Абсурдный сумбур

Ладно, у друзей Калининграда, несмотря на всю свою непохожесть, была одна общая черта — все они любили наведываться в его квартиру без предупреждения. Твангсте окидывает очередную партию незванных гостей нечитаемым взглядом. С минуту, не меньше. Тихо вздыхает. Тянется к переносице, сильно сжимая её. Удивлен ли Вильгельм? Честно, он уже и сам не знает. — Я прямо вижу, что тебя интересует какой-то вопрос, — подаёт голос Дарен из-за спины Рахима и достаёт из кармана телефон, что-то быстро набирая на нём. — Да? Так заметно? — саркастично замечает Твангсте и складывает пальцы домиком, чуть наклоняя их вперёд. — Раз вы догадались, то позвольте спросить. Какого вы не предупреждаете о своих приездах? — Мы отправили тебе смс-ку, так что это уже наезд, — хмыкает Кубанов и, тыкнув по экрану в последний раз, блокирует его. — Просто кое-кто не удосужился прочитать её. Телефон Твангсте тут же отзывается энергичным жужжанием, оповещая его о новом уведомлении. Вильгельм хмурится и, кинув на южан последний, сквозящий подозрением взгляд, поднимает руку, параллельно нажимая на кнопку блокировки. И правда уведомление. — Будем к четырём. Две минуты назад. Дарен, — невпечатлëнно отчеканивает Калининград и скептично смотрит на троицу. — Серьёзно? — Так что твои обвинения беспочвенны, немчура, — с улыбкой пожимает плечами Ростов и, не дожидаясь разрешения хозяина, переступает порог квартиры. — Я вас в следующий раз не пущу, — обречённо вздыхает Твангсте и отходит в сторону, когда его ногу задевает пакет с явно стеклянным содержимым. — А мы в следующий раз планировали у Краснодара собраться, — тут же парирует Рахим и, едва скинув обувь, проходит в глубь квартиры. Твангсте вдруг распахивает глаза — он уже и забыл, что дома не один. — Должен предупредить, я... — О, Берлин. Сто лет тебя не видел, — голос Тарханова звучит уже откуда-то из гостиной. — Как жизнь? О, Саш, и тебе привет. Ростов с Краснодаром недоуменно переглядываются и с немым вопросом переводят взгляды на Калининград. Тот лишь неопределённо разводит руками — мол, а что поделать, тут я бессилен. Когда он сегодня — в семь утра, к слову, — обнаружил за дверью Романова с явно хорошим настроением для столь раннего времени, то не удивился. Санкт-Петербург, в принципе, любил иногда срываться из своего культурного уголка России и приезжать к нему побеседовать. Пусть эти беседы и подразумевали под собой сдержанные и вежливые споры о том или ином событии или очередной концепции. Пусть после этих бесед у него и дергался глаз, а под кожей ходили желваки. Пусть после этих бесед его гневные монологи приходилось выслушивать Волжскому, но да, они с Романовым беседовали. Когда их очередную дискуссию спустя час прерывает стук в дверь, он невольно напрягается. На пороге оказывается — к его удивлению — Берлин. Из положительного — неприятная дискуссия, которую Твангсте вообще не хотел продолжать, была закончена. Из отрицательного — она сменилась неловким молчанием со всех трёх сторон. Которое, очень кстати, кстати, прервали южане. Жаль только, что за решением этой проблемы, кажется, следовала новая. — Итак... — вдруг подаёт голос Берлин, когда часы отбивают шесть часов вечера, и задумчиво смотрит на свой остывший в стакане чай. — ... а вас сюда как и зачем занесло? — Шпрее переводит своё внимание на Тарханова, ибо это был единственный из троицы, кого он видел не впервые. — Отмечать приехали, — вместо Астрахани отзывается Краснодар, отрываясь от экрана телефона. — Простите, отмечать что? Я что-то не припомню каких-либо праздников в ближайшие дни, — Романов неспешно