Гости на ужин

30-е октября

Квартира Шарля

Поздний осенний вечер медленно затягивал окна квартиры Шарля в густую, почти осязаемую темноту. За стеклом, расплываясь в мареве дождя и стекающих капель, проступали лишь размытые пятна фонарей. Внутри же, за надежной дверью, царил другой мир — шумный, живой и уютный. Приглушенный свет торшера отбрасывал теплые пятна на стены. Воздух был густ и сладок — в нем причудливо сплетались терпкий, дымный аромат выдержанного виски, пряный запах яблочного сидра с палочкой корицы и едва уловимый шлейф дорогого парфюма. Компания близких друзей, размякшая и расслабленная, как коты у камина, расположилась с небрежной грацией, возможной лишь в кругу своих. Кто-то утонул в глубоком кожаном кресле, кто-то растянулся на мягком, ворсистом ковре, подпирая голову декоративной подушкой. Комната была заполнена негромким, многоголосым гомоном — смехом, обрывками фраз, задумчивым молчанием. Разговор, плавный и ленивый, как это часто бывает в конце октября, свернул к предстоящему Хэллоуину. Первым, как всегда, взорвался Ландо, вскочив с места и энергично жестикулируя бокалом, в котором янтарная жидкость плескалась, грозя вот-вот выплеснуться от такой эмоциональности. — Так, друзья мои, я знаю! Идем в «Подземку», надеваем самое безвкусное и кричащее, что найдем и просто отжигаем до утра, пока ноги не отвалятся! Идея была, как сам Норрис, — яркая, громкая и незамысловатая. Но компания, будто по сигналу, ответила лишь дружным, усталым закатыванием глаз. Энтузиазма это не вызвало ни капли: последние несколько лет они отмечали именно так, и от «отжига» в прокуренном подвале к утру оставалась лишь свинцовая головная боль и ощущение бесцельно потраченной ночи. — Ну, тогда давайте по-тихому. Горячий чай, мягкий плед, пачка попкорна и марафон старых хорроров от «Хэллоуина» до «Пятницы, 13-е»? — предложил Пьер, который всё это время ворчал и постанывал, пытаясь поудобнее усесться в кресле. В воздухе на мгновение повисло одобрительное, ленивое мычание. Уютно? Бесспорно. Комфортно? Еще бы. Но... до чёртиков предсказуемо. Словно все уже не просто видели эти фильмы, а выучили наизусть каждую реплику, каждый скрип двери, и теперь это было не страшно, а почти что снотворно. Повисла тягучая, задумчивая пауза, нарушаемая лишь потрескиванием льда в бокалах и шуршанием одежды. Все обдумывали предложенные варианты. С одной стороны — проверено и надежно, но до тошноты знакомо. С другой — новых, свежих идей, казалось, не было и в помине. Тупик. — А что, если мы не будем смотреть на чужой ужас, а попробуем пережить свой? — медленно произнес Карлос, и его глаза блеснули озорными искорками. — Я слышал о новых хоррор-квестах от знакомых... Идея была идеальной. Не банальное, отупляющее пьянство, не пассивный, почти овощной просмотр, а настоящая, живая инъекция адреналина. Общее приключение. Споры возобновились, но теперь это были не вялые дебаты «быть или не быть», а радостный, азартный, хаотичный гул, полный ожидания. — Ну что ж, — растягивая слова и с торжествующим видом поднимая свой телефон, произнес Леклер. — Осталось только определиться, на какой именно квест мы пойдем. Он вытянул руку с телефоном, и экран, освещенный зловещими скриптовыми шрифтами и картинками со стекающей крови, стал центром всеобщего внимания. — Господи, да их тут просто куча, — пробормотал он, листая страницу. — Вот, смотрите: классика жанра — убегать от маньяка с бензопилой. А вот целая линейка призрачных тем: отыскать выход из дома с привидениями, разговаривать с духами через спиритическую доску. А это что? Инфекция в космической станции? Звучит сомнительно... Тут же все друзья, словно по команде, подвинулись ближе к Шарлю, образовав тесный, дышащий единым порывом круг. Пьер уперся руками в спинку его кресла, нависая, как гора. Норрис ловко пристроился на узком подлокотнике, свесив ногу. Карлос, стоя сзади, как тень, внимательно вглядывался в экран через их головы, его дыхание было слышно совсем рядом. Началась оживленная дискуссия. Спустя минут десять этой сладкой неразберихи, всеобщей толкотни и самых безумных предположений, витавших в воздухе, на экране, наконец, замерла единственная картинка. И в тот же миг в комнате воцарилось единодушное, завороженное молчание, поглотившее весь предыдущий шум, как черная дыра. Антураж на экране был выдержан в мрачных, почти гнилостных тонах, будто сама фотография пропиталась сыростью и вековой пылью. Изображенная полуразрушенная хижина, стоящая где-то в глубине безымянного леса, казалось, источала запах прелых листьев и старого дерева. Сквозь заляпанное грязью окно едва пробивался тусклый, неровный свет керосиновой лампы, отбрасывавший на бревенчатые стены смутные, пляшущие тени. Композиция была нарочито небрежной, чтобы зритель чувствовал себя случайным свидетелем чего-то глубоко неверного. Но главным был текст. Название, набранное шрифтом, стилизованным под кривые буквы, выведенные углем или чем-то похуже, гласило: «Гости на ужин». А ниже, более мелким, но оттого не менее жутким почерком, был описан сюжет. Их компания, сломав машину в самой глуши, находит старый, покосившийся дом. Его обитатели, семья охотников, на первый взгляд кажутся неожиданным спасением, грубоватым, но гостеприимными... пока не становится окончательно ясно, что их гостеприимство имеет весьма специфическую, идущую из глубины веков, традицию. Они — каннибалы. И гости на их ужине — это не те, кто сидит за столом, а те, кто подается на него. По лицам собравшихся, озаренным холодным свечением экрана, пробежала улыбка. Это было не просто нравится или интересно. Это было именно то, что они искали — не просто страшилка, а погружение в самую гущу первобытного, не приукрашенного ужаса, где опасность исходит не от призрака, а от живых людей с очень специфическими кулинарными предпочтениями. В воздухе повис немой вопрос, и ответом на него стало молчаливое, единодушное кивание. Всё. Вопрос был решен. Леклер взял телефон, набрал номер, выведенный крупно под описанием, и поднес трубку к уху. В комнате было так тихо, что был слышен лишь тихий гудок в динамике. — Здравствуйте, — произнес он, и его голос, обычно такой легкий и насмешливый, теперь звучал твердо, четко и по-деловому. — Мы бы хотели забронировать квест «Гости на ужин». На четверых. В наступившей тишине был слышен лишь приглушенный голос оператора на том конце провода и ровное дыхание друзей, затаившихся в ожидании. Леклер, кивая в такт невидимому собеседнику, поднял палец, требуя абсолютного внимания. Его взгляд скользнул по ожившим лицам друзей, выхватывая всё новые детали. — Да, на завтра, — подтвердил он, и в его голосе прозвучала деловая уверенность, скрывавшая нарастающее волнение. — Восемь вечера будет идеально. Спасибо. Леклер положил телефон себе на ноги. На его лице расплылась медленная, многообещающая улыбка. — Друзья, — произнес он, растягивая слова, словно пробуя на вкус их значимость. — Поздравляю нас всех. Мы только что официально стали главным блюдом на семейном ужине.

31-е октября

Где-то на окраине города

Машина Леклера, некогда бывшая коконом из света, музыки и относительной безопасности, осталась позади, на крошечной, затерянной в темноте парковке. И с той самой секунды, как захлопнулись двери, и они ступили на влажную, утоптанную землю тропы, ведущей вглубь леса, Ландо, кажется, не закрывал рта ни на мгновение. Его нервы, натянутые как струны, находили выход в непрекращающемся потоке слов. — Эй, Карлос, — его голос, обычно такой громкий и самоуверенный, сейчас звучал приглушенно и с ноткой истеричной подозрительности, разрезая гнетущую лесную тишину. — Скажи честно, по-братски. Это твой гениальный, многоходовый план? Ты специально нас вывез почти за город, в эту непроглядную глушь, под предлогом квеста, чтобы тихо и незаметно прикончить? Лес, ночь. Никто не услышит. Карлос, шедший чуть впереди, освещая себе путь лучом фонарика, который выхватывал из тьмы причудливые, корявые корни и внезапные обрывы склона, театрально выдохнул. Звук этот был долгим, полным искреннего сожаления. — Чёрт, — произнес он с такой интонацией, что Ландо стало не по себе. — Это было бы гениально. Почему ты мне раньше об этой идее не сказал? Столько лет дружбы, а ты только сейчас догадался озвучить. Жаль, сейчас уже поздно менять сценарий. — Это, знаешь ли, и впрямь начинает так выглядеть, — включился в разговор Пьер, стараясь идти как можно тише, но при этом каждая сломанная им под ногой ветка звучала как ружейный выстрел. — Только учти, если ты и вправду решил нас грохнуть прямо тут, я буду орать и сопротивляться похлеще Ландо. Предупреждаю, я не стану умирать красиво и молча. — Местечко они выбрали действительно... — Шарль, шедший последним и постоянно оборачивавшийся в темноту, откуда, ему чудилось, доносятся чьи-то шаги, на мгновение замолчал, подбирая точное определение. Его взгляд скользил по гигантским, почти мистическим очертаниям вековых деревьев, по черному зеву оврага, уходящего в никуда. — Впечатляющее, — наконец выдохнул он. Они шли уже, как показалось каждому, целую вечность. На самом деле — минут пятнадцать, но время в лесу, в полной темноте, текло иначе, растягиваясь, как смола. Фонарики их телефонов, эти жалкие крохи искусственного света, не столько освещали путь, сколько подчеркивали непроглядность окружающего мрака, создавая вокруг них маленький, шаткий мирок. Тишину, если ее можно было так назвать, нарушал лишь навязчивый, многоголосый хор: настойчивое поскрипывание ветвей на ветру, внезапный шорох в палой листве, заставлявший вздрагивать, и далекие, неопознанные птичьи крики, больше похожие на предсмертные хрипы. И вот, когда ноги уже начинали отчаянно ныть, а спина покрылась холодной испариной, вдали, сквозь частокол стволов, забрезжил свет. Неяркий, желтоватый, мерцающий, как одинокий огонек. Он был так далек и так желанен, что по толпе друзей прошел единый, сокрушительный вздох облегчения. Погружение в игру было настолько тотальным, настолько мастерски выстроенным, что Шарль, уже почти забывший о существовании другого мира, с удивлением поймал себя на мысли, что его относительно новенькая Феррари и впрямь могла заглохнуть где-то там, позади, и теперь ему приходится брести по гиблому лесу, спасаясь от неведомой угрозы. Грань между реальностью и вымыслом истончилась до предела, став зыбкой и прозрачной. Наконец, измученная тропа вывела их на небольшую поляну. И тут они замерли. Прямо перед ними, подавляя своим масштабом, возвышался ангар. Но не ржавый и разваленный, каким его рисовало