Тяжелая судьба

Холодный ветер бился в высокие витражные окна особняка Моддичата, заставляя огни в камине плясать зловещие тени по стенам. Румарука стоял, сжимая в руке сверток с немногими пожитками, его глаза с болью смотрели на эльфа блондина. — Ты уходишь? Просто так? — голос Веназара дрожал, его голубо-серые глаза были полны слез. — Он не уходит, он делает выбор, — властно прозвучал бас Моддичата. Хозяин дома вышел из тени, его глаз холодно сверкал, а шрам казался еще глубже под давлением нахмуренных бровей. Его рука тяжело легла на плечо Венозара, словно метка собственности. — Сильные остаются с сильными. А сентиментальные привязанности лишь мешают. Румарука молчал. Что он мог сказать? Запутанные слова Моддичата, его манипуляции и тонкие угрозы сделали свое дело. Он видел, как Веназар, некогда вольный духом эльф, опутывается невидимыми цепями. Разлука была не взрывной, а медленной, удушающей агонией. — Прощай, Вен, — прошептал он и вышел на холодную улицу, не оглядываясь. Он чувствовал, как между ними навсегда захлопнулась дверь. Город встретил его равнодушием. Снег хрустел под ботинками, залепляя белые короткие волосы. Горечь и одиночество сжимали сердце ледяным комом. В отчаянии его ноги сами понесли его к старому, доброму дому на окраине, где пахло свежей выпечкой и табаком. К Альцесту. Его друг, с доброй бородой и теплыми объятиями, всегда умел утешить. Румарука постучал, почти бежал в прихожую, готовый излить душу. — Альцест! — его голос сорвался. — Мне так нужен совет... Моддичат, Веназар... все рухнуло. Альцест поднял на него взгляд из-за газеты. В его глазах не было ни узнавания, ни сочувствия. Лишь легкое раздражение от внезапного вторжения. — Простите, молодой человек, а мы знакомы? — спросил он вежливо, но холодно. Мир рухнул окончательно. Румарука отшатнулся, словно получив удар в грудь. Он пять лет делил с этим человеком хлеб и тайны, а тот... даже не вспомнил о нем. — Нет... Ничего. Я ошибся дверью, — выдавил он и выбежал обратно в метель. Это был конец. Два предательства подряд. Два якоря, которые держали его на плаву, были перерублены. Он брел по заснеженному парку, не чувствуя холода сквозь ледяную пустоту внутри. Слезы замерзали на ресницах. Зачем жить, если тебя никто не помнит и не любит? Он подошел к обрыву над замерзшей рекой, глядя в темную бездну внизу. Казалось, она манит его, суля забвение. «Просто шаг... и все закончится». Он сделал шаг вперед, но в тот же миг сильная рука схватила его за плечо и оттащила от края. — Нет, — прозвучал тихий, но твердый голос. В нем не было пафоса, только непоколебимая уверенность. Румарука обернулся и замер. Перед ним стояло... существо.Часть существа была человеческой,а другая снежной... он был снеговиком?Глаза угольки, смотрели с бездонной глубиной. — Отстань! — хрипло крикнул Румарука, пытаясь вырваться. — Оставь меня! — Не оставлю, — ответил незнакомец. Его снежное тело казалась хрупкой, но хватка была железной. — Я видел твою боль. Она такая яркая, такая... живая. Я не могу позволить ей угаснуть. — Ты ничего не понимаешь! Меня никто не помнит, никто не любит! Черные глаза внимательно изучали его лицо. — Я — Альфедов. И я буду помнить. С этого момента и навсегда. Что-то в его голосе, в этом спокойном, бескомпромиссном принятии, заставило дрожь в груди Румарука стихнуть. Он перестал сопротивляться. Альфедов мягко, почти невесомо, повел его от обрыва, и Румарука с удивлением понял, что следы на снегу оставлял только он один. Он привел его в маленькую, уютную хижину на опушке леса. Внутри пахло хвоей и чем-то сладким. Альфедов усадил его у камина, укутал в одеяло и принес чашку горячего травяного чая. И Румарука рассказал. Все. О Веназаре и его предательстве, о ядовитых сетях Моддичата, о забывчивости Альцеста. Он говорил, а Альфедов молча слушал, его черные глаза не отрывались от Румаруки, впитывая каждое слово, каждую эмоцию. — Почему? — наконец спросил Румарука, исчерпав все свои слезы. — Почему ты помог мне? Ты же меня не знаешь. Альфедов слегка улыбнулся. Его лицо, наполовину человеческое, казалось, светилось изнутри. — Я — наполовину снеговик. Я знаю о холоде и одиночестве больше, чем кто-либо. Я видел, как ты замерзал не снаружи, а внутри. И я понял... что хочу согреть тебя. Не просто спасти от смерти, а вернуть к жизни. Это не жалость. Это... озарение. Он протянул руку и очень нежно коснулся щеки Румарука. Его прикосновение было прохладным, но не ледяным, а освежающим, словно первый весенний ветерок. И в тот миг Румарука почувствовал это. Ледяная глыба горя в его груди дала трещину, и сквозь нее пробился теплый, живой свет. Он смотрел в черные, бездонные глаза Альфедова и видел в них не забвение, а вечность. Он видел дом. Он наклонился и прижался лбом к его плечу. — Любовь на века? — тихо прошептал он, цитируя его же слова. — На века, — без тени сомнения подтвердил Альфедов. — И дольше. Снаружи метель усиливалась, занося старые следы, но в хижине двух одиноких душ, наконец нашедших друг друга, было тихо, тепло и безопасно. И Румарука знал — его личная зима, наконец, подошла к концу.