Цена и ценность

             Ведьмы жили в этом лесу тысячелетиями.       В древней дремучей чаще Чернолесья под защитой нечисти и могущественных природных духов, под присмотром оборотней, заключив союзы с вампирскими кланами и колдунами древних Ковенов. Они таились под пушистым покровом вековых древ, они прятались во мраке чащобы и редко покидали зачарованные леса. Но иногда, раз на столетие Великий Ковен начинал Шабаш, и кроны древних деревьев расцвечивали искры колдовских призрачных огней.       Время проведения Ковена приближалось стремительно: какие-то дни остались до момента, когда вся Тьма нашего мира начнёт стекаться под сень древних деревьев, дабы слиться воедино в великих ритуалах Ведьм.       Так говорят.       Время разгула Тьмы. Время разврата. Время заключения Контрактов и Сделок, которые останутся нерушимыми. Время, когда можно всё. Даже то, что в обычные дни и ночи недоступно даже самим ведьмам и колдунам. То, ради чего я прибыл к границе древнего леса.       Я остановил лирха, придерживая повод своенравной твари и не позволяя ей клацать клыками на сопровождающих меня воинов.       – Возвращайтесь. — мог голос был сух и холоден.       Мои люди молчали, с тяжестью во взоре переглядываясь меж собой, наивно полагая, что я не вижу их тревог и страхов.       – Милорд…       Виссих, мой бессменный зам и старый друг детства. Единственный, кто смел перечить мне, мог даже орать на меня, что и сделал два цикла тому, когда узнал о моей идее.       – Возвращайтесь в замок и поднимайте щиты. — мой приказ был неизменен. Как и моё решение.       Тихо лязгнула сбруя его лирха: он подъехал ближе, остановившись подле меня.       – Я не смогу тебя отговорить. — его голос был глух: он перепробовал все доводы. — Но я буду ждать тебя на границе леса через две декады. Если ты не появишься…       Отведя взгляд от темнеющих провалов в частоколе подлеска, я поднял на него глаза и вопросительно склонил голову.       – Я спалю этот лес дотла… так бы я сказал, если б говорил необдуманно и импульсивно. — он вздохнул. — Я буду ждать твоего возвращения полный цикл.       – Если я не вернусь?       – Тогда уже я найду того Оракула сам и задам ему вопросы.       Тихо сухо рассмеявшись, я протянул руку и хлопнул друга по мощному плечу, удерживая себя за луку седла.       – Я вернусь.       – Но каким? — тревога пылала в чёрных глазах.       – Каким бы я ни вернулся, я вернусь с ответами. Какими бы они ни были.       Он склонил голову и прижал крепко сжатый кулак к груди… словно отправлял меня в безнадёжный бой.       Более не было слов прощания: я ласково огладил Страсть по броне, и лирха сорвалась на мягкий стелющийся бег, оставляя моих людей под рукой моей Тени. Они будут ждать моего возращения, пока я не вернусь или пока не обсыплется листва на кристаллическом Древе моей жизни, что растёт в замкнутом алькове родового зала моей Цитадели. Если случится последнее, власть над моей землёй перейдёт Виссиху: такова моя Воля, написанная моей рукой на свитке, который не видели чужие глаза.       Страсть несла меня к древнему лесу крупными скачками, вынуждая прильнуть к её мощному телу и давая мне время… проститься с тем, что я оставил за спиной. Я прикрыл глаза и на время дозволил себе тишину на разуме… впервые дозволил себе освободить разум от сковывающих его мыслей, долгов, обязанностей и бремени, возложенного на меня моим статусом. Краткие мгновения свободы… пока Страсть летит над разнотравьем заливных лугов, которые не знали стад животных и не видели косы крестьянина.       Никто не селится у края древнего леса.       Нет здесь городов, поселений и деревушек.       На долгие декады переходов нет ни души. И никогда не будет, пока жив древний лес, а его Чернолесье расцветает мощью магии в ночи.       Страсть замедлила бег и остановилась, не добегая до края леса: даже лирха рычит на живую тьму, глядящую на нас сквозь подлесок.       – Чш-ш-ш-шшш… — я огладил свою красавицу по мягкой шёрстке, но животное лишь тихо рычало, срываясь на скулёж: нас уже ждали.       Я спешился, спрыгнув в невысокую сочную траву.       – Возвращайся       Страсть скулила, но не осмеливалась ослушаться приказа, переминаясь с лапы на лапу и рыхля траву. Она не хотела меня оставлять. Однако… не место лирха в этом лесу: это я осознавал отчётливо. Не примет боевую химеру древний лес. Не позволят искусственной твари войти под кроны. Сняв с подвеса мечи, я огладил вытянутую хищную морду своей красавицы, чмокнул её в жёсткие щитки носа и вновь сказал, глядя в жалобные золотые глаза:       – Возвращайся к Виссиху. Жди меня.       Зверь заскулила, лизнула меня в щеку, а после — развернулась скачком и умчалась к ожидающим воинам, смешно подкидывая попу. Я провожал её с лёгким сердцем, зная, что о ней позаботятся до моего возвращения. Или… если я не вернусь, ей окажут последнюю милость быстро и легко.       – Я вернусь. — едва слышно прошептал я и показалось, что даже листва шелестела с иронией на мои слова.       Под тень древнего леса я вошёл с чистым сердцем и без тяжести на душе. Прошёл подлесок и… опустился на колено, легко коснувшись ладонью прелой листвы.       – Силой своей я плачу за право войти без боя, — блоки и щиты один за другим опускались, раскрывая мою ауру от защитных покровов. — Нет во мне зла. Нет во мне умысла, алчности и жажды того, что не принадлежит мне по праву.       Впервые за долгие века моя сила вольно разливалась вокруг меня, гудя и звеня, сливаясь с мировыми потоками. Под ладонью, казалось, дрожала сама земля, колкими иголочками пробуя меня на вкус, щупая мою ауру и слизывая ту силу, которую я вольно и по собственной Воле дарил этому лесу.       – Кровью своей я даю силу тем, кто хранит сей лес, дабы не было меж нами склок. — когтями я вспорол кожу на ладони, дождался, пока не наберётся полная ладонь и щедро плеснул алые с золотом капли в шелестящую траву. — Пусть мой дар принесёт пользу и не будет использовал для зла.       Мягкие волны шли по густой лесной траве, шелестела листва в стоящем без движения воздухе. Лес отзывался мне. Не мог не отозваться: слишком ярким я являюсь маяком. Слишком сильно меня видно, ведь я не таюсь и не скрываюсь. Духи должны отозваться.       И они отозвались:       – Зачем ты пришёл, Властитель? — хриплый, словно прокуренный низкий голос был едва слышен.       – Ради встречи с тем, кого укрыли у себя Дочери Проклятий.       Тихий шелест, мелкие шаги, нарочитое кряхтение… я поднял взгляд и увидел его: невысокий, едва ли мне до талии сухонький мужичок, чья кожа поросла мхом и грибницей, а на голове кустятся травы в давно мёртвых волосах. Острые черные глаза лесной нечисти смотрят насторожено: я не раз приносил пламя в их земли. Однако, от него Лес не страдал более необходимого.       – Полагаешь, мы пропустим тебя? — лесовик сложил узловатые пальцы на выросшую из почвы клюку.       Напоминает про наши прошлые… разногласия.       – Вы приняли плату. — я дозволил себе иронию: моя кровь без следа канула в почву, стоило лишь мерцающим каплям коснуться трав и прелых листьев.       Лесовик хмурился: моя кровь — ценный и вкусный дар. Кровь, отданная добровольно, куда ценнее той, что взята насилием и силой. Моя магия щедро растекается по лесу, и Хранитель не отказывается от моей силы. Он принял плату.       – Этого недостаточно.       Хитрец…       – Выведешь меня к жилищу Оракула, и я по собственной воле наделю силой избранного тобой Стража Леса.       Чёрные глаза алчно блеснули: ложь, что духам леса неведома алчность, жажда и жадность. Ведома куда как более любого смертного! Она иная лишь по сути желаемого, но не по сути своей.       – Мы выведем тебя к Оракулу, но ты подаришь жизнь Стражу, кровь от крови твоей.       Бровь изумлённо дрогнула. Немыслимое требование…       – Ты желаешь, чтобы я по своей Воле позволил моему потомку родиться в твоём лесу и стать его вечным Стражем?       Хранитель оскалился частоколом кривых зубов давно сгнившего мертвеца, принявшего на себя тяжесть духа леса. Он смотрел мне в глаза и погано скалился, зная, что я соглашусь, раз пришёл к нему с такими дарами и такой просьбой.       – Ты никогда не найдёшь Оракула без нашей помощи. — глумливо оскалилась эта тварь, видя мой гнев.       Благо хоть ему хватило гнилого ума не пытаться угрожать мне. Он желал, я это знаю. Дух леса… ненавидел меня и весь мой народ. Ненавидел и… желал. Жаждал прибрать мой труп под корни своих древ, укутать мхом и взрастить из меня Стража. Самого сильного, какого только смог бы. Однако… не смог раньше, не сможет и сейчас, когда я в полной силе.       У нас долгая цепь разногласий скопилась за века…       – Я смогу его найти.       Я знал, что найду его даже если весь лес бессильно восстанет против меня.       – Он не выйдет на звуки боя.       Но я улыбался, глядя ему в глаза: Оракул выйдет ко мне, как выходил ко всем, кто приходил к нему. Он придёт, дабы я не разрушил этот лес. Он вышел бы на гул пожара… который никогда не произойдёт. Ведь я пришёл сюда без злого умысла и не буду нести разрушений в Чернолесье. В этом ведь нет нужды…       – Один мой потомок останется в этом лесу. — сухо произнёс я. — Как именно он увидит свет — решать не тебе, Хранитель. Как не тебе решать, каким он будет и станет. Это моя кровь и плоть, и никто, даже ты, не в силах принудить меня на сделку.       