воображение, а внушительный, словно выросший из самой земли. Его стены из темного, почти черного металла поглощали скудный лунный свет, а из-под огромных ворот струилась та самая желтая полоска света, которую они видели издалека. Воцарилась гнетущая тишина. Даже Ландо и Пьер онемели, впечатленные масштабами декораций. Шарль, действуя на автомате, достал мобильный. Его пальцы теперь казались неуклюжими и ватными. Он написал организатору короткое сообщение: «Мы на месте». — Скоро за нами должны прийти, — объявил Леклер, и его голос прозвучал чуть глуше. — Выглядит... — Пьер медленно провел языком по пересохшим губам, глядя на массивные ворота ангара. — Многообещающе, — только и смог он выдавить. Словно в ответ на его реплику, где-то внутри ангара глухо щелкнул массивный замок, и одна из гигантских металлических створок с оглушительным, скрежещущим звуком, от которого по коже побежали мурашки, медленно поползла внутрь. В проеме, подсвеченная сзади тусклым, желтоватым светом, возникла фигура. Это был мужчина лет пятидесяти, одетый в заляпанный грязью комбинезон. Его лицо, покрытое сетью глубоких морщин, было обветрено. Волосы, редкие и сальные, липкими прядями спадали на лоб. Но главным были его глаза — они смотрели на них безразличным, почти стеклянным взглядом, в котором не читалось ни приветствия, ни любопытства. Он молча осмотрел их четверых, медленно, с ног до головы, будто оценивая товар. — На ужин? — произнес он наконец. Голос у него был низкий, хриплый, прокуренный, звучавший как скрип ржавой петли. Фраза прозвучала не как вопрос, а как констатация факта. Ландо, обычно такой болтливый, лишь судорожно сглотнул и кивнул, не в силах издать ни звука. Пьер инстинктивно выпрямился, пытаясь казаться больше и увереннее, но это выглядело как жалкая попытка. — Да, — четко ответил за всех Леклер. Мужик в комбинезоне бесстрастно кивнул, развернулся и жестом, не требующим возражений, показал им следовать за собой. Он двигался бесшумно, несмотря на грубые рабочие ботинки. Они переступили порог, и створка с тем же металлическим скрежетом начала медленно закрываться позади них, отрезая последнюю связь с внешним миром. Ангар, на удивление, был освещен. Следуя за шаркающим стариком, можно было заметить множество коридоров и дверей. Изнутри помещение казалось еще больше, чем снаружи. Затем мужчина открыл дверь и кивком пригласил всех парней. Они оказались в просторном, слабо освещенном помещении. Свет исходил от нескольких одиноких ламп на длинных проводах, свисавших с огромной высоты, их желтый свет выхватывал из мрака фрагменты декораций: грубо сколоченные деревянные стены, имитирующие внутренность хижины, старую, засаленную кухонную утварь, висевшую на крюках, какие-то ящики с непонятным содержимым. В углу стояла настоящая, допотопная печь, и от нее все еще исходил слабый жар. Проводник замер посреди импровизированной комнаты. Он медленно, с неким тугодумным усилием, обернулся к ним. Его безразличный взгляд, плоский и мутный, как у дохлой рыбы, скользнул по их лицам, не задерживаясь, не выражая ни малейшей заинтересованности. Казалось, он смотрел сквозь них, на что-то более важное, находящееся позади. — Правила простые, — проскрипел он, и его голос был похож на скрежет ржавой пилы. — Не буянить. Не кричать без причины. И слушать, что вам говорят. — Он сделал театральную, жутковатую паузу, давая этим незамысловатым словам просочиться в их сознание. — Хозяева не любят, когда гости ведут себя неподобающе. Воздух в комнате, и без того спертый, словно сгустился еще больше. Казалось, сами стены впитали в себя эти правила за долгие годы. Но он не ушел. Он остался стоять, его стеклянный взгляд внезапно приобрел крошечную искорку делового интереса. — Перед тем, как начнём, — он выдержал еще одну паузу, наслаждаясь их напряженным молчанием, — должен уточнить. Мясо какого животного вы предпочитаете? — Он перечислил варианты медленно, смакуя каждое слово, будто это были не названия зверей, а некие сакральные термины: — Кролика, свиньи или лося? Вопрос повис в воздухе, абсурдный и пугающий своей бытовой простотой. Он выбивал из колеи. Шарль почувствовал, как ладони у него стали влажными. Он что-то припоминал из инструкции на сайте. Что-то про «уровень контакта с актёрами». Тогда, в уюте своей гостиной, с бокалом виски в руке, они с парнями бодро договорились: раз уж Хэллоуин, то нужно идти до конца, не отказываться от самых острых впечатлений. Теперь же эта бравада испарилась. Но отступать было поздно. — Лося, — выдавил Шарль, и его собственный голос показался ему чужим, слишком громким в этой давящей тишине. Он попытался вложить в него уверенность, но получился лишь сдавленный, нервный выдох. Уголки губ старика дрогнули, растянувшись в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Но это не была улыбка радушия. Это было выражение удовлетворения мясника, получившего четкий заказ. — Отличный выбор, — проскрипел он, и в его голосе прозвучали нотки одобрения. — Что ж, присаживайтесь и ждите хозяев. Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал к темному проему в стене, который едва можно было разглядеть в сумраке. Его фигура растворилась в темноте, словно ее поглотила сама тень. Затем последовал характерный, оглушительно громкий в тишине щелчок массивного замка. Звук был окончательным и бесповоротным, как удар топора палача. Парни, словно по команде, молча, на ощупь, двинулись к низкому, потрёпанному диванчику в самом углу комнаты. Они уселись на него, чувствуя, как пружины безнадежно прогибаются под их весом, и пыль облаком поднялась из потрескавшейся кожи. Сидели они вплотную, плечом к плечу, чувствуя дрожь друг друга. Помещение, теперь, когда их зрение немного привыкло к полумраку, открывалось во всех своих жутковатых деталях. Оно было просторным, но обставленным с нарочитой, удушающей бедностью. Пыль лежала повсюду толстым слоем — на грубо сколоченных полках, на спинках стульев, на страшноватых картинах в кривых рамах, изображавших каких-то блеклых, безжизненных животных. Тусклые лампы, висящие на проводах, отдавали характерной, больной желтизной, создавая не столько свет, сколько зыбкую полутень, в которой двигались и шевелились воображаемые фигуры. В углу стоял старый буфет с запотевшими стеклами, за которыми угадывались очертания пузатых банок с мутными жидкостями. Чуть поодаль — массивный деревянный стол с глубокими царапинами на столешнице, темными, будто от крови. Воздух был неподвижен и густ. Они сидели, затаив дыхание, в ожидании. Ожидании хозяев. — Черт, — прошипел наконец Пьер, не в силах выносить тишину. — Они что, собираются ждать, пока мы сдохнем от старости? Или от этого противного запаха? — Это часть квеста, — едва слышно пробормотал Ландо, вжимаясь в спинку дивана. — Психологическое давление. Вымотать нас до того, как... — он не договорил, но все поняли. Внезапно резкий, оглушительный звук удара металла о металл заставил всех четверых вздрогнуть и инстинктивно вжаться в обивку дивана. Где-то в глубине ангара, за одной из многочисленных, плохо освещенных дверей, послышались тяжелые, мерные шаги. За лязгом последовал тяжелый, волочащийся звук, будто по бетонному полу тащили что-то массивное. Каждый шаг отдавался в их грудных клетках глухим эхом, нарастая, как барабанная дробь перед казнью. Шарль непроизвольно сглотнул, и звук этот показался ему оглушительно громким. Карлос замер, уставившись на щель под дверью, откуда теперь лилась узкая полоска света. Сердца заколотились в унисон, выбивая лихорадочную дробь. Взгляды, полные ужаса и предвкушения, уставились в ту сторону, откуда доносились звуки. Из-за угла перегородки на пол упала длинная, корявая тень, искаженная и пугающая. Затем показалась она. Девушка. Высокая, костлявая, одетая в бесформенное, застиранное платье, покрытое пятнами неопределенного происхождения. Ее волосы, тусклые и жирные, были собраны в неопрятный пучок, из которого выбивались пряди, обрамлявшие лицо — лицо с обвисшей, желтоватой кожей и запавшими, пустыми глазами. В ее длинных, жилистых руках она волокла тусклый тесак. Лезвие с глухим стуком ударилось о ножку стола, когда она остановилась, чтобы окинуть их своим мертвым взглядом. — Потеряшки? — спросила она, и ее голос был тонким, похожим на шелест сухих листьев. Он витал в воздухе, не нарушая тишины, а лишь подчеркивая ее. — У нас тут часто теряются. В лесу дороги запутанные. Лес сам не любит чужих и путает их. Она обвела их пустым взглядом, и на ее губах дрогнула едва заметная, безрадостная улыбка. Компания замерла. Ландо застыл с открытым ртом, Пьер инстинктивно сжал кулаки, а Шарль почувствовал, как по спине пробежал холодок. Только Карлос, собрав всю свою волю, заставил себя работать. Он понимал, что молчание сейчас может быть истолковано как паника или враждебность, а в их положении любая непредсказуемая реакция была смертельно опасна. — Машина сломалась, — выдавил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и нейтрально, без вызова, но и без подобострастия. Слова прозвучали громко и неестественно в этой гнетущей атмосфере. Девушка медленно кивнула, будто эта информация лишь подтвердила ее собственные догадки. — Интересно... — протянула она, и ее взгляд на мгновение затуманился, уйдя куда-то внутрь себя. — Скоро отец с братьями должен вернуться с охоты. — Она произнесла это с каким-то странным, ритуальным почтением. — Думаю, он даст добро остаться. И с машиной поможет. Он у нас мастер на все руки. В ее голосе, когда она говорила об отце, прозвучала нота, от которой стало еще холоднее. Это не было дочерней любовью. Была смесь страха и гордости, каким-то извращенным образом переплетенных между собой. Она снова принялась изучать их, ее прозрачные глаза скользили по лицу Шарля, скованной позе Пьера, задерживались на мускулистых руках Карлоса, на дорогих часах Ландо. Казалось, она не просто разглядывала людей, а оценивала. — Присаживайтесь за стол, — скомандовала она вдруг, и в ее тонком голосе впервые появилась металлическая нотка, не терпящая возражений. — Чай вам сделаю. С местными травами. Она жестом, коротким и резким, указала на массивный деревянный стол в центре комнаты. Затем, не дожидаясь их ответа, она развернулась и бесшумно скользнула обратно в темноту, откуда появилась, по направлению к печке, у которой висели закопченные котелки и сковороды. Четверо друзей переглянулись. Приглашение сесть за этот мрачный стол, пропитанный историей, от которой не хотелось ничего знать, казалось худшим из возможных вариантов. Но отказаться значило проявить неподобающее поведение. Молча, двигаясь, словно на автомате, они подошли к столу и, содрогаясь от прикосновения к холодной, липкой поверхности, уселись на грубые, неуклюжие табуреты. Ожидание стало еще невыносимее. Теперь они ждали не абстрактных хозяев этого дома, а конкретного «папу» и его сыновей, возвращающихся с охоты. Они сидели за столом, вцепившись пальцами в шершавые края столешницы. Каждая царапина на дереве, каждое темное, въевшееся пятно казалось немым свидетельством пиршеств, в которых они вот-вот могли стать главным блюдом. Вскоре девушка появилась рядом с ними, держа в руках поднос с четырьмя глиняными кружками, из которых поднимался легкий, обманчиво безобидный пар. — Пейте, пока горячий, — сказала она, расставляя кружки. В этот момент снаружи, сквозь толщу стен, донесся приглушенный, но нарастающий шум. Сначала это был отдаленный лай собак — не веселый, а злой, предсмертный. Затем к нему добавились грубые мужские голоса, громкий, раскатистый смех и тяжелые, уверенные шаги, приближающиеся к дому. Девушка замерла, и на ее лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на страх. — Папа... — прошептала она, и ее глаза расширились. — Они вернулись. Шаги загрохотали по крыльцу. