — Радмила, ты? Цепкие пальцы отпустили волосы, Радмила подскочила к вратам, с силой захлопнула смотровое окно. Створка смотрового окна со стуком затворилась, выплюнув в лицо Богодеи поток воздуха. Жрица не шелохнулась. Возня за вратами потеряла для неё интерес, как только шеи коснулось холодное лезвие сабли. Богодея перевела взгляд с блестящего клинка на его хозяйку. Ей оказалась светловолосая девушка с ледяным взором. — Кто ты? — прошипела воительница, уперев остриё сабли в кожу незнакомки. «Я вижу в тебе след Мары, — возникший в голове голос заставил Умилу отступить. Воспользовавшись моментом, жрица отскочила назад, смерила Умилу взглядом. — Это тебя ищет Лун?» Умила тряхнула головой, словно так можно было сбросить чужие мысли. Сжав рукоять сабли, подскочила к жрице. Выпад, быстрый и точный, распорол стылый воздух — Богодея двигалась с поразительной скоростью. Сглотнув, Умила атаковала. Сабля певуче кромсала воздух, в глазах рябило от мгновенных перемещений нечисти, мельканий красного платья и угольных волос. Богодея уворачивалась, отступала, изучая противника. Девушка вызывала в ней интерес, переплетения воли Богов в этом жилистом теле занимали мысли жрицы. Сосредоточенная на своих ощущениях, Богодея не заметила движение за спиной. Цепь, позвякивая, окутала грудь и плечи, потянула куда-то. Крепкие руки сжали цепь, лезвие сакса легло под угол челюсти. «Поймал меня?» — услышав голос жрицы в своих мыслях, Марун оторопел. Богодея резко развернулась, вспарывая о лезвие свою шею. Чёрная кровь потекла по груди, соскальзывая с красного шёлка. Глаза Маруна расширились в ужасе, он не успел и шелохнуться, как ледяные губы жрицы коснулись его. В груди скрутился узел, он поднимался к горлу — ток жизни покидал тело наворопника. Умила подбежала к нежити, вонзила саблю меж витков цепи. Жрица отшатнулась, выпуская Маруна из плена. С силой закрутилась, вывернув из рук Умилы саблю. Нежить крутилась волчком, цепь змеёй слетела с её тела, жалобно звякнув, упала на землю. Не сводя с Умилы взгляда, Богодея вынула из себя саблю. Омуженка выхватила из ножен вторую, взглянула на брата. — Цел? — Цел, — кивнул наворопник, поднимая с земли сакс. Медленно приближаясь к нечисти, Умила выставила перед собой клинок. Резкая боль сковала тело, заставила замереть. Страх вспыхнул в груди, растёкся холодом. «Мои дорогие куклы, я не дам вам поубивать друг друга» — скрипучий голос сдавливал виски. Умила смотрела на нежить — взгляд её чёрных глаз застыл. Неужели и она слышит этот страшный глас? «Сы, ты можешь убить этого молодого воина. Да не смей трогать мой драгоценный сосуд». Умила сглотнула, под словом «сосуд» колдун, конечно же, имел в виду её. Сосуд для чего? «Волот, где же ты?» — подумала Умила. — «Баровит! Нянька!». Богодея опустила саблю, чувствуя, что власть Лунвэя ослабевает. Бросив оружие, жрица попятилась. «Ну уж нет!» — голос колдуна становился громче. — «Ты не освободишься!» «Ты не можешь подчинить сразу нас обеих» — звериный оскал исказил красивое лицо Богодеи. «Не могу? Я тебе покажу, что я могу!». Дикая боль скрутила тела, жрица и омуженка зашлись неистовым криком. Марун бросился к нежити, с размаха снёс ей голову. Содрогаясь, обезглавленное тело рухнуло. Не желая наблюдать агонию врага, наворопник поспешил к сестре. Умила тяжело дышала, взгляд её блуждал по чёрному лесу. Марун выудил из сумы склянку, зубами вынул