стягивает с переносицы очки и принимается также неспешно их протирать. — Только будние, рабочие дни, — с намёком, который все благополучно пропускают мимо ушей, добавляет он. — Что-нибудь. Главное, чтобы было с кем, а что, найдётся, — хмыкает Лëша, с интересом рассматривая Берлин, который, в общем, отвечал тем же. — Звучит как тост, — позволяя себе короткую улыбку, как бы невзначай бросает Берхард и, откинувшись на спинку дивана, прикрывает глаза. Донской усмехается с явным одобрением. — А вы как к алкоголю, Александр Петрович? — подаёт голос Тарханов и закидывает одну ногу на другую, совершенно точно не копируя северную столицу. — Только по праздникам и в малых количествах, — невозмутимым тоном отчеканивает Петербург, возвращая очки на своё место, и переводит взгляд на Вильгельма, который до этого, в принципе, старался к себе лишнего внимания не привлекать. — Верно я говорю, Вильгельм? Твангсте, едва сдержав нервный смешок, натянуто-вежливо улыбается троице, когда те, не сговариваясь, одновременно смотрят на него, чуть не в унисон усмехаясь. Калининград бы сказал насмехаясь. Петербург на это вопросительно изгибает бровь, явно не понимая, что не так он сказал. Берхард, к слову, его реакцию разделяет. Южане, однако, отчётливо читают в чужих глазах что-то похожее на «я бы вас переубивал», но вида не показывают. — Верно он говорит, а, Вильгельм? — подливает масла в огонь Тарханов и чуть сползает в кресле, устраиваясь поудобнее. — Разумеется, Рахим... — он обрывает заготовленный монолог в самом начале и поворачивает голову: договорить ему не даёт раздавшийся из коридора голос. — Warum verriegelst du die Türen nicht? Калининград вздыхает — ладно, вот это уже было ожидаемо. — Scheiße... — тут же многострадально тянет Берлин и прикрывает лицо ладонью. Твангсте поднимается с места и неспешно идёт в сторону коридора — кажется, третья мировая начнётся с его скромной квартиры. Он вдруг весело хмыкает себе под нос — Московский явно не оценит. И сразу же машет головой, избавляясь от таких мыслей. Ещё его здесь не хватает, а то помяни чёрта. — Du hast mir auf den Fuß getreten. — Sag danke, dass ich dich überhaupt nicht vor der Tür gelassen habe. — А не пойти ли тебе лесом... — А там кто? — неуверенно тянет Романов, косясь на тяжёло вздохнувшего Берхарда: судя по его реакции и реакции остальных, он был единственным, кто не знал пришедших. — Виль, geht es dir dort gut? О... — в комнату, даже не успев поздороваться с Твангсте, входит Гриша и тут же замирает на пороге, оглядывая присутствующих слегка ошарашенным взглядом. — Какой... Разношерстный контингент у тебя сегодня, кхм. — Потому что у меня сегодня день открытых дверей, — поджав губу, задумчиво бормочет Вильгельм, прислонившись головой к косяку. — Во всех смыслах. — Тогда приветствую... Романов ошалело поправляет очки, захлопывая челюсть. — Когда ты успел выучить немецкий? — не совсем вежливо да и довольно эмоционально перебивает его Саша, чем обращает на себя всё внимание собравшихся, что, собственно, удачно игнорирует. — Аа... — Гриша на мгновение от такого и вовсе опешивает. — До войны ещё знал. Вы же сами Поволжье немцами заселяли, забыл? — Он по-немецки иной раз лучше самого Вильгельма говорит, — хмуро замечает Берлин и, разумеется, нехотя, в качестве короткого приветствия машет Волжскому рукой в ответ. — Вот занесло меня, кхм. — О, Берлин, — из-за спины Волжского, толкая его, выглядывает Черняховск и, протиснувшись между Калининградом и Волгоградом, входит в комнату. — Сто лет тебя не видел. Как жизнь? Твангсте едва не присвистывает, когда окидывает окончательно — он на это очень надеется, по крайней мере, — собравшуюся в его квартире компанию. Удивительно, в сороковых к нему максимум наведывалась почтальонша со счётом за коммуналку, и то раз в месяц. Он тогда чуть ли не на стены лез от одиночества и недостатка хоть какого-то общения. Зато сейчас к нему решила съехаться добрая половина Восточной Европы. И нет, он не преувеличивает, что бы остальные там не думали. — Господа, чувствуйте себя как дома, — кидает Вильгельм и, зацепив Гришу за запястье, тащит его за собой. — Но не забывайте, что в гостях, — хмыкает Черняховск и, исподтишка забрав у Астрахани кружку с чаем под его возмущённый вопль, усаживается на место Вильгельма. — Итак, товарищи разношерстный контингент, чем займëмся? У кого, какие предложения? Романов тяжело вздыхает, подпирая голову кулаком, — угораздило же его взять билет на самый поздний самолёт. Вильгельм, напряженно вслушивавшись в последние слова, прозвучавшие в гостиной, закрывает дверь в спальню и прислоняется к ней, пребывая в полной растерянности. — Я правда не знал, что... — начинает было Гриша, делая шаг вперёд, однако его тут же перебивают. — Я не из-за этого. — Тогда что случилось? Вильгельм шумно выдыхает и отталкивается от двери. Молча подходит и, утыкаясь ему в плечо, мягко обнимает. — Я просто хотел нормально поздороваться. Волжский хмыкает. Немного наклоняется, коротко целуя в лоб, и обнимает в ответ. И отмечает, что плечи Твангсте немного расслабляются. — Есть неплохая идея, — голос Гриши переходит в шёпот, а пальцы аккуратно заправляют прядь отросших светлых волос Калининграда ему за ухо. — Сбежать? — Я бы больше предпочёл формулировку тактично отступить, но да. — Ты представляешь, что останется от моей квартиры? И останется ли? — Господа, а не замутить ли нам пародию на вторую мировую? Где-то, предположительно, на кухне давится, скорее всего, запасами из холодильника Твангсте Черняховск. Волжский под испепеляющим всё живое взглядом Вильгельма смешок сдерживает. —Надо идти.

***

Рахим, не отрывая взгляда и не сдерживая довольную улыбку, с особым усердством снимает действо, происходящее у них на глазах. Любимая южная забава — кто кого перепьёт. В этот раз в борьбу с Донским вступил собственной персоной Шпрее и, что крайне удивительно... Романов. — Только не выкладывай никуда, пожалуйста. Боюсь, если Московский увидит, то меня хуже чем в сорок пятом разнесут, — тихо просит Вильгельм, принимая от Дарена наполненную рюмку. — Разумеется. Я хоть и пьяный, но не самоубийца. Это так, на память, — завороженным тоном тянет Тарханов и нажимает на паузу. — Вот вам и по праздникам в малом количестве. Тебе переслать? — он поворачивается к Черняховску, который пытался отмахнуться от настойчивых предложений Дарена выпить. Тот согласно кивает, что Кубанов тут же принимает на свой счёт и насильно впихивает рюмку и ему в руку. Калининград шумно выдыхает и залпом опрокидывает в себя очередную стопку. — Тебе не кажется, что ты увлёкся? — со спины подходит Гриша, выуживая из чужих пальцев пустую рюмку. — Причём, не немного. — У меня стресс, один раз можно. — Один, но не пятнадцать подряд. Не закусывая, — с явным упрёком произносит Волгоград, с усмешкой наблюдая за поморщившимся от запаха алкоголя Черняховском. — Тут и бутылки на одного будет мало, — хмыкает Твангсте и немного пошатывается: алкоголь, наконец-то, ударяет в голову. — Расслабься, нормально же всё. Никто не ругается, не дерётся. Наоборот, веселятся, — Волгоград вдруг делает паузу. — Как ни странно, кхм. Вильгельм смотрит на одних, на других, на третьих и вздыхает — Гриша был прав.