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в проеме, заполнив его собой, возникла фигура. Это был мужчина среднего роста и телосложения, одетый в старую кожаную куртку, забрызганную темными пятнами. В правой руке он держал двустволку, перекинутую через плечо. Его лицо, обветренное и покрытое шрамами, скрывала густая, спутанная борода, но из-под нависших бровей горели два крошечных, свирепых уголька. Его взгляд, тяжелый и животный, медленно прополз по комнате, на мгновение задержался на дочери, а затем упал на них, четверых, сидящих за столом. За его спиной, в дверном проеме, теснились еще трое — моложе, но несущие на своих лицах ту же печать первобытной жестокости и того же пугающего отупения в глазах. Однако один из них явно выбивался из этого мрачного строя. Двое других были его точными, пугающими копиями: один, самый крупный и мускулистый, с идиотской, самодовольной ухмылкой, волок за собой огромный окровавленный мешок, из прорехи в котором торчала мохнатая лапа с раздробленным копытом, оставляя на полу липкую, темную полосу. Второй, повыше и потоще, но с более запуганным взглядом, беспорядочно озирался по сторонам. Но третий, стоявший чуть поодаль и все еще сжимавший в руке длинный, узкий топор, не был похож ни на одного из своих братьев. Его бледное лицо на фоне загорелых родичей не светилось идиотским счастьем от возвращения с кровавой охоты, но и не было искажено немой звериной яростью. Оно было спокойным, почти отрешенным. А его взгляд... Это были не свирепые глаза отца и не пустые глазницы братьев. Это были два осколка льда, которые, казалось, впивались в самую душу даже сквозь полумрак комнаты. Он медленно, без суеты, обвел взглядом четверых гостей, и когда его глаза встретились с взглядом Леклера, того пронзило леденящее ощущение. Его будто только что просканировали, оценили, разобрали по косточкам. По спине Шарля пробежали мурашки, и он невольно отвел взгляд, не в силах выдержать этого пронзительного, бесчеловечного изучения. — Ага! — прогремел отец, и его голос, грубый и хриплый, был похож на удар грома, раскатывающийся по тесным стенам хижины. Он с размаху швырнул свое ружье в ближайший угол, где оно с оглушительным лязгом ударилось о стену, заставив всех сидящих за столом вздрогнуть и инстинктивно вжаться в себя. — Новые гости, Ханна? Каждый его шаг, облаченный в грубые, заляпанные грязью сапоги, гулко отдавался по половицам, словно по грому. Он подошел вплотную к столу и наклонился, его массивная, бородатая голова оказалась прямо перед Шарлем. Волна зловонного, перегарного дыхания, смешанного с запахом пота, крови и дичины, окутала Леклера, заставив его желудок сжаться в комок. — Заплутали, папенька, — залепетала девушка, ее голосок прозвучал тонко и испуганно, словно струна. Она стояла, подобравшись, и не решалась поднять глаз. — Сами знаете, как в нашем лесу бывает. Темнота, тропинки невидимые. Им бы на ночь остаться да машину помочь починить.. Сыновья, тем временем, прошли вслед за отцом, бесцеремонно расставившись по комнате. Самый крупный бросил свой кровавый мешок у печки с глухим стуком. Второй прислонился к буфету, скрестив руки на груди. Третий, с лединым взглядом, остался стоять у двери, словно перекрывая единственный выход. И без того небольшая, тесная комнатка в одно мгновение начала физически давить. Стены, казалось, сдвинулись, потолок навис ниже. — Так уж и быть, — прохрипел отец, разводя своими покрытыми шрамами и грязью руками. Жест был притворно-радушным, но в нем читалась сила, способная переломить хребет. — Мы люди простые, гостеприимные. Не чета вам, изнеженным городским. Поможем, чем сможем. — Он облизнул губы, и его мутные глаза блеснули. — И кров дадим, и починим. Всё, что потребуется. Он многозначительно хлопнул своей огромной, мозолистой ладонью по столешнице. Удар заставил всех вздрогнуть. Кружки с чаем, расставленные Ханной, подпрыгнули, и их содержимое плеснулось через край, оставив на темном дереве темные, маслянистые пятна. — Ханна! — рявкнул он, не отрывая взгляда от гостей. — Отведи пока гостей в ночлежку. Пускай поглядят, где им предстоит отдохнуть. Мы с пацанами себя в порядок приведем. — Он бросил взгляд на кровавый мешок у печи. — А затем и познакомимся поближе. Как положено. По-семейному. Последние слова он произнес с таким сладким, почти ласковым ужасом, что у Пьера по спине пробежала судорога. Ханна, вся съежившись, кивнула и жестом, полным покорности, показала гостям следовать за ней вглубь хижины. Четверо друзей поднялись с табуретов, движения их были скованными. Проход мимо братьев был испытанием. Они чувствовали на себе тяжелые, оценивающие взгляды, слышали тихий, похожий на рычание смешок самого крупного. Коридор, в который они вышли, был почти совершенно темным. Воздух здесь был спертым и влажным. Стены, обшитые грубыми, нестругаными досками, шершавились под пальцами. Ханна шла беззвучно, ее босые ноги не издавали ни звука, а они, городские, громко топали, спотыкаясь о неровности пола, их дыхание казалось оглушительно громким. — Здесь, — прошептала она, останавливаясь перед низкой, скрипучей дверью. Она толкнула ее, и дверь с жалобным скрипом отворилась, открывая помещение. Ночлежка была крошечной. Вдоль стены лежал один единственный серый матрас. В углу — тумбочка и огромный шкаф с какой-то потрёпанной одеждой внутри. Единственный источник света — тусклая, зарешеченная лампочка, которая всё время мигала и норовила вот-вот погаснуть. — Ждите, — сказала Ханна, и ее голос прозвучал как эхо. — Не шумите. Папа не любит шум. — Она бросила на них быстрый, почти жалостливый взгляд и, выскользнув обратно, захлопнула дверь. Щелчок тяжелого железного засова прозвучал с той стороны, окончательно и бесповоротно. Ландо прислонился к стене и медленно сполз на пол, закрыв лицо руками. — Окей, — простонал он, и голос его дрожал. — Это просто квест. Всего лишь квест. Пьер с силой тряхнул дверную ручку, но массивная дверь даже не пошелохнулась. — Просто игра, просто игра, — бормотал он себе под нос, но в его глазах читалась паника. Карлос же, игнорируя отчаяние товарищей, подошел к стене и начал внимательно ощупывать доски, прикладывая ухо к щелям. — Ничего не слышно, — прошептал он. — Стены толстые. Но они сказали, что вернутся. Значит, дверь откроют. Шарль стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Он чувствовал себя загнанным зверем. Его взгляд упал на матрас. В тусклом свете он разглядел, что одно из темных пятен было не просто грязью. Оно имело форму, отдаленно напоминающую ладонь, и цвет его был ржаво-коричневым. Словно старая, въевшаяся кровь. По телу Шарля пробежала судорога отвращения, и он мысленно дал себе слово, что ни за что не прикоснется к этой койке, даже если его будут бить. Эта мысль была жалкой попыткой сохранить хоть какую-то иллюзию контроля над ситуацией. Внезапно тишину и полумрак нарушило негромкое, но отчетливое жужжание. Все вздрогнули. Старый, пыльный светильник под потолком, который они сочли неработающим, вдруг вспыхнул, заливая комнату чуть более ярким, но все таким же больным, желтым светом. Луч его упал прямо на тумбочку. На его поверхности, будто только что кем-то положенная туда, покоилась потрепанная, в потертом кожаном переплете тетрадь. Как по команде, все четверо, забыв на мгновение о страхе, инстинктивно сдвинулись, образовав тесный круг вокруг находки. Роль чтеца взял на себя Шарль. Его пальцы, все еще дрожащие, с трудом раскрыли жесткую обложку. Внутри лежали пожелтевшие, испещренные неровным почтением листы. Читать было мучительно трудно. Тусклый свет заставлял щуриться. Множество страниц было безжалостно вырвано, оставив после себя лишь рваные корешки, торчащие из переплета, как сломанные ребра. А те записи, что остались, к концу становились все более неразборчивыми: сначала буквы плясали и наезжали друг на друга, затем превращались в хаотичные каракули, а на последних, уцелевших листах, это был уже просто бред, узоры из линий и клякс, словно автор окончательно потерял связь с реальностью. Исходя из обрывков фраз — «сбился с пути», «нашел этот дом», «думал, спасение» — стало ясно, что автор дневника был таким же заблудившимся путником, нашедшим этот проклятый дом. Судя по датам, последняя хоть сколько-нибудь связная запись была сделана три недели назад. Вероятность того, что этот человек был еще жив, стремилась к нулю. Они держали в руках предсмертные записки своей судьбы. И в этот самый момент из-за двери, сквозь толщу дерева и железа, донеслись приглушенные, но отчетливые голоса. Грубый, хриплый бас отца и ему в ответ — тихий, холодный, вкрадчивый голос того, третьего брата, чей взгляд прожигал насквозь. Они о чем-то спорили, их слова сливались в неразборчивый гул, но интонации были ясны: нетерпение, спор из-за добычи, дележ. Четкий, полный нетерпеливого, почти хищного любопытства: —...