Хранитель стоял в моей силе и в моей ауре, но сейчас она была подобно тёплым водам океана: спокойной и безмятежной, не несущей ни зла, ни агрессии. Но стоит мне решить иначе, и новое вместилище Хранителя сгорит подобно розжигу в моей силе… как уже бывало. Раз за разом, стоило лишь ему вновь возжелать моей плоти, силы и жизни.       – У тебя не будет иного шанса. — мой голос похолодел, и аура налилась льдистым холодом бурлящих стихий.       Древняя нечисть долго сверлила меня взглядом из-под поросших грибами кустистых бровей, скалила гнилые зубы и перетаптывалась. Я терпеливо ожидал завершения его представления и не мешал лесовику играть игры ради жадных глаз затаившихся в деревьях тварей. У всех своя иерархия и свои статусные игры.       – Будь по твоему, Властитель. — деланно закряхтел Хранитель. — Правда есть в твоих словах: наш Договор будет по доброй Воле и с чистыми помыслами во благо каждого из нас.       Великое одолжение при отсутствии всякого выбора…       Однако, спорить с нечистью бессмысленно, как глупо пытаться что-то доказывать коллективной воле лесных духов, затаившихся по теням живого мрака.       – Следуй за мной, Властитель.       Хранитель подал мне грязную, покрытую мхом и гнильём руку полуразложившегося мертвеца, глядя с иронией и ядом в живой тьме глаз. Однако, брезгливость чужда мне, и я бестрепетно вложил пальцы в давно мёртвую ладонь, позволяя остаткам крови коснуться опухшей желтоватой кожи. Нечисть жадно оскалилась, но я увидел желаемое: благосклонность в напоенных тьмой живых глазах. Моя щедрость была оценена по достоинству.       – Хвост ток подбери… распушился, значится.       Я рассмеялся и вновь укрыл ауру под щитами, скрывая себя и свою силу, и послушно шагнув за засеменившим духом.       – Для вас старался.       – Знаю… — остро глянул на меня лесовик, меленько шагая. — Мы оценили.       Дар, всё же, был принят…       – Без обид? — я улыбался.       – Да толку-то на тебя обижаться? — лесовик ворчал уже беззлобно: что было меж нами в прошлом там отныне и останется. — А коли поможешь вне Договора, так Лес всегда будет открыт для тебя.       Вот как…       – После.       Спорить лесовик не стал:       – Опосля так опосля…       С каждым его меленьким шажком Лес вокруг нас оживал и сдвигался: мы ступили на Лесную Тропу. И деревья живым полотном потекли вокруг нас, позволяя шаг за шагом проходить десятки лиг.       Мы шагали в молчании. Нет нужды в словах меж нами, давними врагами, оставившими сегодня прошлую вражду на откуп утёкшему потоку былого. Хранитель Леса жадно тянулся к моей силе: я ощущаю каждую попытку слизать с меня фон и подъесть личную энергию… и я дозволял ему. Хоть ранее за подобное мог сжечь ему половину леса. И сжигал, превращая в плодородный пепел некогда дремучие леса. За каждую попытку лишить меня жизни я отбирал у него леса, на пепелище которых возводил города для своих подданных. Я ловил его тварей и перековывал во мраке подземных лабораторий в преданное мне зверье и химер, служащих слепой верой. А он ловил моих людей и окроплял их кровью корни своих древ, а после, меняя, направлял убивать тех, кто ранее был с ними рядом. Но то было тогда, когда я ревностно следил за любыми попытками использовать меня, жрать меня и принуждать силой, уговорами, шантажом или насилием. Это было во времена, когда рядом со мной сияло моё солнце, давая силы гореть как пламя лесного пожара.       Но то было тогда…       Сейчас же…       – Яд твоего горя разъедает даже наши леса… — хриплый голос нечисти был как скрежет ломающегося ствола векового древа.       – Я полагал, это обрадует вас.       Хранитель Леса качнул головой, на которой, казалось, даже его поганки увяли.       – Тьма из твоей души затапливает земли, Властитель. Твой гнев пылал, разжигая сердца людей, но твоё горе подобно трясине, в которой вязнут души смертных.       Я хмыкнул.       – Скажи ещё, что они стали невкусными.       – Они начали гнить в сердцевине. — лесовик был серьёзен. — Ты разрушаешь себя и всё, что твоё. Мы желали твоей быстрой смерти, напоенной гневом, яростью и силой. Тогда ты стал бы ценной добычей.       Я знаю…       – Неужели сейчас ты отказался бы от меня?       Ответ лесовика был известен мне до того, как нечисть произнёс коварные слова:       – Мы не желаем твоей смерти в нашем Лесу.       Лукавит даже сейчас. Он очень хочет, чтобы я издох в его Лесу… но он не хочет, чтобы я пришёл в его Лес умирать. Не таким, каков я сейчас… ведь та Тьма, что сковала мне душу горем и льдом, отравит этот Лес как яд. Я стану ядром разрушения. Коррозией, пожирающей всё живое, утаскивая с собой в пучину горя, отчаяния и боли. Разрушая души смертных, но не давая силы нечисти и нежити, ведь сама моя суть не позволит им пировать на мне даже после смерти.       Я без страха и тревог вошёл в этот Лес, ведь я всё это знаю.       – Полагаю, твои надежды на всезнание Оракула столь же ярки, как и мои.       Хранитель только поворчал себе под нос плебейскую ругань подобно грузчику в порту, перевернувшего бочку рыбы. Он желает мне успеха куда больше, чем мои же Лорды, что провожали исполненными тревогой взглядами моё отбытие из Цитадели. Он жаждет узреть, как Тьма покинет мою душу куда сильнее, чем недобитые мною служители загубленных моей же рукой божеств, что смели паразитировать на душах моих людей. Он желает, чтобы во мне вновь вспыхнуло яростное пламя… ведь Властитель — не мой статус, а моя сущность.       Он жаждет моего счастья, моей силы, моей яркой магии, что воспламенит души смертных и вымоет трясину разложения из их душ. Ведь тогда его Лес будет получать вкусные жертвы, а не то, что приходит к ним сейчас.       Какая… ирония.       – Как он помер-то?       Неожиданный вопрос. Словно ему действительно это интересно.       – Яд, предназначенный мне. — мрак в душе всколыхнул тягучее глубокое горе, заливающее чёрную ненависть.       Казалось, даже свет на Тропе померк и посерел…       – Нашёл, кто?       Я согласно прикрыл глаза.       – Он ещё жив? — вопрос без вопроса: нечисть знает, что смертный, погасивший моё солнце, до сих пор жив… если так можно назвать его существование.       – Ты знаешь.       – Мир знает всё. — Хранитель вздохнул.       Тропа замедлила скорость: мы прочти прибыли.       – Как пройдёт Шабаш, я приду к тебе, Властитель. До того Лес открыт тебе.       Я склонил голову: щедрое дозволение, ведь я могу пойти в самое Сердце этого Леса, что сияет в моих глазах Тьмой и Смертью.       – Я буду ждать нашей встречи. А пока… прорасти алый цветок на пригорке, где меня ждут.       Хранитель Леса согласно склонил голову. Я знаю, он выполнит мою просьбу, и прямо сейчас в разнотравье нетронутого смертными заливного луга стремительно растёт ярко-алый цветок особой породы. Виссих увидит его, и тревога на время покинет его душу, а Лесу не будет грозить пожар его гнева, случись что со мной.       Хват мёртвой руки растаял искрами свернувшейся Тропы, оставляя меня наедине с собой в чащобе древнего Леса. В густом живом сумраке, напоенном жизнью и светом больших грибов, густо разросшихся на кряжистых стволах тысячелетних древ, звенело многоголосье лесной жизни. Я прикрыл глаза, вслушиваясь в эти шумы и не спеша вперёд. Тьма ещё бурлила в душе, застилая глаза видениями прошлого. Ещё звучал булькающий предсмертных хрип в моём разуме. И мне требовались усилия, дабы шум жизни заглушил звуки смерти. И лишь когда спокойствие паковым льдом вновь сковало разум, я дозволил себе открыть глаза и перевести взгляд на сокрытый лесом дом, где меня уже ждут.       Небольшая бревенчатая хижина умостилась меж мощными стволами массивных зифор, находя укрытие в их тени. Хижина старая: брёвна покрыты мхом, поросли лесными травами, а крыша — мелким кустарником, уже давшим ядовитые плоды. Крохотные окошки тускло светятся: хозяин дома. Окрашенная в зелёный цвет дверь гостеприимно не заперта, а защитный периметр открыт для меня, хоть в этом не было нужды: его бы я прошёл не потревожив. Однако… я оценил это как добрый знак и без сомнений пошёл к хижине.       Слухи об Оракуле ходили всякие.       С ним встречались, хоть он редко кому дозволял увидеть себя воочию и задать вопросы ему в лицо. Слухи были… однако, я оставил их в стороне, не дозволяя чужим словам пятнать моё восприятие. И в гостеприимную дверь я вошёл с чистым сердцем, хоть и знал, что меня встретит в доме, выстроенном ведьмами.       Хижина окутала меня ароматом трав и теплом растопленной печи. Дом был тёмен и мрачен, увешан пучками трав, мешочками с сухими ягодами и грибами. Из недр тянуло свежей кровью, но то было мясо для еды, а не для жертв. Вкусно пахло травами. Яркий запах, сухой и тёплый подобно залитому светом дня лугу. Ароматы цветов, сухих ягод и заваренной настойки, успокаивающей разум и мысли. Знакомый запах… смертельный для смертных, но успокаивающих для меня.       