пробку. Горькое, отвратительно пахнущее зелье потекло по языку омуженки. Ужасный вкус и не менее кошмарный запах вернули Умилу к реальности. Зайдясь кашлем, омуженка приподнялась на локтях, дрожа, встала на четвереньки. — Умила, дыши ровно, — приговаривал Марун, поглаживая сестру по волосам, — всё позади. Идём в крепость. Умила отчаянно закрутила головой, тыча пальцем в воздух. Марун обернулся и опешил — нежить, сидя на траве, осторожно прилаживала голову обратно, растирала шею, расправляла волосы. Дар речи покинул Маруна. За все годы службы с матерью он видел многое, но такого не видел никогда.***
— Откуда ты взялась? — растирая затылок, пробасил Войко. — Со стороны святилища вошла, — огрызнулась Радмила. Схватив стражника за плечи, тряхнула его. — Врата не открывать! Найди Баровита, скажи, что к нам наведалась нечисть, а за ней ещё пара сотен ариман! — Чего? — скривился страж, ничего не понимая. — Шибче! — гаркнула Радмила и помчалась к башне. Попутно вынимая лук из налучья, взбежала по лестнице вверх. Ворвавшись в башню, увидела лучника, замеревшего у бойницы. — Чего встал? — Радмила дотронулась до его плеча. — Там, — лучник, заикаясь, тыкал пальцем в никуда, — там баба… главу обратно… Как она так? Он же убил её… главу снёс, а она обратно… — Чего? — нахмурилась Радмила, выглядывая в оконце. Умила с Маруном пятились, отступали от чёрноволосой бабы. Баба медленно приближалась к ним, волоча за собой саблю. Странно до безобразия, но гнев лучницы сошёл на нет, стоило зоркому глазу выцепить из лесного мрака скудный блеск шлема. — Бей по ним! — закричала Радмила. — Видишь?! Вон там, бей! Радмила выпустила стрелу, ещё одну. Стрелы не долетали до ариман, впивались в землю и стволы деревьев. — Что стоишь?! — Баба главу обратно приделала, — словно завороженный, приговаривал лучник. Вытащил стрелу, выпустил её в осмелевшего аримана. — Как она так, а? — Не ведаю, — прошипела Радмила. — Бей их! Я за подмогой. Радмила побежала по крепостной стене. Она припадала то к одной бойнице, то к другой, выпуская стрелы. Кричала братьям, указывая на застывших у кромки леса ариман. Как назло, вся эта беда приключилась, когда ни батыя, ни Родославы не было в крепости. Радмила натянула тетиву, выпустила стрелу. Да, за столь мощными стенами можно отсиживаться вечность. Но что делать, когда Демир с сестрой вернутся? Их малый отрядец угодит в аримийскую засаду. Как им помочь? Радмила прошипела, ворвалась во вторую башню. — Ариман видели? — выпалила она, всматриваясь в спины братьев. — Видели, — кивнул один из лучников, завязывая на наконечнике стрелы мешочек с горючим составом. — Сейчас подсветим малость, дабы Умила с Маруном поняли, что уж пора в крепость воротаться. — Они не воротились? — Радмира прильнула к бойнице. Видно было плохо. — Не воротились, — кивнул лучник, поджигая фитилёк. Отстранив Радмилу от бойницы, он выпустил горящую стрелу в воздух. Та вспыхнула в ночном небе, рассыпалась сотней искр. Страх медленно впивался в грудь, Радмила не понимала, почему друзья до сих пор не вернулись. Она побежала по лестнице вниз, едва не падая, упираясь руками в холодные стены. Выскочила на воздух. Тьма ночи не сильно уступала тьме башни, в узком коридоре хотя бы горели факелы. Внутри крепости всё ещё было тихо и спокойно. В отдаленье на святилище мелькало пламя, у гридни горел факел, ещё несколько на стенах. Миряне спали, дозорные обходили