ну, и какой из них мой? В комнате воцарилась мертвая тишина. Четверо друзей переглянулись, и в их глазах читался один и тот же, невысказанный вопрос, от которого кровь стыла в жилах. «Мой» кто? Но диалог за дверью стих так же внезапно, как и начался, оборвавшись на полуслове, оставив в воздухе звенящую, гнетущую пустоту. Она длилась несколько бесконечных секунд, в течение которых они слышали лишь бешеный стук собственных сердец. И тогда последовал характерный щелчок тяжелого замка. Скрипнув на заржавленных петлях, дверь медленно распахнулась, и в проеме, залитая тусклым светом из коридора, снова возникла силуэтная фигура Ханны. Она стояла неподвижно, ее бледное лицо было бесстрастной маской. — Пойдемте за стол, — произнесла она, и ее фраза прозвучала не как приглашение, а как приказ. Вся четверка, как понурые овцы, покорно вышла в коридор. И тут, в тесном пространстве, между ними завязался немой, но отчаянный спор. Взгляды, полные паники, метались, локти незаметно для девушки толкали друг друга. Каждый из них понимал простую и ужасную арифметику: в такой процессии у последнего в шеренге — самая незавидная участь. Тот, кого легче всего схватить, тот, кто первым примет на себя удар из темноты. И вот, в результате этой молчаливой, трусливой давки, последним оказался Шарль. Он почувствовал, как его буквально вытолкнули на эту роковую позицию. Горячая волна обиды и гнева подкатила к горлу. В мыслях он мысленно выцарапал себе заметку — припомнить это своим «верным» друзьям при первом же удобном случае. Пока же он счёл это самым настоящим, хоть и вынужденным, предательством. Спина его горела от воображаемых взглядов, ему повсюду чудились крадущиеся шаги сзади. Вскоре они снова оказались в том же главном помещении, но теперь оно преобразилось. Заброшенная хижина на глазах превратилась в трапезную культа. Все члены семьи были в сборе, заняв свои места за массивным столом. Во главе, словно патриарх на троне, восседал хозяин хижины. Справа от него, заполняя собой все пространство, сидел широкоплечий сынишка, а рядом с ним — его версия повыше, но не менее пугающая. По левую руку от отца, в относительной тени, поместился тот самый, с ледяными глазами. Он сидел совершенно неподвижно, его руки лежали на столе ладонями вниз, и его взгляд, казалось, был прикован к пустой тарелке перед ним, но Шарль чувствовал, что этот человек видит все. Едва Шарль подумал, чтобы постараться сесть как можно дальше от этого молчаливого кошмара, как его уже опередили. Ландо, побледневший, но пытающийся сохранить остатки бравады, плюхнулся на стул по соседству со вторым сыном. Рядом с ним, приняв на себя основной удар, устроился Карлос — ему выпала честь сидеть прямо напротив главы семейства, под его тяжелым, изучающим взглядом. Ну хоть что-то. Пьер, не найдя другого выхода, грузно опустился рядом с испанцем. И поскольку Шарль шел последним, вариантов больше не оставалось. Леклер, чувствуя, как ноги стали ватными, медленно подошел к столу и плюхнулся на единственный свободный стул — между Пьером и тем самым холодным молчуном. Он почувствовал, как ледяной холод исходит от сидящего рядом человека, будто тот был не живой плотью, а куском мрамора. — Ну что же, — раздался густой голос, нарушающий тягостное молчание. — Теперь можно и познакомиться. Я — Кристиан, глава этого семейства, — Он произнес это с горделивой важностью. — Это, — он протянул свою лапищу вправо, — Серхио и Даниэль, кровь от крови моей. А это, — его рука метнулась влево, — Макс. Думаю, с моей дочерью, Ханной, вы уже успели познакомиться. Парни, запинаясь, поочередно, словно на перекличке, назвали свои имена. Ландо и Пьер старались быть как можно более уверенными, хотя в голосе проскакивали нотки ужаса, Карлос старался говорить ровно, но вышел лишь сдавленный шепот. Шарль назвал свое имя, тупо глядя прямо перед собой, чувствуя, как взгляд Макса медленно поворачивается в его сторону, словно радар, засекая новую цель. — Приятно с вами познакомиться, — продолжил Кристиан, и в его улыбке не было ни капли искренности. — Надеюсь, вы уже проголодались. У нас на ужин кое-что особенное. — А ваша дочь не будет с нами за столом? — решил уточнить Шарль, когда не заметил девушки в помещении. Ее отсутствие казалось зловещим. Кристиан медленно перевел на него свой взгляд, и его глаза сузились. — По нашим традициям, — произнес он с нажимом, — девушки обычно едят отдельно. Скромность их украшение. — Он помолчал, давая этим словам прочно осесть в сознании. — А теперь, перед тем, как приступим к еде, по нашим заветам, нужно вознести молитву за пищу. Благослови, Господи, эту трапезу и тех, кто удостоился разделить ее с нами. Молитва, которую начал возносить Кристиан, была не знакомой им церковной литургией, а набором гортанных, нечленораздельных звуков, похожих на заклинание. Его голос низко гудел, словно жужжание огромного шмеля, наполняя комнату первобытной, языческой энергией. Его сыновья, кроме Макса, мычали что-то в такт, их глаза были закрыты в подобии благоговения. Макс же не издавал ни звука. Его губы были плотно сжаты, а его ледяной взгляд был прикован к Шарлю, сидевшему рядом. Компания друзей, не зная, что делать, неуверенно и нервно сложили ладони. Когда последний гортанный звук растаял в спертом воздухе, Кристиан тяжело вздохнул и широко улыбнулся, обнажив желтые, неровные зубы. — Ну, а теперь к трапезе! — провозгласил он, и по его сигналу Ханна, словно тень, появилась из темноты с большим дымящимся котелком. Пар от него был густым и имел странный запах тушеного мяса с примесью незнакомых трав. Она молча расставила на столе грубые глиняные миски и начала разливать варево. Мясо в котле было темным, почти черным, плавающим в густом, маслянистом бульоне с кореньями и ягодами. Оно не было похоже ни на свинину, ни на говядину. Его текстура, которую можно было разглядеть в миске, была волокнистой и странно упругой. Ландо, заглянув в свою миску, побледнел как полотно и отшатнулся. — Э-это что? — выдавил он. — Дичь, сынок, дичь! — раскатисто рассмеялся Кристиан, уже с аппетитом хлебая свою порцию прямо из миски. — Лес нас кормит. Благословенны дары леса. Ешь, не стесняйся! Серхио и Даниэль уже уплетали свою порцию за обе щеки, громко чавкая и облизывая пальцы. Макс же не трогал свою еду. Он отодвинул миску и, не отрывая взгляда от Шарля, достал из-под пояса длинный, отполированный до блеска охотничий нож и начал медленно, с наслаждением точить его о специальный брусок, висевший у него на поясе. Скрип стали о камень был пронзительным и угрожающим. Карлос под столом сжал кулак, его нога нервно подергивалась. Он перевел взгляд на дверь, оценивая расстояние. Пьер пытался не смотреть в свою миску, его челюсти были сжаты. Шарль чувствовал, как холодный пот стекает по его спине. Он понимал, что этот ужин — лишь часть спектакля. И нож Макса точился не для того, чтобы отрезать ему какую-нибудь конечность. — Что же вы, гости дорогие, не кушаете? — наклонился к ним Кристиан, и его голос стал опасно тихим. — Неужели наше скромное угощение не по вкусу знатным городским господам? Это может обидеть хозяев. А обижать нас, — он многозначительно посмотрел на точильный брусок Макса, — крайне не рекомендуется. Повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь чавканьем Серхио и Даниэля и методичным скрипом стали о точильный камень, который исходил от Макса. Под ожидающим взглядом Кристиана и его сыновей, парни, кроме Шарля, начали неуклюжее, отчаянное представление. Ландо, с трясущимися руками, взял свой нож и вилку и принялся водить ими по поверхности темного, дымящегося мяса, имитируя разрезание, но лезвие лишь скользило по склизкой, упругой поверхности, не оставляя и царапины. Он поднес ко рту пустую вилку, делая вид, что жует, и издал приглушенный, давящийся звук, больше похожий на стон. Карлос и Пьер последовали его примеру, копошась в своих мисках, переворачивая куски и отодвигая их к краям, создавая видимость еды. Их лица были искажены гримасой отвращения, которую они изо всех сил пытались скрыть. Самому Шарлю было невыносимо тяжело находиться рядом с этой зловещей трапезой. Его миска стояла прямо перед ним, и от нее исходил такой мерзостный, тошнотворный запах, что у него кружилась голова. Это была не просто вонь протухшего мяса, это была сложная, многослойная вонь гниющей плоти. Его желудок сжался в тугой, болезненный узел, и по телу пробежала холодная испарина. Он не мог даже притворяться. Вместо этого он судорожно уложил локти на стол и прижал основание ладони к носу и рту, стараясь перекрыть доступ смердящему воздуху и дыша в узкую щель между пальцами, короткими, прерывистыми глотками. Он отчаянно надеялся, что его не стошнит прямо здесь. Чтобы разрядить невыносимое напряжение и отвлечь внимание от Шарля, Карлос, заставив свой голос звучать максимально нейтрально, задал вопрос, в который вложил все свое актерское мастерство. — Мясо какого животного это, если не секрет? — спросил он, слегка указывая головой на свою миску, но не глядя в нее. — Кролик, — тут же, без малейшей паузы, включился в диалог Кристиан, и на его губах играла уклончивая, скользкая улыбка. Он отхлебнул из своей миски, громко причмокнув. — Лесной, дикий. Юркий зверек. — Он сделал театральную паузу, его взгляд скользнул по бледным лицам гостей. — К сожалению, сегодняшнюю добычу мы бы просто не успели как следует приготовить к вашему приходу. Нужно ведь соблюсти все тонкости, чтобы мясо было мягким и вкусным. В его словах прозвучала такая мрачная, недвусмысленная ирония, что у Пьера задрожала рука, и его нож с громким лязгом упал на край тарелки. Карлос, чувствуя, как его актерское хладнокровие дает трещину, но цепляясь за него как за спасательный круг, выдавил в ответ, стараясь, чтобы его голос не дрогнул: — Должно быть, ему стоило бежать быстрее. — Однозначно стоило, — растянул хозяин, и его голос прозвучал тихо. Шарль не знал, сколько это длилось. Время в этой проклятой трапезной потеряло всякий смысл, растянувшись в бесконечную, мучительную пытку. Его сознание плавало, то и дело выхватывая из общего гула отдельные звуки. Он чувствовал, как холодный пот стекает по его вискам и спине, а желудок сжимается в тугой, болезненный комок, угрожая выплеснуть наружу все содержимое при малейшей провокации. Это было похоже на пребывание в душной, запертой клетке с хищниками, которые только и ждали, когда их жертва проявит слабость. И вот, наконец, когда напряжение достигло такой точки, что казалось, еще один миг — и кто-то не выдержит, довольный голос Кристиана прорезал тягостную атмосферу. — Ну что ж, гости дорогие, надеюсь, вы наелись досыта? — он обвел их своим взглядом, явно наслаждаясь их немым страданием. — Ужин окончен. Пора и на покой. Завтра день будет долгим... очень долгим. Словно по мановению волшебной палочки, из темноты снова материализовалась Ханна. Она двигалась бесшумно, как призрак, ее бледное лицо оставалось бесстрастным. Она начала собирать посуду, ее тонкие, почти прозрачные пальцы ловко сгребали