В крохотной комнатёнке в отблесках свечей и тусклом свете окошка было едва ли светло, но для моих глаз призрачный сумрак был прозрачен подобно водам горного источника. Я видел, что я в комнате один. Однако… хозяин дома не оставил меня в одиночестве на долгий срок: слух донёс тяжёлый болезненный шаг, ткань перегородки шевельнулась, отодвигаемая худой рукой, и в сени вышел невысокий хрупкий мужчина.       Худой, измождённый и болезненный. Он не голодал: я не видел на нём следов, однако… его сила разрушала его, выжигая болезненное тело изнутри. Белые волосы, переплетённые в две косы, стекали по простой полотняной одежде, перевязанные ведьмовскими лентами. Они заботились о нём. Ведьмы… Помогали. Защищали. Приносили еду. Давали одежду и помогали по дому. Он бы не выжил без них… Я вижу следы их заботы, отравленные довлеющим над ними проклятием.       Оракул молчал, дозволяя мне изучать его и давая мне право высказать свои слова. Я же смотрел в изуродованное некогда прекрасное лицо. На характерные шрамы, которые оставляет лишь огонь. На язвы, уродующие бледную кожу следами чужой ненависти. Проклятия оставили на нём неизгладимый след. Однако… уродство лица и тела меркло перед светом в его глазах. Таяло в мудрости взгляда уставших сумеречных глаз, что видят все времена всех миров, не ведая границ меж прошлым и будущим и не зная сути настоящего.       Хрупкое сокровище, осенившее наш мир своим рождением…       Кольнуло сожаление, что я не нашёл его ранее, когда его кожу не тронуло ещё пламя ярости дураков. Искажённая глубоким шрамом рваная губа искривилась в лёгкой улыбке: мои мысли не были тайной для этого существа.       – Твоё сожаление греет моё сердце, Властитель. — тихий, едва слышимый каркающий голос ещё хранил былое благозвучие и красоту.       – Что встало барьером?       – Чужая земля. — легко ответил искалеченный юноша, тяжело опускаясь на грубую скамью. — Твой взгляд был направлен в другую сторону…       – Жаль.       Он вновь улыбнулся гримасой уродства чужих рассудков.       – Ты пришёл не ради сожалений обо мне.       В словах не было вопроса. Он знал куда лучше меня, что именно я желаю узнать.       – Я пришёл за надеждой… пока мои земли ещё не погрузились во тьму окончательно.       – Ты пришёл не за надеждой. — возразил он. — Ты хочешь знать.       – Да.       – Ты уже решил, что именно ты желаешь у меня спросить?       Улыбка истаяла с изуродованных губ, глаза смотрели остро и тяжело: Оракул даёт лишь один разговор, который опирается на его Дар.       – Могу ли я вернуть того, кого потерял?       – Ты в силах вернуть тех, кого уже потерял и потеряешь в будущем.       Тех…       Я устало вздохнул, прикрыл на мгновение глаза. Мой путь испещрён утратами… так мне было предначертано. Так было сказано, когда на меня возлегло Бремя Властителя, окутанное мощью и силой, которую так жаждут недалёкие глупцы.       Ответ Оракула равно давал надежду и равно её отбирал. Я в силах вернуть. Сам. Только сам. Однако, я не в силах воскресить погибшего на моих руках смертного. Сейчас, будучи на пике своего могущества, сие мне недоступно.       – Не в этой жизни… верно?       Оракул согласно прикрыл глаза.       – Как долго мне придётся ждать?       – Так долго, как будет необходимо, дабы пройти путём обретения силы, знаний и Прав. — в хриплом голосе — укоризна.       Десятки, сотни жизней…       Я выдохнул устало: слова искалеченного юноши не оставляли мне надежд. Я едва смог прожить полгода… Я не выдержу так долго. Не протяну века. Не смогу пройти по пути Знаний и Силы с таким грузом на искалеченной душе… если не забуду свою любовь. Однако… если я забуду, то как я смогу вернуть того, о ком не вспомню? Что будет двигать меня по выбранному пути?       – Я должен помнить.       – Ты не забудешь. Ты вспомнишь. Ты будешь помнить их всех. Жизнь и смерть. — голос обрёл неестественную глубину и вкрадчивость. — Ты сможешь сохранить память о них. Ты сможешь сохранить их самих. Провести сквозь Вечные Циклы, находя в жизни и провожая в смерти.       Я раньше сойду с ума…       Никто в здравом рассудке не протянет века с памятью о потерях! Никто не выдержит, храня в сердце память и любовь к погибшим. Никто не выдержит такого груза… если сохранит память об утраченном счастье и погибшей любви, чья смерть гасит свет в глазах. Если только…       – Я буду всё так же желать их вернуть, когда обрету на это силы и возможности?       – Да.       Значит, я не забуду. Ни их, ни свои чувства к ним. Иначе каков был бы смысл возвращать того, к кому равнодушен.       – Я их верну?       – Да. — Оракул вновь улыбнулся.       Болезненный, хрипловатый смех сорвался с моих губ.       – Никто не в силах выдержать подобную судьбу.       Помнить вечность тех, кто угас на руках. Помнить потери, смерти тех, кто был дороже жизни. Помнить, как гас свет в глазах… сохраняя яркость чувств. Никакой рассудок долго не выдержит подобного. Но, вероятно, я сумею вернуть жизнь тем, кого утратил, однако, не сумею сохранить собственный рассудок?       Тогда в чём смысл? Что должно произойти, чтобы это стало возможным?       – Помоги мне, Оракул… Ты же знаешь ответ. Ты видишь. Отчётливо, ясно, глядя в течение времени как в стакан из прозрачного стекла. Я вижу это в твоих глазах. Ты знаешь, что должно быть сделано.       Оракул ответил не сразу. Он… колебался. Думал, смотрел на меня и сквозь меня, отыскивая возможности и варианты, которых я не видел. Я едва дотянул до нашей встречи, замораживая собственные чувства и леденя душу, не позволяя себе вспоминать и думать. Но так не может длиться долго!       – Лишь одним путём ты в силах жить жизнь за жизнью с грузом утрат, не теряя из памяти то, что дорого тебе, но храня Вечность за Вечностью и не лишаясь чувств, жажды жить и желая идти вперёд.       Я не видел ни единого пути.       – Что я должен сделать?       – Скоро Великий Шабаш, и ты станешь его участником. — голос звучал ровно и спокойно, оглашая мой приговор. — Ты встанешь во внутренний круг и заплатишь чувствами за нерушимую память, которую никто и ничто не сможет у тебя отобрать. Ты навечно утратишь способность любить как сейчас, но обретёшь свойство привязываться к тем, кто тебе дорог. Настолько сильно, что это чувство станет твоим наваждением и маяком во тьме бесконечного цикла жизни и смерти. Равное для всех, кто станет светом в твоих глазах, тьмой в сердце твоём и путеводной звездой во мраке пустоты. Память будет толкать тебя вперёд. Настолько яркая, что её свет будет вызывать нестерпимое желание вернуть утраченное, но не разрушающая душу и сердце более необходимого, чтоб не знал ты покоя.       Вот как…       Такой у меня выбор?       Либо гибель в обозримое время, ибо душа уже начинает трещать под гнётом разрушающих меня чувств, либо жажда сродни одержимости, что будет двигать мною Вечность за Вечностью, пока я не найду желаемое. Раз за разом, жизнь за жизнью, обретая и теряя, но не утрачивая окончательно.       – Я выдержу этот путь?       Гибель — милосерднее.       – Да. — ответ без тени колебания.       Гибель — как предательство того, чья душа угасла на моих руках и погасила свет дня в моих глазах.       – Насколько долгим он будет?       – До конца своего существования ты будешь гарантом чужого выживания. — улыбка вновь исказила изуродованное лицо. — Ты переживёшь падения и взлёты, Величие и ничтожность, Могущество и бессилие. Все грани бытия блеснут для тебя, огранят тебя, погрузят на самое дно, вознесут на вершины и позволят пройти дорогою обретения и утрат по пути к силе, знаниям и Мастерству, перед которыми не останется неразрешимых задач.       – Это будет долгий путь. — тихо прошептал я, тяжело опускаясь на грубую лавку у небольшого стола.       Оракул улыбался, глядя на меня с теплом в ярких глазах.       – Это будет одинокий путь. — добавил я, не скрывая накатывающую жуть осознания судьбы, которую мне столь щедро предлагают взять на себя.       – Лишь порой.       Лишь?       – Я потеряю всё и всех. — очевидная истина.       – На время.       Но на которое?       – Забвение станет благом. — голос мой упал в глухой шёпот.       – Порой — необходимым. — согласился Оракул. — Оно будет дадено тебе… на какой-то срок.       Я вздёрнул бровь.       – Ты направляешь меня на этот путь.       То, что Оракул не делает никогда… Он лишь говорит, рассказывает варианты. Но не мне.       – Да.       Даже не спорит. Признаёт нарушение собственных правил. Или… у меня нет иных путей?       – Альтернатива?       – Окончательная гибель через восемь циклов зари. — мягко произнёс Оракул.       Восемь циклов… Чуть менее четырёхсот суток. Столько осталось прочности моей души, разъедаемой воспоминаниями и виной?       – Я могу умереть сейчас.       Он тепло улыбнулся мне с иронией в мудрых всезнающих глазах.       – Ты возродишься через пять суток из Древа жизни в сердце собственной Цитадели с расколотой душой и безумием в глазах, но не утратив ни памяти, ни боли.       Суть Властителя как приговор бессмертия… как гарант моей скорой гибели.       – Ты не сможешь срезать своё Древо. — Оракул улыбался. — Ты единственный в своём Роду. Последний. Твоей силе некуда идти.       – Я выбрал преемника.       – Он не выдержит бремени твоей земли и погибнет, не обретя силы и не пройдя перерождение во Властителя.       – Я смог.       – На тебе не было вины и раскаяния за упущенного убийцу. Он считает себя недостойным даже твоего прощения, не то, что твоей силы.       Мне нечего было возразить на эти слова.       – Ты заинтересован в выборе этого моего пути?       Белая голова склонилась в согласии.       – Почему?       – Ты будешь хранить память обо мне.       В растерянности я замер.       – Мы встретимся в будущем. Снова и снова. Когда тебе будут нужны мои ответы, когда тебе буду нужен я. Когда ты позовёшь меня.       – Я буду помнить тебя…       Он улыбался.       – Не как Оракула… не только как Оракула.       Улыбка стала шире и ироничнее, лишая иллюзий о желаниях сидящего напротив хрупкого существа.       – Насколько долгой будет эта моя жизнь, если я ступлю во внутренний круг?       – Пока не оборвётся течение времени.       Прикрыв глаза, я рвано втянул воздух, напоенный ароматами засушенных луговых трав. Выбор прост: скорая гибель либо жизнь до сброса нынешнего Цикла и последующая долгая череда одержимых единой целью жизней с бесценным грузом в памяти и на душе.       Гибель — лёгкий путь, который принесёт мне покой.       Однако… я никогда не шёл лёгкими путями и не губил себя. Я жажду жить даже сейчас. Я жажду вернуть утраченное. Я желаю вновь взглянуть в яркие и живые зелёные глаза. Я хочу вернуть своё счастье… каким бы ни был мучительным путь его обретения. Я даже смогу, как говорит Оракул. Мне хватит сил на этот путь. Я смогу. Я справлюсь. Но я заплачу свою цену…       – Насколько велика озвученная цена? — тихо задал я последний свой вопрос.       – Непомерная сейчас и ничего не стоящая после.       И верно.       Я осознаю ценность чувств лишь пока я способен их ощутить. Но после того, как я их утрачу… разве я смогу понять, чего лишился, если не буду их ощущать, но буду лишь помнить о том, что было?       – Порой, разницы не будет… ни в силе, ни в яркости, ни в боли потери. — улыбка Оракула стала грустной. — Различия лишь в разрушительности для тебя и в том, что чувства можно забыть или остудить, тогда как одержимость — нет.       Уронив голову на собственные ладони, я… рассмеялся. Хрипло, глухо, в чём-то истерично и с болью, разрушающей мою душу. Выбор, которого у меня нет. Я не позволю себе погибнуть. Я не соглашусь разрушить собственную душу ради мнимого покоя, ведь это… поражение. Погибну я, и со мной погибнет тот, чья гибель разбила мне сердце и привела в этот дом в лесной чащобе. Оракул меня ждал. Видел, что я приду. Знал, когда и по какой причине это произойдёт. Видел мой путь и ждал, когда я рухну в пропасть.       Мог ли он что-то изменить? Нет. Не мог.       Он бы не дошёл до меня, даже если бы того желал. Но желал ли он? Нет. Не желал. Ведь он жаждал получить то далёкое будущее, которое будет выстроено моим упрямством, моей болью и моей одержимостью, которую я вскоре обрету.       Я встану в круг Шабаша.       Я пройду все нужные ритуалы. Я принесу затребованную жертву, и я лишусь того, что ранее осветило мою жизнь, но после — погрузило во мрак.       Буду ли я сожалеть о потере? После — нет. Сожалею ли я сейчас о том, чего лишусь? Нет. Ведь так я смогу вернуть погибшую любовь, пусть я не смогу вновь ощутить это чувство. Лишь его иллюзию, питаемую одержимостью.       Плохо ли это? Я не смогу судить.       Стану ли я монстром? Я всегда им был и буду впредь.       – Я согласен. — прошептал я в ладони.       – Твоя комната ждёт тебя. — мягкий голос шелестел подобно палой листве. — У тебя есть три дня, если у тебя есть нужда привести чувства и мысли к гармонии.       – Я не нуждаюсь в этих днях. — ответил я. — Я принял решение и не поверну назад.       Оракул улыбался. Он знал, что я скажу. Он знал, какое решение я приму. Он всё видел и видит сейчас.       – Каков был шанс иного моего решения?       – Подобно рассветной росе на лепестках вечернего цветка. — хриплый голос звенел весельем и бесконечным цинизмом мудрости.       Настолько призрачным?       Я рассмеялся в облегчении. И лёд, сковывающий моё израненное сердце таял в свете надежды. Ведь я смогу. Я верну хрупкую жизнь, истаявшую на моих руках полгода тому. Нескоро. Но я верну и снова смогу смотреть в любимые глаза. Осознание несло облегчение, пусть и иллюзорное. Когда это будет? Не знаю. Но это будет. А большего мне не надо.       – Я могу тебе помочь сейчас? — тихо спросил я, глядя в полные привычной муки фиолетовые глаза.       Оракул качнул головой.       – Позже. Когда твоя помощь станет искренней и лишённой бремени потери.       После Шабаша…       – Проводи меня. — неожиданно произнёс хрупкий юноша. — Подготовка уже началась и нам стоит сообщить Ковену о твоём участии.       Резонно.       Я встал и подал руку искалеченному Оракулу, помогая ему подняться на ноги и придерживая, ведь каждый шаг давался ему с трудом. Из дома я его вывел, поддерживая и дозволяя опираться на мою руку всем весом, однако… так любая дорога будет бесконечным мучением каждого шага переломанных и неверно сросшихся ног. И уже под сенью пышных крон, пронизанных лучиками света силового узла нашего мира, я подхватил болезненного юношу на руки и зашагал куда указывала тонкая рука.       Я никогда не лгал себе. Не юлил, не пытался обелить собственные решения и оправдать выбранный путь. Так и сейчас. Как бы ни болели сердце и разум, я осознаю на что иду и что собираюсь с собой сотворить. Забуду ли я свою любовь? Нет. Я её попросту… утрачу как само явление. Но я не забуду того, кого любил и привязанность к случайно встреченному юноше без Роду станет моим наваждением. Я отдаю себе отчёт в желаниях Оракула. Я знаю, что будет после. Сейчас это для меня невозможно и неприемлемо, но так ли буду я категоричен после Шабаша?       Нет. Не буду.       – Ты знаешь, каким я был ранее. — тихо прошептал я в белую макушку.       Чужая голова склонилась в согласии.       – Что волнует тебя… помимо вопроса о гибкости собственной психики и совести?       И вновь — ирония, исполненная мудрости.       – Это меня волновало и ранее?       – Это всегда будет бередить твой ум бессмысленным вопросом, на который тебе не нужен ответ. Более бессмысленным будет лишь ленивый интерес о размытых границах твоего цинизма.       Я фыркнул, выходя на лесную Тропу и следуя указаниям Оракула. Удивительно, но он вернул мне покой и способность смотреть в будущее с надеждой и верой. Я успокоился и пришёл к гармонии в собственной душе, путь даже паковый лёд самоконтроля всё так же сковывал мои чувства.       И с тем же покоем я вступил в поселение Дочерей Проклятья.       С тем же покоем я выдержал общение с Верховной Ведьмой, пока Оракул не прекратил наш бессмысленный разговор парой слов, перед которыми были бессильны любые доводы с её стороны: я стану участником Шабаша и изменюсь в то чудовище, которое она видела в вещих снах, либо… либо яростное пламя чужой ненависти, гнева и безумия сожжёт этот лес, если я не выйду из его тени в указанный срок. Без вариантов, без возможностей спастись и без шансов на иной путь: Виссих не сумеет пережить становление Властителем без вреда для психики и разума, и в безумии пожираемый заживо ненавистью, отчаянием и безграничной виной разрушит наш мир надёжнее, чем это сделал бы я сам.       – Мне не будет резона нести горе и смерть в ваши леса. — с навязанным спокойствием ответил я на полные горечи слова искажённой проклятием женщины.       – Я видела, что ты сотворишь с нами. — Верховная Ведьма была упряма в своей вере в зыбкое будущее. — Тебя ничто не остановит на твоём пути!       С этим я не стал бы спорить.       – Он не ступит на этот путь. — тихий голос Оракула подвёл черту под нашим спором. — Твои видения верны, Дария. — юноша качнул головой. — Однако, в твоём даре есть тот же изъян, что и у любого Провидца, Видящего или Пророка: вы в силах смотреть лишь вперёд и не можете оглянуться назад. Не в силах увидеть то, что было бы, прими вы иное решение в нужный момент, время которого уже пройдено, но к которому можно вернуться, будь на то желание и воля. Ты не можешь увидеть, что было бы, не встреть он того смертного. Не знаешь, что будет, когда ты ответишь согласием на его просьбу. Ты не можешь рассмотреть этот путь, ведь он невозможен без моего вмешательства…       Верховная Ведьма… опустила взгляд на собственные руки, вздутые гниющими узлами проклятой плоти. Плата за её могущество в одно-единственное время года, когда её воле подвластна сама реальность со всеми, кто её наполняет.       – Пусть будет по твоему.       С Оракулом не спорят.       Никто не спорит с тем, кто видит полотно вероятного во всём его величии, не останавливая взор на границе времён, но глядя дальше в иную Вечность. Его слова могут не понравится. Его вердикт может привести в ярость, как и его отказ найти иной путь для достижения желаемого, и следы этой ярости остались на хрупком теле множеством травм и плохо заживших ран. Оракула можно искалечить и убить. Но никто не в силах закрыть ему взор как никто не в силах вынудить его молчать или говорить по приказу.       