***

Калининград просыпается, когда на него падает что-то тяжёлое. Причём, реально падает и реально тяжёлое, буквально вырывая из сна, заставляя открыть тяжёлые веки и включить заспанный мозг. Который, словно только и ожидая его пробуждения, пронзает волна острой боли. Твангсте щурится, однако, давление на грудь оказывается более неприятным событием, поэтому он пытается смахнуть сие недоразумение с себя. Что у него, к его удивлению, кстати, довольно легко получается. Осталось только узнать, что это вообще было. Он приподнимается на локтях и пытается разглядеть это что-то в темноте комнаты. Явно человек — потому что после довольно наглых манипуляций со стороны Калининград он начинает двигаться, видимо, поворачиваясь на бок, натягивая на себя освободившееся одеяло, что до этого было зажато между ними. Твангсте хмурится и уже полностью садится в постели. Спину неприятно простреливает и, судя по положению, в котором его разбудили, из-за неудобной позы. По крайней мере, он надеется на такой расклад, а не узнать от других, что они что-то вытворили. Вильгельм фыркает и отмахивается от лишних мыслей. Ему и так сейчас было очень нелегко, а они буквально гудели, заполняя и так тяжёлую голову. Вместо этого, наконец, тянет край одеяла, открывая себе вид на человека с краю. И руку тут же отдергивает, словно ошпарившись. Берлин. Под боком крепко спал Берлин. Вот это ничего себе и какого вообще чёрта? Он сглатывает и, оставив одеяло в покое, спешно с кровати ретируется. Путаясь в ногах и спотыкаясь на ровном месте, но ретируется. Тихонько, стараясь не греметь, прикрывает дверь и плетётся в сторону гостиной. Из комнаты неприятно пахнуло перегаром, отчего Вильгельм просыпается окончательно. Зажимает нос и переступает порог, снова вглядываясь в темноту комнаты. Это у него такие плотные шторы или на улице ещё ночь? Судя по спокойному сопению, здесь явно кто-то спал. Вопрос оставался в другом — кто и в каком количестве. — Кто-то, кажется, проснулся, — со стороны кухни раздаётся голос Черняховска, перебиваемый зевком. Калининград шумно вдыхает — внутри всё горело кострами инквизиции, поэтому на кухню всё же выйти пришлось. — Чаëвничаете? — он пару секунд стоит в дверях, пытаясь привыкнуть к яркому, ударившему в глаза свету, и практически наощупь проходит к столу, усаживаясь возле Гриши. — Сплетничаем, — довольно тянет Черняховск и подносит к лицу кружку, глубоко вдыхая аромат заваренного кофе. Видимо, у кого-то голова не болела — Твангсте не завидует, нет. — Воды, таблеток, что-нибудь надо? — заботливо спрашивает Волжский, скорее, риторически, ибо тут же поднимается со своего места и подходит к шкафчику, куда были свалены все лекарства этой квартиры. Черняховск хмыкает. — Стопарик похмелиться, может? Там где-то моя рюмка нетронутая осталась, — совершенно не скрывая издёвки в голосе, добавляет он и оборачивается к Волгограду, прося передать ему сахарницу с гарнитура. — Не, мне на ближайшие полгода точно хватит, — обхватив голову, бормочет Вильгельм и тянется к стакану с холодной водой мелко подрагивающей рукой. — Чем вчера вообще закончилось? Я не помню. — Я думал, твоего благоверного в первую очередь будет волновать Берлин у него в постели, — немного призадумавшись, Черняховск всё же досыпает пятую ложечку сахара и со звоном начинает размешивать напиток. — Это повод призадуматься, Волжский. Волгоград лишь усмехается и выкладывает блистер с аспирином рядом с Вильгельмом. — Это второй важный вопрос на повестке дня, не переживай, — кинув полное благодарности спасибо в сторону Гриши, в свою защиту отзывается Калининград. — Потому что он, скорее всего, вытекает из ответа на первый вопрос. Так ведь? — Можно и так сказать. Разгонять вас пришлось, когда вы собрались ехать в аэропорт, чтобы вернуть Саше деньги за в итоге сгоревший билет. Берлин на это сказал, что позвонит, куда надо, и ушёл с этим в твою комнату. — Где, собственно, до сих пор решает проблему, — со смешком подмечает Черняховск, параллельно листая ленту в телефоне Рахима, потому что его остался где-то среди спящих тел в гостиной. — Да, — кивает Гриша, подтверждая его слова. — А вы потом просто разошлись... — Расползлись. — По своим местам, — заканчивает Волжский и отключает закипевший снова чайник. — Чай, кофе? Может, поешь чего-нибудь? — Нет, спасибо, пока не хочется. Сначала переварю вчерашний день, а там посмотрим, — устало кидает Вильгельм, прикладывая ещё прохладный от воды стакан к голове. — Абсурдный сумбур какой-то, ей-богу. Кому расскажешь, не поверят. — Московский, кстати, очень даже поверил и, судя по вашему рабочему чату центров, уже направился сюда, — как бы невзначай докидывает Черняховск и потягивает уже чуть подостывший кофе, смакуя его вкус.