миски и приборы, не глядя на их содержимое. Казалось, она даже не замечала, что большинство порций остались практически нетронутыми. Затем, так же молча, она жестом повела их обратно в тот самый мрачный коридор, что вел к их ночлежке. Шаги по темному, пропахшему сыростью и плесенью коридору казались на этот раз еще тяжелее. Давка за право не идти последним повторилась с новой силой, но на сей раз все было решено молчаливым, паническим соглашением — Шарль, уже побывавший в этой роли, снова оказался в хвосте. Он чувствовал, как его ноги стали ватными, а сердце бешено колотится в груди, отдаваясь в висках глухими ударами. Дверь в их комнату с скрипом отворилась, они ввалились внутрь, и та же дверь с оглушительным, финальным стуком захлопнулась за ними. Они снова были одни. Первым молчание прервал Леклер. Он прислонился спиной к холодной стене и медленно, совсем медленно, сполз по ней на пол, как тряпичная кукла. Его руки безвольно упали на колени, голова откинулась назад. Он закрыл глаза и сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, словно пытаясь вытеснить из легких отравленный воздух той столовой. — Это пиздец, — его голос был хриплым, сорванным, полным отчаяния и физической тошноты. Он провел рукой по лицу, смахивая выступившую влагу. — Я думал, что начну блевать прямо там, за этим столом, — Он сглотнул, и его лицо исказила новая судорога отвращения. — Так, Шарли, успокойся. Слушай мой голос. Глубокий вдох... и медленный выдох, — он присел напротив Шарля, глядя ему прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь завесу паники. — Это всего лишь игра. Продуманный, чертовски жуткий, но все же спектакль. Актёры, грим, спецэффекты — всё это для нашего с тобой адреналина. И самое главное, что это уже позади. Не думаю, что они станут повторять этот кулинарный перформанс снова. Скорее всего, дальше будет что-то другое. — Надеюсь, — выдавил Пьер. Он сидел на корточках в углу. Он уставился в грязный пол, его взгляд был пустым и потерянным. — Это действительно было отвратно. Не страшно, а как-то грязно. Мерзость. — Он сглотнул и покачал головой, словно пытаясь выбросить из памяти навязчивое воспоминание. Ландо молча кивал, обхватив себя за плечи, словно ему было холодно. Он не находил слов. Воздух сгустился, на этот раз пропитанный общим чувством осквернения, физиологической тошноты. И в этот момент, как и в прошлый раз, их размышления, едва успевшие начаться, были грубо прерваны. Сначала до них донеслись приглушенные, но яростные звуки из-за двери — сдавленный крик, похожий скорее на стон, глухой удар, словно о стену швырнули кого-то, и гневный, рычащий голос Кристиана, в котором нельзя было разобрать слов, но чья интонация не предвещала ничего хорошего. Все замерли, вновь вцепившись в немое ожидание. Затем, после нескольких секунд зловещей тишины — щелчок замка. Дверь отворилась не широко и не медленно, а резко, всего на несколько сантиметров, будто тому, кто ее открывал, было страшно. В проеме снова стояла Ханна. Но это была не та бесстрастная, бледная тень, что вела их до этого. Ее лицо было искажено гримасой беззвучного страдания. По ее щекам, пачкая грязь, струились настоящие, блестящие на свету слезы, оставляя на бледной коже мокрые дорожки. Ее волосы были растрепаны, и пряди липли к влажному лицу. А ее простенькое платье было порвано у плеча, ткань свисала клочьями, обнажая синяк, уже начинающий проступать темным пятном на ее бледной коже. Она дышала прерывисто, короткими, всхлипывающими глотками, и ее худые плечи вздрагивали. Она просунула голову в щель и, ее голос был сорванным, полным отчаяния и страха шепотом, едва слышным, но пронзительным как лезвие, выдохнула: — Следуйте за мной. Быстро. Только... ни звука. Ради всего святого, ни единого звука. И прежде чем их мозг успел обработать эту информацию, перевести ее из состояния шока в план действий, прежде чем кто-то успел открыть рот, чтобы задать вопрос, выразить сомнение или страх, она уже скользнула обратно в непроглядную темень коридора, словно призрак, растворяющийся в ночи. Реакция была мгновенной и инстинктивной. Никаких слов, никаких споров. Один за другим, движимые единым порывом они поспешно выскочили в коридор. Никому в голову не пришло остаться в одиночестве. Первобытный страх быть оставленным позади в этом аду был сильнее любого другого ужаса. В третий раз подряд, уже без молчаливых дебатов и трусливых толчков, Шарль с горькой покорностью принял свою участь. Он оказался в хвосте. Его спина, обращенная к темноте, в которую они только что сбежали, горела от ожидания прикосновения или удара. Ханна, прижимаясь к стене, вела их по коридору. Она не бежала, а скорее скользила, ее босые ноги бесшумно касались грязных досок пола. Она оборачивалась каждые несколько шагов, ее широкие, испуганные глаза проверяли, все ли идут за ней, и вглядывались в темноту позади них. Коридор, казалось, был длиннее, чем они помнили. В его конце, едва различимый в мраке, виднелся узкий, крутой пролет лестницы, ведущей на второй этаж. Ступени были такими же старыми и скрипучими, но сейчас каждый скрип, который они невольно издавали, казался им оглушительным предательством. Один за другим, цепляясь за скользкие, липкие перила, они поднялись наверх. Ханна, не останавливаясь, подбежала к одной из дверей, приоткрыла ее и жестом, полным отчаянной торопливости, втолкнула их внутрь, а затем зашла сама, притворив дверь почти беззвучно. Они оказались в комнате, которая, судя по остаткам былого уюта, должна была быть девчачьей. Но то, что они увидели, было не убежищем, а еще одним воплощением кошмара, только иного, более личного и оттого ещё более жуткого. Всё здесь было каким-то унылым, разрушенным. Обои, когда-то, возможно, светлые и с цветочным узором, теперь висели клочьями, обнажая прогнившую штукатурку и деревянные рейки. На стенах, на этих лоскутах былых обоев и на голой штукатурке, были рисунки искаженных фигур, похожих на людей, но с слишком длинными руками и пустыми кругами вместо лиц. Повсюду царила полная разруха: сломанная кукла с оторванной головой валялась в углу, старое трюмо с треснувшим зеркалом было завалено хламом, тонкая, рваная занавеска бессильно свисала с единственного окна, заколоченного досками. Ничего милого, ничего уютного, ничего греющего душу здесь не было и в помине. Это была комната, хранящая следы обиды и сломанного детства. — Это всё отец. Это всё он, — вырвалось у Ханны, ее голос срывался на высокой, истеричной ноте. Она не могла стоять на месте, ее тело будто било током, заставляя метаться из угла в угол по разрушенной комнате. — Это из-за него мама умерла. Он... он ее сгубил. — Слезы текли по ее лицу ручьями, смешиваясь с грязью и синяком на щеке. — А как только мамы не стало, он начал приставать ко мне. По-всякому. Это всё его вина! Комната погрузилась в тягостную, беспомощную тишину, нарушаемую лишь ее прерывистыми, горькими рыданиями. Парни стояли как вкопанные, пораженные этим внезапным излиянием чужой, неподъемной боли. Они не были готовы к этой исповеди, обнажавшей изнанку того кошмара, в который они попали. Они чувствовали себя незваными свидетелями, не знающими, как поступить, куда деть руки и взгляд. Ландо, сжав и разжав кулаки, сделал неуверенный шаг вперед. Его собственный страх на мгновение отступил перед видом чужого отчаяния. —Слушай... э-э... — он растерянно провел рукой по затылку. — Всё будет в порядке. Ведь так? — его голос прозвучал слабо и неестественно, а его взгляд, полный беспомощности, метнулся к остальным, ища поддержки, которую никто не мог дать. Тихие всхлипывания постепенно стихли. Ханна, вытирая лицо оборванным рукавом, снова поднялась на ноги. Ее движения стали резкими, решительными. Она подошла к своей покосившейся кровати с помятым, серым тюфяком и, засунув руку под плоскую, комковатую подушку, достала оттуда небольшой сверток, перевязанный бечевкой. — Возьмите его, — прошептала она, суя сверток в ближайшие руки, которыми оказались руки Пьера. — Это осталось от прошлого потеряшки. — Она не стала уточнять, что с ним стало. — Если окажетесь в подвале, это может вам пригодиться. Больше я ничего не знаю Пьер смотрел на лежащий на его ладони сверток, чувствуя его важность. Но прежде чем он успел что-то сказать или развязать его, из коридора за дверью донесся оглушительный шум. Громкий, яростный звон металла, будто по чему-то били, и раскатистый, полный ярости рев хозяина дома. — Это отец... — глаза девушки снова расширились от чистого, животного страха. — Уходите! Прочь! — Она отчаянно толкнула их к дальнему углу комнаты, где в стене, за свисающими клочьями обоев, зиял низкий, темный, почти незаметный проход, похожий на лаз в подполье. — Я больше ничем не могу вам помочь. Бегите! Теперь они, как в жуткой человеческой многоножке, один за другим, согнувшись в три погибели, полезли в узкий, пыльный лаз. Каменные стены обдирали им плечи и спины, паутина липла к лицам. И с горькой, почти комичной предсказуемостью, Шарль снова оказался замыкающим. Пропуская всех вперед, он в последний раз обернулся и увидел, как Ханна, вытирая последние слезы, с выпрямленной спиной пошла к двери, навстречу своей судьбе. Затем он нырнул в темноту. Позади, все удаляясь, доносились женские крики, заглушаемые грубым мужским голосом, и глухие, тяжелые удары, от которых сжималось сердце. Они ползли, не разбирая направления, подчиняясь инстинкту и узкому проходу. Наконец, лабиринт закончился, и они вывалились в незнакомом коридоре, о котором раньше не знали. Он был еще более заброшенным. Их ждал сюрприз. Прямо перед ними, перекрывая коридор, стоял Серхио. В его руках был не просто топор, а огромный, тяжелый колун, лезвие которого мрачно поблескивало в тусклом свете. Его тупое лицо расплылось в ухмылке, полной предвкушения. — Когда гости ведут себя грубо, сбегают без спроса, их нужно проучить. Эта фраза послужила спусковым крючком. Ни секунды не сговариваясь, все четверо парней, как единый организм, ринулись в противоположную сторону, в глубь незнакомого темного коридора, подгоняемые звериным рыком Серхио и грохотом его тяжелых шагов позади. Инстинкт самосохранения заставил Шарля обернуться на бегу, чтобы оценить дистанцию. Он увидел Карлоса, который споткнулся о что-то на полу, и его левый кроссовок остался лежать на грязных досках, как немой свидетель провала. Испанец попытался подняться, но было уже поздно. Рука Серхио, словно клешня, впилась в его голую лодыжку. Грубый, триумфальный хохот прокатился по коридору, и Карлоса, отчаянно пытавшегося уцепиться за