Его выбор был принят всеми нами, и подготовка к Великому Шабашу началась заново: моё участие меняло очень многое и открывало возможности, ранее закрытые для Дочерей Проклятия и тех, кто пришёл на зов Сил.       Однако, эта подготовка никак не затрагивала меня. Мне нечего было делать в их среде. Я проводил время в безделии, развлекая Оракула беседами и отягощая Верховную своим вниманием. Я бережно перебирал в памяти бесценные воспоминания, равно дарящие мне утраченное счастье, тоску, грусть и надежду на будущую встречу. Я выбирал, что желаю оставить в памяти до конца своего существования. То, что станет якорем и опорой для поисков в будущем. И за этим занятием пролетели дни, пока не пришла Ночь Шабаша.              Мягкий призрачный сумрак окутал древний лес. Густые кроны тёмным шатром смыкались над головой, укрывая глубокое небо и яркую корону силовой магистрали, распустившей вуали в темноте ночи. Сегодня где-то глубоко в недрах нашего мира сияющее подобно солнцу энергоядро запускает цикл перестройки ядра и вуалей, напитывая мир мощью и силой. Эта ночь будет особо долгой: ведь пока ядро не завершит перестройку, оно не продолжит свой путь по небу и не принесёт свет. Я уже чувствую это напряжение энергопотоков мира. Я ощущаю, как колкими иглами пробивают меня всплески энергии теряющих защитный покров магистралей. Осталось немного, и силовой шторм захлестнёт наш мир, открывая дары или гася их, наделяя магией смертных или разрушая нестабильные ядра. Где-то оживут боги, где-то они погибнут, а где-то пробудятся ото сна чудовища прошлых эпох.       Время Великого Шабаша. Время, случающее раз на век. Однако… раз на тысячелетие Великий Шабаш обретает особую мощь, попадая на редкое явление: реструктуризацию ядра мира. Как это случилось в этот раз. Прикрыв глаза, я вслушивался в хаотичное течение обычно спокойного энергетического моря. Скоро, совсем скоро начнётся Шторм…       – Властитель… — тихий девчачий голос, дрожащий от бури эмоций, был едва слышен в звуках барабанов и стонах флейт. — Время приближается.       Я открыл глаза: передо мной стояла испуганная ведьмочка. Совсем юная, едва ли разменявшая двадцать лун, но уже тронутая ведьмовским проклятием. Пока ещё порча проявилась в темных пятнах на шее и чернотой в уголках губ, но вскоре порча сожрёт её, превратив в уродливое существо. Уродливое, однако, могущественное.       – Что привело тебя в это место? — мой тихий голос был едва ли слышен и едва ли мой вопрос нуждался в её ответе.       Я смотрел в испуганное миловидное личико и видел произошедшее. Богатая деревня, вольготно раскинувшаяся у бурной реки в предгорьях Пика Храана. Обильные стада, щедрая земля и плодородные сады. Люди не бедствовали, жили в достатке и не знали огня и меча врага. В этом сельском раю родилась прелестная девочка у пожилой знахарки, что лечила деревенских травами и заговорами без тени тьмы и зла на душе. Девочка выросла в прелестную девушку. Чистую, влюбчивую, искреннюю. Красивую. И красота её принесла ей лишь беды и горе… ибо приглянулась она вспыльчивому дураку.       – Вот оно как…       Девушка опустила глаза в траву.       – Как пройдёт Великий Шабаш, отправляйся в родную деревню и забери сына у старосты.       – Он не дозволит…       Я лишь склонил голову в недоумении. Не дозволит?       – Таков мой указ. Забери сына и приведи его в Цитадель.       Врата моей Цитадели всегда открыты для брошенных детей, сирот и тех, кто не в силах вырастить дитя в одиночку. Приюты всегда готовы принять тех, кто в будущем станет опорой моей власти, кто будет сражаться за нашу землю, кто будет работать в мастерских, кто будет возделывать землю или стоять за столами в лабораториях. Я не отказывал никому… но мало кто по-настоящему использовал это право.       – Путь неблизкий, Властитель, сыну едва ли круг вышел… — прошептала некогда прекрасная девушка.       Наш мир велик, моя земля просторна и до Цитадели дорога займёт более цикла… если не сесть на транспорт.       – У вашей деревни стоит застава. Не твоя забота, как тебя с сыном доставят в Цитадель по моему Указу. Как не твоя забота, каково будет наказание для тех, кто нарушил мой Закон.       В уголках растерянных глаз набирались слёзы. Юная мать, ставшая жертвой чужой похоти, гневливости и безответственности, сглатывала влагу обиды на предавший её мир.       – Закон есть Закон. Никто не смеет нарушать Указы из прихоти и похоти.       Когда-то давно я ввёл запрет на старые традиции брать наложниц из дев, лишённых мужчин в родне. У этой девушки была лишь старая мать-знахарка, такая же жертва чужой похоти, как и она сама. В деревне нарушили мой указ: девушка стала жертвой чужого вожделения и после была изгнана как падшая женщина без гроша в кармане, а её дитя стало рабом в доме отца… каким когда-то был и я.       – Я ведьма, Властитель. — слёзы скатились по бледным щекам.       – Разве я вводил запрет на ведьмовство? — мягко улыбнулся я. — Я лишь запретил обращение обманом, угрозами или силой.       Для несчастной проклятой девочки это оказалось неожиданной новостью, ведь повсеместно укоренилось мнение, что ведьмы — твари проклятые и им не место среди простых людей. В чём-то мнение верное, однако… я не ставил запретов на своей земле, ведь ведьмовство — часть нашего мира и у него есть своё предназначение. Порой, носители этой силы бесценны и не имеют себе замены… раз даже я в итоге за помощью обратился именно к ним.       – Властитель, пора. — тихо-тихо выдохнула девушка.       Поднявшись на ноги, я жестом высказал просьбу вести меня к месту ритуала.       – Вам следует облачиться в ритуальные одежды. — голос дрожал от переживаний, ведь на неё возложили тяготы моей подготовки к Шабашу.       – Веди.       Я не желал усложнять и без того тяжёлую задачу и без слов выполнял указания юной ведьмы, дозволив провести необходимые обряды. Омовение и нанесение ритуальных узоров на нагое тело прошли в тишине под неловкое смущение ведьмочки. Мне расчесали волосы костяным гребнем, переплели в косы и вплели в них ленты из жил и костяные бусины, напитанные кровью жертв. Я видел каждую загубленную для этого душу: бессловесные твари и твари разумные, животные и жители моих же земель, чем-то вызвавшие гнев ведьм или ставшие случайной невинной жертвой. Но не высказал слов осуждения: все мы отнимаем жизни невинных ради силы, влияния и власти. Я — магией и оружием, они — ритуальным ножом.       Умиротворение сковало мой разум покоем под размеренным трудом ведьмы, что помогала мне на выбранном мною пути. Облачаясь в свободные простые одежды, едва ли прикрывающие моё тело, я достиг гармонии с собой. Волнения и сомнения окончательно остались в минувших мгновениях тревог и колебаний. И на утоптанную землю я ступил добровольно и осознанно, ощущая под босыми ступнями всю боль и крики жертв, но оставаясь равнодушным к эху былой агонии.       – Ступи в Круг, Властитель нашей земли! — звонкий голос Верховной Ведьмы приветствовал меня у кольца костров.       Моё участие в Шабаше резко изменило его течение и ход, и именно я стал осевой его частью. Повелителя из Пылающих Миров можно призвать всегда, тогда как Властитель пришёл на Шабаш единственный раз на памяти всех ведьм нашего мира.       Я прошёл сквозь пылающий на костях огонь и вошёл в расчерченный кровью круг, бестрепетно переступая багровые влажные линии под ропот множества голосов.       – Встань на жертвенную кровь!       Под ногами чавкнула жирная живая земля, напоенная кровью убитых, чьи крики и предсмертный хрип стоят в моих ушах.       – Спусти силу свою и стань частью нас под светом Вуали Ночи!       Прикрыв глаза, я глубоко втянул напоенный кровью и свежим мясом воздух. Тонкий острый аромат, бередящий что-то первобытное в моей душе. Пряный и вкусный, как нежная кровь жертвы на клыках высшего хищника ночи. Сладкий подобно нектару утекающей жизни. Нежный, как тонкая кожа невинной жертвы…       Блоки с треском и хрустом осыпались на моей душе, спуская доселе крепко удерживаемую силу. Рывком я откинул добровольно наложенные ограничители. Не мягкая волна вольготно растеклась по замершему Леву, а яркая и тяжёлая, долго сдерживаемая мощь бурлящей лавиной покатилась по жадным до моей силе существам, выбивая воздух из лёгких, спирая дыхания и стискивая жадные рассудки в моём гневе, ярости и острой тоске. Верховная захлебнулась на вдохе, судорожно закашлялась, пытаясь втянуть тягучий и густой воздух, отяжелевший от напитавшей его силы. А я… улыбался, наслаждаясь их страхом, их ужасом осознания и проблесками понимания: лишь по моей милости они снова смогли вдохнуть тяжёлый воздух, полный ароматов крови и вкуса смерти. Лишь по моей воле они живут даже здесь, в Чернолесье Великой Чащобы, наивно полагая, что моя власть не распространяется на них.       