крепость. Слишком спокойно для столь великой беды. «Неужто Войко не нашёл Баровита?» — подумала Радимла, подбегая к вратам. Двое дружинников навалились на ручки лебёдки, разворачивая цепь. Решётка медленно опускалась, закрывая путь к вратам. Радмила подскочила к сослуживцам, ухватилась за цепь. — Рано опускаете! Не все ещё воротились! — Уйди, Радмилка, — пробасил один из дружинников, — нам велено опустить решётку да готовиться к осаде. — Кем велено? — прошипела лучница. — Мной. Резко развернувшись, Радмила едва не ударилась лбом о широкую грудь Баровита. За ним стоял Волот, наматывая тряпку на руку. — Кто ещё не вернулся? — Баровит хмурил брови, всматриваясь в лицо подруги. — Умила с Маруном, — затараторила лучница. — Мы в лесу на нечисть наткнулись. Они её пуще ариман напугались. Сыч сказал, что видел, как той нечисти главу отрубили, а она обратно её приставила. Что делать, Баровит? Баровит с трудом понимал, о чём говорит подруга. Что за нечисть пришла к их крепости, он не знал, но опасность от сего гостя была очевидной. — За святилищем есть тайный ход. Я чрез него к ним выйду, — Баровит сделал было шаг, как тяжёлая ладонь легла на плечо. — Я выйду, — ухмыльнулся Волот, — ты здесь надобен. Баровит кивнул брату, взбежал по ступеням на стену и канул во мраке. Радмила провожала взглядом высоченную фигуру Волота. Он бежал к святилищу, приближался к тонким языкам перунового огня. — А мне куда? — пролепетала лучница, сжав лямку налучей. — Куда? Дружинники проходили мимо, поднимались на стены, подносили стрелы. Помедлив, Радмила поспешила за Волотом. Звон клинков резал ночную тишь, тьма застилала взор, и каждая кочка норовила влезть под ноги. Стопы скользили по подёрнутой инеем траве, руки слабели, а в сознании ворочалось нечто инородное. Умила отчаянно сопротивлялась чужой воле, отводила удары нечисти, пытаясь придумать план отступления. Марун коршуном кружил вокруг сцепившихся дев, желая нанести нежити удар. Но тёмная жрица крутилась волчком, сабля пела в её руках, грозясь коснуться плоти. Нечеловеческие, быстрые и точные движения Богодеи не давали Умиле осмотреться, лишали сил. Впервые Марун был растерян, впервые не мог обуздать страх. Отскочив, он выхватил из сумы склянку с заговорённым отваром, бросил её в спину жрицы. Лязг ногтей по стеклу противно ударил по слуху. Заблокировав Умилину саблю, Богодея внимательно посмотрела на склянку, зажатую в ладони. «Папоротник, полынь, зверобой, — Марун почувствовал как на голове зашевелились волосы. От этого женского голоса в собственных мыслях становилось жутко. — Думаешь, поможет?» Богодея раздавила пузырёк, тёмная густая каша потекла по пальцам. Не тратя времени, Умила отстранилась, провернув саблю, опустила клинок на шею нечисти. В следующий миг омуженка ощутила, как ледяные мокрые пальцы впиваются в шею. Горечь отвара ударила в нос. Травяная кашица стекала с ладони жрицы на грудь омуженки, затекала за ворот. Затылок коснулся плеча Богодеи, воздуха ужасно не хватало. Умила попыталась вырваться, но жрица обхватила её второй рукой, прижала к себе. В худощавом теле жрицы ютилась немыслимая сила, и как Умила ни старалась, но высвободиться не могла. Марун растерянно смотрел на задыхающуюся сестру, руки тряслись от страха, в груди кипел гнев на собственную беспомощность. «Проведи меня в крепость, — ледяной голос впился в сознание наворопника, — тогда я позволю ей жить».