воздух, потащили по полу, как мешок с тряпьем, в сторону, противоположную их бегству. Его испуганный, короткий вскрик был тут же поглощен тьмой и грохотом. Оставшаяся троица, не в силах помочь, с удвоенной силой рванула вперед, к единственной точке света в этом кошмаре — к щели под дверью в конце коридора, из которой сочился тусклый, желтоватый свет. Это была последняя надежда. Но судьба, казалось, издевалась над ними, выстраивая свою жестокую иерархию. И этот момент настал. Участь замыкающего, та роковая позиция, которую Шарль занимал все это время, настигла его в полной мере. Он даже не успел понять, кто это, не успел среагировать. Одна рука грубо зажала ему рот, сдавив челюсти и перекрыв воздух, другая обхватила его за талию. Его ноги оторвались от пола. Мгновение — и он уже беспомощно болтался в воздухе. Он даже пикнуть не успел, лишь издал короткий звук, прежде чем мир перевернулся с ног на голову. Он беспомощно повис вниз головой, его живот лежал на чьем-то массивном, костистом плече, а голова болталась, ударяясь о спину несущего его человека. Последнее, что он увидел в сужающемся туннеле сознания, — это фигуры Пьера и Ландо, которые, не оборачиваясь, продолжали свой отчаянный бег к свету. Их силуэты становились все меньше, отдалялись, пока не растворились в темноте впереди. Его пронесли несколько метров и грубо швырнули. Было короткое, болезненное падение, и он всем телом рухнул на что-то упругое, но жесткое, издавшее глухой, пыльный звук. Он лежал, не в силах пошевелиться, оглушенный, пытаясь отдышаться сквозь спазм в диафрагме. Тело его заныло: плечо, на которое он приземлился, горело, в ребрах отдавалась тупая боль, а в висках стучало. И тогда, прежде чем его зрение окончательно привыкло к кромешному мраку, он ощутил чужое присутствие. Над ним во тьме возвышалась фигура. Она была неподвижна, но от нее исходила такая плотная, почти осязаемая аура холодной угрозы, что воздух вокруг казался гуще. Хотя в темноте было почти невозможно что-либо разглядеть, лишь смутные очертания, но не узнать эту фигуру, этот силуэт было нельзя. Плечи, не такие широченные, как у Серхио, но собранные, жилистые. Поза — расслабленная, но в ней видна готовность быстро действовать. Конечно же, это был Макс. Он не издавал ни звука. Не дышал, не шевелился. Он просто стоял и смотрел. И Шарль, лежащий в пыли, чувствовал на себе тяжесть этого взгляда, того самого, ледяного, что прожигал насквозь еще за ужином. Этот взгляд казался единственной реальной точкой в окружающей их черной пустоте. Он ощущал его на своей коже. — Ты тише них, — наконец произнес Макс. Его голос был низким, ровным, без интонаций. — Не кричал. Не бился. Почему? Шарль, все еще пытаясь отдышаться, не мог выдавить ни слова. Его разум лихорадочно работал, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, слабину в этом всём. Макс медленно присел на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Его глаза, холодные и пронзительные, впились в Шарля с гипнотической интенсивностью. — Они шумные. Как животные на убое, — продолжил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на презрение. — А ты... Ты другой. Интересный. Он провел лезвием ножа по воздуху в сантиметре от щеки Шарля, не касаясь кожи, но оставляя за собой невидимый след леденящего страха. — Я мог бы тебя сломать. Сейчас. Быстро. Или медленно, — он слегка наклонил голову, изучая реакцию. — Но это скучно. Предсказуемо. И тогда, без какого-либо предупреждения, не было ни взмаха, ни шага — он просто оказался там. В один миг дистанция между ними исчезла. Макс был опасно близко, его тело прижалось к Шарлю, обрушившись на него всей своей тяжестью. Он грубо уселся на его бедра, обездвижив их, а одна из его рук впилась в его лицо. Пальцы сдавили скулы, заставляя кости похрустывать, а большой палец с отвратительной нежностью лег под самый глаз, грозя вдавить его в глазницу. Шарль попытался дернуться, но его прижали к матрасу, как насекомое. Макс наклонился еще ниже, и его губы почти коснулись уха Шарля. Его дыхание было теплым и влажным. Оно обожгло чувствительную кожу уха, заставив Шарля содрогнуться. — Знаешь, — прошептал Макс, и его шепот был похож на шипение змеи, вползающей в самое сознание, — мне всегда было интересно, так сказать узнать, какое оно на вкус. Тело. Плоть. До того как ее разделать. Пока в ней еще теплится жизнь. Пока она еще отзывается. Руки Макса, сильные и цепкие, как стальные капканы, впились в бока Шарля. Пальцы с такой силой вдавились в мышцы и ребра, что у того перехватило дыхание. Шарль, его разум затуманенный адреналином и шоком, инстинктивно, почти рефлекторно, попытался приподняться на локтях. Это была жалкая, беспомощная попытка восстановить хоть какую-то дистанцию. Но эта попытка была мгновенно и грубо пресечена. Макс, не прилагая видимых усилий, просто сместил центр тяжести. Ладонь и основание большого пальца вдавились в кадык, с силой прижимая его голову обратно к вонючей, пыльной поверхности матраса. Тело Шарля с глухим стуком ушло обратно в горизонтальное положение, беспомощно распластавшись под чужим весом. Воздух с хрипом вырвался из легких Шарля, в глазах помутнело, а в ушах зазвенело. От неожиданности и стремительности действий, от ужасающей близости и физического превосходства противника, Шарль потерял дар речи и способность мыслить логически. Его руки, будто обладающие собственной волей, инстинктивно вцепились в плечи Макса. Это был жест абсолютной беспомощности и отчаяния. Его пальцы сжимали твердые, жилистые мускулы под грубой тканью рубашки. В это время свободная рука Макса теперь была занята другим. Его пальцы, холодные и шершавые, нашли край футболки Шарля. Кончики пальцев подцепили край хлопковой ткани и начали натягивать ее вверх. Ткань, с шипящим звуком трущейся о кожу, медленно, сантиметр за сантиметром, поползла вверх, оголяя сначала нижнюю часть живота, затем пресс, полоску загорелой кожи, которая теперь покрылась мурашками от ужаса и холода, исходящего от этого прикосновения. Холодные, почти ледяные пальцы Макса, лишенные какой-либо человеческой теплоты легли на обнаженный живот Шарля. Они не просто касались кожи, они слегка надавили, продавливая мягкие ткани, словно пытаясь на ощупь изучить рельеф внутренних органов, прощупать пульсацию аорты, найти самые уязвимые места. Это было не грубое сжатие, а отвратительное, методичное прощупывание, полное хищного любопытства. От этого прикосновения, одновременно интимного и кощунственного, дыхание у Шарля перехватило окончательно. Казалось, легкие отказались работать, сжатые тисками паники и физического давления. Дышать стало вдвойне труднее. Каждый короткий, прерывистый вздох давался с огромным усилием и болью в сдавленном горле. — Интересно, — тихо, почти задумчиво произнес Макс, и его голос был гулок так близко от его лица, — какой ты на вкус. Его рука, скользнув по коже, будто змея, двинулась выше. Холодные пальцы проползли под футболкой, прилипшей к телу от холодного пота, и улеглись на груди Шарля, прямо над сердцем. Ладонь прижалась к ребрам, и Макс замер, прислушиваясь. — Всё ещё бьётся, — констатировал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Часто-часто. Как у птички. Затем, с той же пугающей плавностью, он слез с его бедер, снимая с них часть своего веса, но оставляя ощущение ледяного ожога. Однако облегчения это не принесло. Теперь он устроился прямо между его ног. Макс наклонился над голым, уязвимым животом монегаска. Шарль чувствовал его дыхание — ровное, спокойное, почти беззвучное, жутким контрастом его собственному прерывистому, хриплому хватанью воздуха. Каждый раз его тело содрогалось в мурашках. Затем Макс оказался еще ближе. Он не просто приблизил лицо, он погрузился в его личное пространство с интимностью насильника. Сначала он просто провел кончиком носа по дуге ребер, холодная кожа скользила по горячей коже. Это было похоже на ритуал, на странное, извращенное обонятельное знакомство. А затем он приложил губы к коже чуть ниже солнечного сплетения, в самое чувствительное место. Не поцелуй. Не прикосновение. Это был укус. Изо рта Леклера вырвался хриплый, сдавленный стон. Все его тело, с головы до ног, мгновенно покрылось гусиной кожей. Он беспомощно лежал под чужим телом, под тяжестью, которая подавляла не только физически, но и морально. Разве индивидуальные задания должны быть такими? Что вообще происходит? Он чувствовал, как на его ребрах и животе снова и снова кусали кожу — не с жестокостью, а с какой-то отстраненной, экспериментаторской настойчивостью, словно Макс и вправду пытался определить его вкус. Каждое прикосновение оставляло за собой невидимый шлейф жжения и стыда. Он пытался вырваться, но его мышцы, напряженные до дрожи, отказывались подчиняться. И тогда пришло новое, еще более чудовищное осознание. Колено Макса, до этого просто удерживавшее его, не сильно, но уверенно надавило на пах. Целенаправленно. Уверенно. Шарль непроизвольно ахнул, и его бедра дёрнулись в тщетной попытке отодвинуться. Нет-нет-нет-нет. Он зажмурился, пытаясь вычеркнуть реальность, вжавшись затылком в матрас. Не думать. Закрыть глаза и не думать. Он пытался сосредоточиться на боли в ребрах, на давлении на горле, на чем угодно, только бы не на этом. Но он не мог игнорировать то, как на самом деле становится тесно в его штанах. Это было фактом. Физическим, неоспоримым и ужасающим фактом. Внутри него поднялась буря из самоотвращения и паники. Это не должно быть так. Это неправильно. Он умолял самого себя, свой собственный организм, понять, что это извращенная игра его нервной системы, сбой, вызванный адреналином, страхом и шоком. Но рациональные объяснения разбивались о волну стыда, которая была горячее и реальнее любого страха. Шарль чувствовал, как жар стыда заливает его лицо, шею, грудь. Почему? Почему это вообще произошло? Ему не должно это приносить удовольствие. Но чем яростнее он отрицал, тем громче звучал внутри тихий, унизительный шепот предательского физиологического отклика. Стыд, от которого ему захотелось умереть прямо здесь, лишь бы не видеть того понимающего, холодного взгляда. Макс видел. И, возможно, именно этого он и добивался. И тогда Макс заговорил снова. Его голос прозвучал прямо у его уха, низкий и вибрирующий. — Страх и возбуждение — это две стороны одной монеты. Древние инстинкты. — Его пальцы провели по вздымающейся в панике груди Шарля. — Ты пытаешься убежать внутри себя. Он слегка пошевелил коленом, и Шарль не смог сдержать новый, сдавленный звук. — Как думаешь.. — продолжил Макс, его губы