За тысячелетия моего правления они забыли, как я взошёл на Престол. Какой кровью омылась эта земля, пока я не прибрал тела и не возродил то, что ранее сжёг дотла. Даже ведьмы… даже они обманулись, глядя мне в лицо и видя лишь безупречную красоту и выстроенную аристократичную чистоту выбранного мною облика. Они забыли, каков был я и лишь Верховная Ведьма сумела усмотреть в тенях призрачного будущего моё настоящее лицо.       Лицо чудовища, лишь по иронии встретившего свою любовь.       За ослепительным кругом жарких костров заиграла музыка, загудели тугие барабаны из кожи разумных тварей. Тонко и пронзительно запела костяная флейта, знаменуя начало Великого Празднества, многоголосье прибывших ведьм, чернокнижников и нечисти подхватило простой мотив, вплетаясь в творящуюся ворожбу.       Шабаш начался.       Не было дикого действа, бури страсти, разврата и пиршеств: всё это начнётся после. Было время ритуала, вознесённых чаяний и просьб всем силам нашего мира. И было время принесения платы за просьбы. Под пронзительный плач костяной флейты, под рокот барабанов и под заунывные песни собравшихся тварей взметнули руки Верховной Ведьмы, взывающей к первородным силам нашего древнего мира. Под крики убиваемых жертв свершалась ворожба, приносились Дары, отдавались Долги и принимались желанные награды. В песнях и старых речитативах. Без внешней красоты магии, без клокочущей мощи и ярких красок буйства энергии. Ведьмы творят ворожбу по-простому, по-тихому. Буднично и некрасиво. Силу давал им я и кровь жертв. Обращение поддержали смерти и истовая вера искалеченных жертв. И под гулкий рокот барабанов случилось Чудо ведьмовства: замерцала щедро даренная кровь, накладывая бремя проклятия на несчастных женщин, но давая взамен желаемое.       Истаивала моя боль, разрывающая душу на части, сменяясь спокойствием и безмятежностью. Блёкла острая тоска, что ранее затапливала мои земли и мороком беспросветности ложилась на хрупкие рассудки подданных. Но видения утраченного счастья не поблёкли, наливаясь красками и жизнью, впечатываясь в память образом, который не смоет даже смерть. Я утратил воспетые бардами чувства и обрёл возможность жить дальше. Как и было мне обещано… И как было обещано мною я вплёл силу в творимое действо, своей Волей вписывая новые законы для тех, кто живёт под рукой моей. Так, как посчитал верным. Так, как я пожелал.       Они поймут это позже, когда пройдёт угар Шабаша и когда наступит отрезвление, и ведьмы смогут трезво взглянуть в зеркало и заглянуть в недра собственной проклятой души. Когда они смогут отделить себя от мощи творимого действа, от силы которого гудит воздух, а засветка расцвечивает кроны яростным заревом. Завтра они осознают, в чём мой дар им. Какова моя благодарность за помощь в момент искренней нужды. Завтра я пойму, каков я стал. Чем я стал. И как я буду жить дальше.       А сейчас Шабаш продолжился пиром и развратом.       Я не отказал себе в первом, не откажу и во втором, приняв щедрые предложение, что будут высказаны мне теми, кто найдёт в себе смелость подойти. Ведь сейчас Великий Шабаш и все мы равны перед первобытными, дикими силами нашего мира, раз нам всем хватило смелости, наглости или отчаяния к ним воззвать.       – Властитель! — сладкий подобно нектару девичий голос пропел со спины и мимо меня скользнула точёная хрупкая фигурка.       Навка припала к земле, подавая мне блюдо с угощением. Я не стал задавался вопросом, чьё мясо было щедро положено мне в тарелку улыбающейся давно мёртвой утопленницей, выбравшейся из реки по зову Тьмы. Дар от чистого сердца, пусть и давно остановившегося. Я принял сплетённую из лозы тарелку и подарил утопившейся от несчастной любви деве своё благословение: жизнь вернуть ей я не в силах, но я способен дать ей то, чего она желает. Шанса на будущее новое рождение для запертой в мёртвой плоти агонизирующей души, когда прервётся её существование в мёртвой плоти. Навка счастливо рассмеялась, обняла меня холодными руками, поцеловала в щеку и убежала. Нагая, прекрасная, смертоносная и искренняя в своих разбитых чувствах, щедрая в истовой ненависти к живым.       – Ты обрекаешь на гибель смертного. — Оракул подошёл с едва слышным стуком клюки, без которой он был не в силах ходить. — Через восемь суток она встретит заблудившегося в Лесу юношу, завлечёт его к реке и утопит.       – Но не сразу. — я со скепсисом смотрел на поданное мне мясо, однако не нашёл причин отказаться от искреннего угощения.       – Не сразу. Три цикла спустя он по своей воле расстанется с жизнью, дабы быть с ней в смерти.       Мясо оказалось довольно недурным на вкус, хоть и имело очень странный… характерный привкус. Оракул наблюдал за мной с болезненным любопытством и от моего щедрого предложения разделить сей искренний дар отказался с содроганием.       – Ты же знаешь, кого ешь. — в его словах даже тени вопроса не было.       – Я могу даже сказать, за что его утопили в реке на переправе. — хмыкнул я. — Пожалуй, я отправлю его юной и счастливой вдове свои неискренние соболезнования и передам право владения его землёй с дозволением на заключение союза с любым мужчиной, на кого она укажет. Независимо от его статуса, возраста, вида, расы или состояния.       – Он настолько хорош?       – Он настолько отвратителен. — честно признался я. — Хорошего в этой… особи был лишь предсмертный ужас, который придаёт его плоти некую… изысканность во вкусе.       – О, избавь меня от подробностей. — искалеченный юноша едва сдерживал дурноту.       Его зеленоватое личико изрядно меня веселило, гармонируя с творящейся вокруг нас вакханалией пира, как и его потуги удержать давно покинувший его ужин, когда к нам подтекла милая дриада и с поклоном предложила дары Леса. Я не спрашивал её, на чьей крови взращены напоенные болью и агонией сочные лесные плоды, бестрепетно принимая их с рук рождённой из древа нечисти.       – Угостись. — я подал Оракулу спелый алый плод, чья нежная кожица лопалась под его же весом в моих руках, испуская ароматные капельки сладкого сока.       – Этот плод вызрел на некрополе. — юноша смотрел с тошнотой в прекрасных глазах.       – Однако, его вкус прекрасен, а его польза куда выше, чем ужас его формирования.       Усадив юношу на мягкий свёрток сена, я вложил ему в ладони плод.       – Ешь. Он излечит твои язвы.       Оракул смотрел на меня с мукой в глазах.       – Порой стоит сузить взор до настоящего, мой драгоценный Оракул, и не смотреть назад. — я улыбался ему в глаза. — Не отказывайся от искренних даров, даренных в эту ночь.       – Знаю…       – Ешь. — в слове почти отчётливо прозвучал приказ, который он пока ещё в силах не исполнять. Но лишь пока.       Его едва не стошнило от первого же укуса и лишь жёсткий мой Приказ лишил его тошноты и брезгливости на эту ночь. В его ответном взгляде была чудная смесь мелкой обиды, иронии и благодарности. Но обиду можно сгладить и принести извинения, тогда как подобный шанс более не предоставится, и он это знал лучше нас всех, но не мог ранее переступить через ненужное ему всезнание.       Едва ли мы успели доесть угощения, как юношу утащили со смехом юные ведьмы: погадать на судьбу и спросить о правдивости гадания под его всевидящими глазами. Пусть идёт: ведьмочки не сделают ему зла, лишь скрасят эту ночь на некоторый срок. Тогда как мою ночь скрасят те, кто пожирают меня взглядом из теней и из-за яркого света костров на костях. Но кто из них найдёт в себе смелость сделать первый шаг, пока Шабаш от пира не перешёл к разврату? Или даже после того.       Меня не тревожили юные ведьмочки, перешёптывающиеся за завесой жаркого пламени, но ко мне приходила нечисть за толикой силы, готовые искренне слизнуть чужой мощи в обмен на сладкие слова. Я не отказывал им, дозволяя подъедать фон. Меня мало смущал их вид, как и происхождение их даров, которые они приносили мне в надежде заслужить расположение и получить внимание.       – Вы щедры этой ночью, Властитель.       Вкрадчивый шёпот глубокого грудного голоса из-за спины и осторожное прикосновение к волосам. Я склонил голову, не скрывая усмешки: решился.       – Лишь пока на то моё желание.       Грудной переливчатый бархатный смех, ласкающий слух болезненной жаждой.       – Ваше желание… — мурлыкнул на ухо коварный голос, — подобно редкой роскоши, обрести которую случается лишь немногим и раз на жизнь.       Осмелевшая рука подхватила прядь моих волос, пропуская меж бледными изящными пальцами сильной мужской руки. Я не оборачивался, дозволяя проявлять вольность и играть со мной.       – Сладкие слова… но что скрывается за ними. — в тон ответил я.       Тихий-тихий мурлыкающий смех, и из-за моей спины выскользнул изящный гибкий мужчина. Острое лицо, тонкие черты неестественной красоты, чёрные густые волосы, вольно рассыпавшиеся по широким сильным плечам, прикрывают яркие алые глаза, горящие в ночи угольками проклятия немёртвого. Чувственные губы изогнуты в мягкой улыбке, едва ли способные прикрыть острые клыки: алчная жажда и сжигающий заживо голод колол самоконтроль на агонизирующие куски, а мой запах и мощь магии в моей крови плавили рассудок посмевшего подойти ко мне существа.       – Моё восхищение, Властитель. — проворковал вампир, опускаясь передо мной на колено.       Как… мило, но как… необдуманно и неосмотрительно. Я улыбнулся, глядя в алчные алые глаза немёртвого. Я уже вижу, кто он. Я знаю, что привело его сюда. Я вижу… знаю… чувствую. И я согласен удовлетворить его жажду… лишь сейчас.       – Только ли оно? — я повёл рукой, поворачивая беззащитное запястье в его сторону.       Алые глаза следили заворожённо, мерцая почти в такт биению моего сердца. Он слышит каждый удар моего сердца. Он чувствует аромат моей крови. Чистой, лишённой проклятия и живой. Я как яркий маяк для его чувств в окружающей нас разной концентрации проклятой грязи искажённой плоти.       – Только ли восхищение вело тебя ко мне?       Как заворожённый он следил за движением моих рук. Не отводил взгляда от острого когтя и судорожный выдох слился с хриплым рыком на грани слышимости, когда тяжёлая ало-золотая капля налилась на моём запястье.       Аромат моей крови донёсся до многих. Множество алчных голодных взоров скрестились с жаждой на мне и с завистью — на прекрасном вампире. Много кто желал оказаться на его месте, но каждый из них взвешивал риск и груз ответной мзды и… с ворчанием отступал в тени. Но не безрассудный немёртвый, рискнувший ко мне подойти.       – Сперва было лишь оно… — голос упал до сипа и едва ли остался внятным.       Сумел найти в себе силы ответить.       – Я оценил. — мягкость в голосе моём скрывала любопытство.       Кровь налилась тяжёлой каплей, заскользила по коже и сорвалась с руки. Рывок вампира был едва ли заметен взгляду: изящная ладонь поймала падающую каплю и сжалась в кулак. А взгляд дикий, голодный, полубезумный.       – Это тебе. — мурлыкнул я, как недавно он сам ласкал мой слух.       Он слизал мою кровь с собственной ладони с наслаждением щуря горящие глаза, но не отводя взгляда от раны на моей руке. Моя воля не дозволяла ей затянуться и не было более явного приглашения и дозволения, чем новая капля, наливающаяся на разрезе.       Сильные пальцы легко обхватили мою руку, немертвь склонился в поклоне, глубоко втянул аромат крови. И лишь после мягкие холодные губы коснулись кожи, снимая готовую сорваться с руки каплю крови.       Зачем я дозволяю ему подобное?       По какой причине я дарую проклятому его же сородичами и изгнанному из Кланов отступнику свою кровь? Что движет мною? Только ли его обаяние, к которому остался холоден разум? Или его удивительное сходство с погибшим на моих руках возлюбленным?       Подхватив пальцем гладкую черную прядь, я приподнял её и покатал меж когтями.       Только ли его сходство на волевое и красивое личико — причина моего благоволения? Я не обманываю себя и не ищу замены: Его невозможно заменить никем кроме его же самого. Однако… я дозволил вольность проклятой немёртвой твари и с удовлетворением смотрю, как меняется отвергнутый своими же вампир под добровольно даденым ядом моей крови. Я смотрю как путы окутывают его волю и яркую мятежную душу… с интересом, но без тени сожаления или уколов спящей совести.       Я ломаю его по мимолётной прихоти, дозволяя ему вольность, за которую будет чрезмерно высока цена.       Разница мышления уже заметна, как заметно мне же искажение моих чувств.       Я не забыл былого. Однако, оно не становится нерушимым барьером в моей голове, сдвинутое в недра памяти как светлая часть моей жизни. Я дозволяю себе любопытство и возможность для вероятного интереса, но не забываю истаявшие чувства.       Странное состояние. Казалось бы — дикое. Неестественное. Память никуда не ушла, жажда вернуть моё Солнце всё так же сильна, однако… Однако я положил ладонь на черноволосую голову без конфликта с собой и без отторжения ощущаю касания чужого языка к моей коже. Пусть с меня голодно слизывают кровь, однако…       – Ты знаешь, почему я здесь?       Вампир мелко вздрогнул под моей ладонью и нашёл в себе силы оторваться от маленького личного пира. Алые затуманенные глаза едва ли несли в своих недрах здравый рассудок, однако, ответил он легко и ровно:       – Все знают, Властитель.       – Ты не соболезнуешь мне.       Коварный, подлый вопрос…       – Вы не нуждаетесь соболезновании ни от кого: оно не вернёт потерянного. — тихо прошептал он, глядя мне в глаза проясняющимся взором. — Вы пришли за возможностью жить: даже на нас легла ваша скорбь, придавливая к земле и раздавливая сердца в кровоточащие осколки. Однако… более я не чувствую тяжести на душе. Вестимо, Ведьмы сумели отнять у вас убивающие вас чувства.       Я чуть заметно улыбнулся: сплетни на Шабаше ходят активнее, чем лакомства и жертвенная плоть.       – Осуждаешь?       Я не скрывал иронию.       – Мне ли осуждать, если я сам когда-то выбрал сомнительную жизнь упокоению. — мудро ответил немертвь. — Пусть моя жизнь лишена тепла и самой жизни, однако, я не мёртв.       Очаровательное признание и приятное осознанное понимание от того, кто не настолько мёртв как пытается мне доказать. Мне прекрасно известна разница между вампиром-нежитью, которые мертвы окончательно и бесповоротно подобно куску мяса на столе мясника, и вампиром-немертвью, чья мёртвость весьма условна.       – Ты знаешь, насколько ты с ним схож?       Алые глаза изумлённо расширились и в тревоге заметался взгляд.       – Та же сила воли. Та же непокорность и смелость. Та же несгибаемость и твёрдость нрава. — палец ласково стёр кровь с уголка прохладных губ. — И такая же растерянность в глазах… Только у него они были зелёными как луговая трава. А твои алые как горячая живая кровь.       Смелость покидала его стремительно, как утекающая кровь из разорванного клыками горла, сменяясь растерянностью, но не страхом.       – Я не смогу стать заменой…       – Никто не сможет. Но мне не нужна замена.       Мгновения я смотрел в растерянные алые глаза немертви, впитывая зарождающуюся панику и непонимание, придерживая его за узкий подбородок. И лишь дождавшись осознания, разгоревшегося в недрах оцепенелого сознания, я склонился и поцеловал покорного моей воле вампира.       Что я творю…       Я уже получил то, ради чего прибыл в это место и ради чего я вошёл в огненный круг Шабаша. Так зачем я это делаю? Зачем привязываю к себе собственной кровью, силой, властью и волей существо, неспособное по-настоящему мне ни отказать, ни оказать сопротивление?       Зачем? Ради чего?       Бессмысленный вопрос в вакханалии Шабаша, что не доносилась до меня сквозь вежливую зону отчуждения, в которой вязли звуки чужой страсти и пира.       Я творю это ради того, чтобы жить… не сжираемый заживо памятью об утрате во тьме вечного одиночества.       Холодные губы шевельнулись, жадно отвечая на поцелуй, сильная рука взметнулась, обхватывая меня за шею. И я дозволил себе до зари выкинуть из разума бессмысленные размышления и пустые мысли о том, о чём глупо сожалеть, раз сам начал.              Утро пришло в тишине под звук чужого тихого дыхания, более не искажённого хрипом и свистом. Размеренно перебирая белоснежные волосы спящего на моём плече искалеченного юноши, я задумчиво глядел в тёмный навес и слушал сам себя. Вслушивался в себя, в то, что было на моей душе и в моём разуме.       Последние мгновения тревог и сомнений… которые я должен закрыть сегодня навечно и более никогда не поднимать эту муть в собственном разуме.       Забыл ли я то, что было? Нет.       Я помню каждый день, который я был счастлив. Я помню родное лицо, помню запах и мягкость волос. Помню смех, острые слова, помню, каков он и что сокрыто было в его голове, чувствах и отточенном уме. Яркая живая зелень глаз навечно останется в памяти, как и болезненное чувство потери. Оно не будет затёрто схожим лицом с глазами иного цвета. Не будет коварно подменено в памяти.       Однако, разрушающие меня чувства… изменились. Яркая боль не исчезла, но угасла и затаилась на дне души, уступая путь памяти о счастье, но не о тяжести мёртвого тела на руках.       Стал ли я менее желать вернуть погибшего на моих руках возлюбленного? Нет. Но тьма истаяла с моих глаз, и я вновь вижу яркость света и могу различить чужие чувства, обращённые на меня. Могу ли я на них ответить? Кто знает?       Приподняв белую прядь на пальце, я подставил чужие волосы под лучик света, что сумел обойти густые кроны и проникнуть ко мне сквозь дыру в навесе.       Как эфемерны даже самые сильные и яркие чувства…       Пока они есть, они довлеют над разумом, разрушая и ослепляя, не дозволяя даже помыслить предать забвению свой источник. Они кажутся нерушимыми, вечными и бесконечными. Однако… стоит им угаснуть или поблекнуть под гнётом времени либо забытья, и уже иначе глядишь на былое. Тогда как осознанная привязанность нерушима. Она не дозволит поблекнуть образу, не позволит забыть, навечно врезаясь в память.       Прав был мой Оракул. Это сродни одержимости: яростное желание вновь увидеть живым того, кого потерял. До дрожи в пальцах, до нервного срыва. До ярости в душе, что будут толкать на путь поисков надёжнее любых слов. Тогда как утраченная мною любовь разрушала меня подобно кислоте, убивая волю к жизни, подтачивая рассудок и лишая сил искать без оглядки на требуемый на поиски срок.       