снова прикоснулись к коже уха, заставляя Шарля содрогнуться, — как далеко это может зайти? Насколько глубоко может проникнуть страх, прежде чем он превратится во что-то иное? В принятие? В потребность? Его рука, до этого лежавшая на груди, медленно поползла вниз, к поясу. Движение было медленным, испытательным, полным невысказанной, чудовищной угрозы. Каждый нерв в теле Шарля кричал, предвосхищая это прикосновение. Воздух перестал поступать в легкие. Весь мир сузился до этого медленного, неумолимого движения руки, этого взгляда, впивающегося в него, и оглушительного стука собственного сердца, выбивающего позорный марш в его ушах. Его пальцы, холодные и цепкие, уже коснулись резинки спортивных штанов, и Шарль почувствовал, как всё внутри него сжимается в ледяной ком. Он издал звук, похожий на сдавленный стон утопающего, и впервые за все это время его тело попыталось совершить отчаянный рывок. Это была последняя, отчаянная попытка защититься от надругательства над самой своей сутью. Макс лишь издал тихий, похожий на шипение звук. Смесь разочарования и раздражения. Его хватка на горле Шарля мгновенно усилилась, перекрывая поток воздуха, не полностью, но достаточно, чтобы в глазах помутнело, а в висках застучали молоточки кислородного голодания. Тело бессильно обмякло под ним, парализованное новой волной страха. — Тише, — его голос прозвучал прямо в ухе, обжигающе тихий и властный. — Не порти момент. Ты же не хочешь, чтобы всё закончилось быстро и грубо, правда? Пальцы Макса снова задвигались, на этот раз более настойчиво, впиваясь в ткань пояса. Шарль зажмурился, его сознание металась в поисках спасения, которого не было. Он видел вспышки света под веками, слышал собственное сердце, готовое вырваться из груди, и чувствовал, как граница между насилием и предательским откликом стирается, оставляя после себя лишь тошнотворную, липкую пустоту. — Отец, — начал Макс, и его голос, обычно безжизненный, внезапно обрёл странную, почти интимную окраску, словно он делился сокровенной семейной мудростью. Он не сводил с Шарля своего ледяного взгляда, и в его глубине плясали искорки болезненного восхищения. — С детства говорил, что играть с едой — плохо. — Уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем ухмылку, лишённую всякой теплоты. — Но с ней... с такой едой нельзя не играться. Просто нельзя. Когда она выглядит так. Его взгляд, тяжёлый и ласкающий, скользнул по всему телу Шарля, будто снимая мерку, оценивая каждую линию, каждый изгиб напряжённых мышц, каждую каплю пота на идеальной коже. В этом взгляде было что-то голодное. Это был взгляд эстета, одержимого совершенством формы, которому предстоит это совершенство разрушить. Его рука, до этого момента просто лежавшая на поясе, пришла в движение. Длинные, утончённые пальцы начали выводить медленные, замысловатые узоры прямо под резинкой штанов, на самой чувствительной коже низа живота. Каждый завиток, каждый круг будто прожигал кожу. Шарль зажмурился, снова пытаясь отключиться, но его тело предательски реагировало на каждый микроскопический жест. Затем Макс склонился ещё ниже. Его лицо заполнило собой всё поле зрения Шарля. Он чувствовал его дыхание на своих губах — ровное, спокойное, пугающе нормальное. И прежде чем Шарль успел что-либо понять или отреагировать, Макс прикоснулся губами к уголку его рта. Это не был порыв страсти или даже извращённой нежности. Это был жест маркировки. Холодный, влажный отпечаток владения, как ставят клеймо на скот. Он отстранился всего на сантиметр, и его слова прозвучали прямо в губы Шарля, шёпотом, предназначенным только для него: — Ты слишком идеален. Слишком чист. — В его голосе прозвучала почти что боль, досада человека, который должен уничтожить самое дорогое. — Не хочу. Не потерплю, чтобы отец забирал мою добычу. Он замолчал на секунду, и в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Леклера. Взгляд Макса стал отсутствующим, будто он заглянул куда-то внутрь себя, сверяясь с неким внутренним уставом, с голосом отца, который навсегда врезался в его сознание. Когда он снова заговорил, в его голосе появилась странная, раздвоенная интонация. — Но пойми, — произнес он медленно, растягивая слова, — я не хочу подводить традиции. — Он сказал это как аксиому, не требующую доказательств. — Но у меня есть свои цели. Свои мотивы. Его взгляд снова сфокусировался на Шарле, и в нем вспыхнула та самая, пугающая искра одержимости. — Я дам тебе шанс, — объявил он, и это прозвучало не как милость, а как часть некоего извращенного ритуала. Он отстранился, приподнявшись, но всё ещё оставаясь между его ног, всё ещё блокируя его, словно зверь, не готовый до конца выпустить добычу из когтей. — Сейчас у отца явно проблемы из-за твоих друзей. — На его губе дрогнула тень чего-то похожего на презрение. Он выпрямился, и его тень снова накрыла Шарля. — Я дам тебе пока уйти. Но запомни... — он наклонился в последний раз, и его голос стал совершенно тихим, — Когда я тебя найду, а я найду. Я закончу то, что начал. И на этот раз никто не помешает. С этими словами он наконец поднялся с матраса. Перед тем как встать, он в последний раз провел тыльной стороной ладони по обнаженному животу Шарля — жест, одновременно прощальный и метящий, словно он оставлял на коже невидимую печать, которую сможет узнать среди тысячи. Он открыл дверь, и полоса желтоватого света из коридора упала на Шарля, слепя его. Макс стоял в проеме, черный силуэт на свету. Он кивнул в сторону прохода. — Беги, кролик. Шарль, всё ещё находясь в состоянии глубокого шока, его разум отказывался обрабатывать произошедшее. Тело онемело, в ушах звенело. Он не понимал, что от него требуется, пока из темноты коридора не донесся спокойный, размеренный голос Макса, начавший отсчет: — Пять... Инстинкт сработал быстрее мысли. Он тут же, с силой, которой сам не ожидал, вскочил на ноги. Его тело, еще минуту назад парализованное страхом, теперь рвануло вперед, к свету, к тому единственному просвету в этом кошмаре. Он пробежал рядом с фигурой Макса, чувствуя на себе его взгляд, обжигающий спину. Он не видел его выражения, но знал — там была улыбка. Он не знал, куда бежит. Впереди был лишь размытый коридор, освещенный редкими лампочками. Позади он слышал тяжелые, неспешные шаги. Макс не преследовал его, он просто шел, давая фору, наслаждаясь зрелищем бегущей в панике добычи. И еще он слышал звон металла то ли тесак, то ли что-то иное, что Макс волочил за собой по стене. Эти две минуты бесконечного бега показались ему целой вечностью. Легкие горели, сердце колотилось о ребра, ноги подкашивались. Он видел только свет впереди, в конце очередного коридора, и стремился к нему, как мотылек к пламени. Наконец, он влетел в одну из комнат, из-под двери которой лился свет. Он едва не снес дверь с петель, ввалившись внутрь и тяжело опершись о косяк, пытаясь отдышаться. И тут он увидел их всех. Карлос, бледный, с окровавленной губой. Пьер, с дикими глазами, сжимающий в руке листок, который дала ему Ханна. Ландо, сидящий на корточках с ключом на шее. Они были такие же запыхавшиеся, такие же испуганные, такие же измотанные. На мгновение в комнате повисла тишина, полная немого вопроса и смутной, хрупкой надежды. Они снова были вместе. Но тень, оставленная на Шарле, была иного рода, и он не был уверен, что сможет о ней рассказать. — Тупые индивидуалки, — прохрипел Ландо, и в его словах не было злобы, лишь тотальная истощенность и горькое осознание того, насколько искусно их переиграли. Карлос, опираясь на колено и стараясь перевести дух, кивнул. Его взгляд, еще недавно полный паники, теперь стал собранным. — Так, — сказал он твердо, заставляя всех посмотреть на себя. — Раз уж мы снова вместе, и пока они нас не нашли, надо собрать картину воедино. Быстро. Что мы знаем? Что видели? Давайте по очереди. Испанец начал первым. — Серхио — туповатый, как пробка, но сильный, как бык, — Карлос коснулся пальцами своей распухшей, окровавленной губы. Он поморщился от боли. — Но я успел кое-что понять. Он — любимчик отца. Не потому что умен, а потому что готов на любую грязную работу без вопросов. Слепое послушание. И еще... — Карлос понизил голос, хотя они были одни. — Он проболтался про мать. Она была тяжело больна. И отец заставил своих сыновей помочь ему «облегчить» ее страдания. Понимаете? — Он посмотрел на них, и в его глазах читалась вся тяжесть этого откровения. — И он сказал что-то про то, что в тот вечер мясо на ужин было отвратным. В комнате на мгновение воцарилась гнетущая тишина, пока все переваривали эту информацию. Пьер, все еще сжимающий в руке кусок бумажки, мрачно продолжил: —Мы были с Ландо у Даниэля. С ним в каком-то смысле было проще. Менее жестокий. Более разговорчивый. — Пьер покачал головой. — Он так много болтал, что понять самое главное было тяжело. Но суть... Отец его не любит. Потому что Даниэль постоянно пытался сбегать, помогать своей сестре. — Пьер кивнул в сторону Ландо. — Он дал нам это. Ключ от подвала. Взамен на уговор, что мы поможем спасти Ханну. Все взгляды автоматически переметнулись на Шарля. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, его руки были скрещены на груди, будто в попытке сдержать внутреннюю дрожь, которую он все еще чувствовал. Он выглядел бледнее всех. — Макс, — начал он тихо, заставляя себя говорить ровно и отстраненно. Он старался не говорить лишнего, не углубляться в те детали, что жгли его изнутри стыдом и ужасом. — Информации и впрямь было мало. Он немногословен. Он сделал паузу, подбирая слова, которые не выдадут потрясения, пережитого им в той комнате. — Я лишь могу предположить, что у него сложные отношения с отцом. Кажется, он его ненавидит, но в то же время отчаянно хочет быть верным. Но не слепо, как Серхио. — Шарль на мгновение встретился взглядом с Карлосом, и в его глазах промелькнуло что-то, что он не высказал словами. — Вероятно, от него еще что-то можно ожидать. Исходя из того, что у него есть какой-то свой, личный мотив. — Ладно, хоть что-то, — Карлос тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Если вспомнить слова Ханны, то наш путь лежит в подвал. Это единственное место, куда мы еще не пробрались и откуда, возможно, есть выход. И как будто в ответ на его слова, в глубине коридора с тихим щелчком загорелась тусклая желтоватая лампочка. Четверо парней, не сговариваясь, встали в уже привычный порядок: Карлос впереди, за ним Пьер, потом Ландо, и замыкающим — Шарль. По пути они становились невольными свидетелями семейных разборок. Из-за одной двери доносился яростный, грубый рев Кристиана: «А если еще раз посмеешь ей помочь, я с тобой сделаю то же, что и с твоим кроликом, Даниэль!». Из-за другой — тихие, всхлипывающие мольбы Ханны и глухие удары. Картинка происходящего, сложенная из их собственных воспоминаний и этих звуков, становилась все яснее и ужаснее. Это была не просто семья каннибалов — это был настоящий ад на земле, сплетенный из насилия, извращенной верности и страданий. Вскоре они подобрались к узкой, крутой лестнице, ведущей вниз, в непроглядную тьму. Воздух оттуда тянул сыростью и плесенью. Спустившись, они оказались перед массивной металлической дверью. Замок на ней был старым, ржавым. Ландо, с замиранием сердца, вставил в него ключ, полученный от Даниэля. Сначала он не поддавался, но после резкого, отчаянного усилия, с глухим скрежетом повернулся. Дверь со скрипом отворилась, и их обдало волной леденящего, промозглого воздуха, насыщенного до тошноты знакомым, сладковато-трупным запахом, который Шарль уже узнал. Увиденное в слабом свете красных ламп, висящих под потолком, было не из приятных. Это было хуже, чем они могли представить. Комната, больше похожая на склад или подсобку, была вся заполнена подвешенными на крюках телами. Не бутафорскими манекенами, а настолько реалистичными, что мозг отказывался верить в подделку. Тут висели и люди, и животные: свиньи, олени, что-то неопознанное. Некоторые были разделаны, с них свисали длинные полосы искусственного мяса и внутренностей, другие висели целиком, в неестественных, вывернутых позах. Стекающая с них бутафорская кровь собиралась в липкие, темные лужи на цементном полу. В животе Шарля снова затянулся тугой, тошнотворный узел. Это все не по-настоящему, — отчаянно твердил он себе, но его тело реагировало на эту картину абсолютно реальным отвращением и ужасом. Холод и этот запах придавали происходящему еще большей, почти осязаемой неприязни. Они вошли внутрь, осторожно ступая, не зная, что им делать дальше, куда идти. Паника снова начинала подступать. Вдруг Ландо, который молча стоял, вжавшись в стену, широко раскрыл глаза. — Может в той записке, что нам Ханна дала, что-то есть? — выдохнул он, и в его голосе прозвучала слабая надежда. — Мы же ее даже не читали! — Точно! — Пьер, словно очнувшись, судорожно полез в карман и достал тот самый, засаленный сверток. Его пальцы дрожали, когда он разворачивал сложенный в несколько раз листок бумаги. Это оказалась не просто записка. Это было предсмертное письмо. Письмо жены Кристиана, матери Ханны и этих несчастных парней. Ее почерк, сначала ровный, к концу становился неровным, торопливым, рваным, буквы наползали друг на друга, но слова были выведены с отчаянной четкостью. Она рассказывала обо всем. О жестокости Кристиана, о его маниакальной жажде контроля. О том, как он постепенно сломал сыновей, превратив Серхио в тупое орудие, а Даниэля — в запуганную жертву. Она писала о Максе, о его холодной, расчетливой жестокости, унаследованной от отца, но направленной в иное, еще более мрачное русло. Она описывала традиции этой семьи, их охоты, то, что они называли ужином. Эта записка послужила последним, недостающим пазлом, сложив общую картину во всей ее душераздирающей чудовищности. И в самом конце, уже почти у края листа, ее рука вывела дрожащие, но ясные цифры, а над ними — последнюю, отчаянную фразу: «он сменил код: 1131» — Код... — прошептал Карлос, и его глаза загорелись. — 1131. Должно быть, от чего-то важного. От выхода, может быть. Словно по команде, все четверо ринулись с новой силой обыскивать ледяной склеп. Их руки, дрожащие от адреналина и отвращения, ощупывали каждый шкаф, каждую тумбочку, хватали с полок банки с непонятными заготовками, отбрасывая в стороны куски бутафорского мяса. Каждый уголок этого места должен был быть осмотрен. — Нашёл! — внезапно крикнул Карлос, который в дальнем углу, за грудой тряпья, решил приподнять тяжелую шкуру, лежавшую на полу. Под ней оказался неприметный сейф. Пальцы Карлоса затряслись, когда он быстрыми, отрывистыми движениями вводил нужную комбинацию. Раздался громкий, удовлетворяющий щелчок. Внутри маленького тайника лежал один-единственный предмет — ключ-карта. Шарль, стоявший ближе всех, инстинктивно подхватил его. И в этот самый миг, словно сама судьба насмехалась над их надеждой. Со стороны единственного входа, откуда они пришли, послышались шаги. Множество шагов. В проеме двери, заполняя его собой, возникла вся семья. Кристиан, его лицо было искажено немой, пожирающей яростью, жилы на шее надулись. Ханна, вся в слезах, ее тело содрогалось от спазмов. Серхио и Даниэль стояли сзади. Один с тупым ожиданием, другой с подавленным ужасом. И лишь Макс, чей взгляд, тяжелый и прицельный прожигал пространство, находя и удерживая Шарля. В его глазах было лишь холодное, безраздельное владение и обещание. — Нетерпеливые гости так и просятся на ужин, — проревел Кристиан, и его голос, казалось, сотряс стены подвала. — Папа, не надо! Пожалуйста! — взмолилась Ханна, но ее крик был оборван резким, жестоким ударом ноги отца в бок. Она с стоном рухнула на пол. — Плохих гостей нужно проучить, — Кристиан сделал шаг вперед, его массивный топор с мерцающим лезвием он перекидывал из руки в руку с пугающей легкостью. — А то мясо будет жёстким и невкусным. — Бегите! — выкрикнула Ханна, поднимаясь на локти, ее голос был полон отчаянной решимости. — Там есть выход! — Последние слова были заглушены новым ударом, на этот раз по лицу. В этот момент взгляд Кристиана упал на смятый листок бумаги, лежавший у ног Пьера — предсмертную записку его жены. Ярость на его лице сменилась на мгновение чем-то иным — горьким, ядовитым презрением. Он замер, начав тихий, обращенный к самому себе монолог о том, какая эта женщина была глупой овцой, не оценившей его великое дело. Ландо, выждав момент, рванулся вперед. Он подхватил Ханну, почти безвольную, помог ей встать и потянул за собой туда, куда она указала. Остальные, как по сигналу, кинулись за ними. — Никто не уйдет отсюда живым! — проревел Кристиан, опомнившись и увидев движение. Но тут в действие вступил Даниэль. С криком, в котором смешались годы страха и ненависти, он бросился отцу под ноги, цепко обхватив его колени. Хозяин с громким ругательством рухнул на цементный пол. — Щенок! Ты что выдумал сделать?! — зарычал он, пытаясь высвободиться. — А вы, остолопы, что стоите?! Живо за ними! Убегая по узкому, темному коридору, они слышали за спиной тяжелый, яростный топот Серхио, который, как танк, несся за ними. Они ворвались в маленькую, тупиковую комнату, где в стене была единственная дверь с электронным замком. Шарль, дрожащими руками, приложил к нему ключ-карту. Раздался резкий, неприятный звук — ошибка. Красный светодиод. Он попробовал снова и снова. Снова отказ. — Еде не нужно бегать, — раздался сзади раскатистый, довольный смех. Серхио, запыхавшийся, с топором в руке, уже заполнил собой дверной проем. Его массивная фигура медленно, но неумолимо надвигалась на них, отрезая путь к отступлению. — Она должна лежать смирно на разделочной доске. Шарль, в панике, почти не видя ничего перед собой, снова и снова тыкал картой в считыватель. Его пальцы скользили от пота. И вот, в комнате появился Макс. Он вошел бесшумно, как тень. Его взгляд скользнул по Шарлю, по фигуре брата, перекрывающей выход. С одним точным, выверенным движением он потянулся к стене и щелкнул незаметным рубильником. Яркий свет болезненно ударил в глаза. В тот же миг с Серхио что-то произошло. Его руки, только что поднятые с топором, судорожно дернулись к горлу. Раздался хриплый, удивленный звук. Макс, стоящий за его спиной, с нечеловеческой силой сдавил ему шею. Хрипы становились все громче. В ту же секунду карта в руке Шарля наконец-то сработала. Замок издал мелодичный, долгожданный щелчок, и тяжелая дверь со шипением отъехала в сторону, открывая за собой обычный, серый коридор. Шарль, не раздумывая, стал буквально вталкивать своих ошеломленных друзей и Ханну внутрь. Перед тем как шагнуть последним, он обернулся. Его взгляд встретился со взглядом Макса. Тот стоял, наблюдая за ним, и его улыбка была тонкой, почти невидимой. — Беги, кролик, — тихо, но совершенно четко произнес Макс, и его губы изогнулись. — Я тебя все равно найду. Вся компания, не помня себя, рванула по коридору навстречу свету, голосам и запаху свежего воздуха. Они ворвались в ярко освещенную комнату, где их уже ожидал тот самый мужчина в комбинезоне, который встретил их у ангара. Теперь на его лице была добрая, одобрительная улыбка. — Поздравляю, молодцы! — сказал он, и в его голосе звучала искренняя теплота. — Прошли! Присядьте на диван, отдышитесь. Сейчас вас подбросят до парковки. Ребята, все еще дрожащие, но уже накрываемые волной эйфории, плюхнулись на мягкий диван. Они наперебой, с восторгом и нервным смехом, начали обсуждать самые жуткие моменты квеста. Шарль сидел, откинув голову на спинку, и пытался не выглядеть отстраненным. Он кивал, улыбался, но его собственный смех звучал фальшиво. В помещение начали заходить улыбающиеся актеры, уже в своей обычной, чистой одежде, без жуткого грима и крови. Шарль механически улыбался в ответ на шутки и поздравления. И тут его взгляд поймал чужой. Макс — или тот, кто его играл, — стоял у стены, немного в стороне. Он тоже неловко улыбался, но его глаза, теперь обычные, человеческие, выражали нечто большее — искреннее, почти виноватое извинение за то, что было между ними в игре. — Я вас подброшу, — сказал он тихо, кивнув в сторону выхода. — У меня машина здесь.

31-е октября

Квартира Шарля

Леклер развез всех своих друзей по домам, обмениваясь на прощание крепкими, многословными объятиями. Наконец, он зашел в свою тихую, пустую квартиру. Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний мир. Он устало, почти не чувствуя ног, плюхнулся на диван в гостиной. Темнота и тишина были оглушительными. Он попытался снять куртку, но руки не слушались, не было сил. Просто сидел, глядя в одну точку, пока адреналин медленно отступал, оставляя после себя усталость. Он решил прилечь, и из кармана его штанов выпал маленький, смятый клочок бумаги. Он не помнил, чтобы клал его туда. С любопытством он развернул его. «Прости, если это было слишком. Макс» А чуть ниже, небрежно начертанный, как будто добавленный в последнюю секунду, был номер телефона. Шарль сидел неподвижно, держа в руках эту записку. Он не знал, что чувствует — облегчение, страх или что-то другое. И он не знал, захочет ли он когда-нибудь набрать этот номер. Но он знал, что этот вечер изменил что-то в нем безвозвратно.