Прав был вампир, жмущийся сейчас к стене в ужасе перед бледными лучами света, изрешетившими благословенный сумрак, и глядящий на меня с паникой в прекрасных алых глазах. Никто не станет заменой. Но мне не нужна замена. Мне нужны новые привязанности, которые будут вести меня по жизни дальше в будущее. И чем эти хуже любых иных?       – Разве свет дня ныне сжигает тебя? — мягко произнёс я.       Оракул завозился на моём плече при звуках моего голоса, мучительно всплывая из короткого сна, а перепуганный вампир настороженно замер.       – Ты не проверял, верно?       На меня смотрели со скепсисом, но глубоко укрытым за мешаниной сумбурных чувств. Ни один вампир в здравом рассудке не станет проверять, насколько по-прежнему губителен для них свет дня. Но мои слова… они вызвали сомнения и дарили надежду.       Мгновения колебания и молодой вампир осторожно вытянул мелко вздрагивающую руку, медленно, мучительно-медленно поднося дрожащие пальцы к бледным лучикам рассеянного света. Даже они смертельны и обжигающие подобно кислоте для вампира… Даже такой бледный свет способен в мгновения испепелить нежную кожу и выжечь плоть до пепла с обугленных костей.       Свет дня огладил бледную кожу, бессильно скользнув по сильным пальцам как вода по белому камню. Алые глаза расширились, немертвь мелко сглотнул, зажмурился, стиснул дрожащие пальцы в кулак, переживая шок и бурю в душе.       – Это мой дар тебе.       Не за проведённую ночь. Мы оба получили удовольствие и меж нами не было никаких обязательств. Я преподнёс ему редкий дар просто так, по прихоти. Он порадовал меня. Как порадовал медленно моргающий заспанный юноша с чудовищным и восхитительным всеведающим взором.       Вампир не ответил словами, но опустился на колено, подхватил мою ладонь и бережно поцеловал кончики пальцев, бестрепетно подставляя голову под свет дня. Дар не предполагает ответной платы. Но его благодарность приятна мне, как и понимание сотворённого.       – Есть ли резон нам далее задерживаться в этом Лесу? — мягко спросил я.       Вампир промолчал и неопределённо дёрнул плечом: его ничто не держало в этих краях помимо желания укрыться от взоров сородичей. Оракул же осторожно приподнялся на локте и с трудом сел.       – Хранитель Леса будет ждать тебя. Более никаких обязательств нет.       – Хранитель будет ожидать моего возвращения через год, когда окончательно исчезнут следы Великого Шабаша. Тогда я вернусь к границе Леса, и мы завершим наш с ним Договор. — я улыбнулся. — Ты знаешь, когда я вернусь сюда.       Юноша склонил голову в согласии и улыбнулся в ответ, привычно сжимая изувеченные губы.       – Как твоё имя?       Белая голова склонилась набок как у заинтересованной птички, в ярких глаза блеснула ирония.       – Ты задаёшь этот вопрос лишь сейчас?       – Ранее это было неуместно: ты не дал бы мне ответа.       Оракул хрипло рассмеялся. Сипло и болезненно, но с весельем в сумеречных глазах.       – Ирис. Таково моё имя.       Я перевёл взгляд на вампира и вопросительно склонил голову. Мужчина хмыкнул, качнул головой в изумлении. То ли от моих действий, то ли от меня самого.       – Иссир Велкан.       Нас ничего более не держало в этом месте. Даже моему Оракулу не было нужды что-либо брать с собой из приютившей его хижины: всё, что было важно для него, юноша носил при себе. Гонимый же вампирский изгой и вовсе был свободен подобно ветру в поле и настолько же лишён обременяющего его имущества. Ему некуда было идти и не ради чего куда-либо возвращаться. Сомнительное достояние, но удобное для меня.       – Меня ожидают мои воины на границе Леса. — сообщил я, облачаясь в свои одежды, что почтительно были сложены на циновке подле занятого нами навеса. — Вы уезжаете со мной.       Ирис лишь прикрыл глаза, принимая моё решение, которого он ждал и которого желал, но для Иссира мои слова стали неожиданностью.       – Ты полагал, что был лишь мимолётной прихотью на Шабаше, о которой мне полагалось забыть к утру как о ничтожном случайном навеянном общим распутством желании? — не скрывая циничной иронии произнёс я, глядя в растерянные алые глаза.       Он промолчал, но мне не нужны его слова: я без того ведаю, что творится на его уме, отягощённом сомнениями, колебаниями и холодным страхом.       – Идём со мной. — я протянул ему руку открытой ладонью.       Вампир привлекал силой воли и жаждой жизни, умом, отчаянием и несгибаемостью характера, что сплетались в личность, достойную моего внимания.       – Мне не нужны смирение и покорность из страха.       – Я буду волен уйти? — чёрная бровь изогнулась крылом хищной птицы.       Я улыбался, глядя в яркие алые глаза. Мне не нужны его покорность и смирение. Мне нужна его яркая воля и сила непокорного характера… которые удержат его подле меня надёжнее любых пут и обетов.       – Ты хочешь уйти?       Он хмыкнул.       – Нет, не хочу.       Хотел бы — ушёл бы сразу ещё во время Шабаша. Однако, он встретил рассвет подле меня.       – Кем я буду подле тебя?       Зачем же столько безнадёжности в словах и тоски в голосе?       – Кем пожелаешь… и насколько тебе хватит смелости и ума.       Удивление перебило подозрительность, но потонуло в буре тёмных чувств, поднятых мной из недр его противоречивой души.       – Что, если мне хватит смелости на… многое?       Я рассмеялся.       – Тебе пока не хватает смелости даже высказать вслух то, что царит в твоей голове. — лукавые слова.       Алые глаза опасно сузились, но по губам скользнула коварная улыбка: вызов принят. В мою ладонь легли прохладные пальцы, принимая высказанное щедрое предложение.       – Я не стану игрушкой подле тебя.       Станешь, если я хоть на мгновение не удержу собственные силы в узде. Станешь, если я и дальше буду играть на твоих слабостях, на твоей гордости и жажде свободы. Едва не стал… и лишь моё искреннее нежелание ломать столь яркий разум сохранило в тебе волю…       Слова, которые я не скажу ему вслух. Но он поймёт это сам, когда осознает, что я такое.       – Я давно не ребёнок, чтобы нуждаться в игрушках.       Мягкая укоризна, от которой ему хватило совести смутиться.       – Твоё решение осудят. — тихо прошептал он.       Бесспорно.       – И кто рискнёт высказать это осуждение мне в лицо? — иронично поинтересовался я.       Тревога ярче разгорелась в алых глазах и тенью легла на прекрасное лицо.       – Они выскажут действиями… как уже сделали.       Тень скользнула по нам. Болезненный тычок, но я его заслужил. Я не доглядел… и из-за этого потерял.       – Ты крепче. — просто ответил я.       – Хотел сказать, что я уже мёртв? — иронично уточнил вампир, не скрывая позорного облегчения.       – Не настолько, чтобы тебя нельзя было убить. — я вздохнул. — Но это мы решим после… когда ты полноценно войдёшь в силу.       Он согласился. Добровольно, осознанно, с полным пониманием последствий нашей случайной встречи с не менее случайными пожеланиями… насколько его скудные знания позволяли эти последствия оценить.       – Мне следует попрощаться с Верховной. — мягко произнёс я.       – Нам следует. — с укоризной поправил меня Ирис. — Она уже ожидает нас.       Верховная Ведьма ожидала нас, сидя на прикрытом мягкой подушечкой пне. Яркий полуденный свет заливал её умиротворённое лицо золотыми лучами, словно оглаживал искажённую проклятием кожу нежными касаниями. Тени усталости залегли под прикрытыми глазами и набрались в дряблых мешках, однако, на губах блуждала улыбка, которая засияла ярче и искренней, когда мы подошли.       – Доброго дня, Дария. — поприветствовал я могущественную уставшую женщину.       – Доброго дня, Властитель. — ведьма встала и глубоко поклонилась мне. — Вы подарили нам надежду.       Я улыбнулся в ответ.       – Уже ощутили?       Она счастливо рассмеялась на мои слова.       – Но не все осознали, что было вами дарено нам. — женщина прижала ладонь к груди. — Лишь те из нас, кто утратил последние крохи надежды, сумели осознать сотворённое. Мы бесконечно благодарны вам, Властитель, за вашу милость. Ведь вы…       – По доброй воле. Да. — старая грусть всколыхнулась в душе. — Мало кто по праву заслужил подобной судьбы. Редко кто из вас заслужил гниль вашего проклятия. Те же, кто достоин его, его сохранят и преумножат: миру нельзя солгать, и нет более справедливого суда, чем воля его. Но те, кого толкнуло в объятья проклятия чужое зло… я дал им шанс, раз был не в силах уберечь ото зла как хозяин нашей земли.       Я признаю свой недосмотр. Я признаю косвенную вину в разрушенных жизнях. Пусть это станет моим искуплением и шансом для тех, кто стал жертвой чужого гнилья на душе.       – Потоки мира очистят не искажённые злобой и ненавистью души. У каждого должен быть шанс на искупление свершённого. У каждого есть право на заслуженную месть, раз Закон оказался бессилен или был нарушен. Такова моя Воля… но лишь для вас. На других землях другие законы.       Верховная вновь склонила почтительно голову, принимая моё решение. Даже такое, оно давало им надежду на избавление от проклятия или хотя бы на облегчение для тех, кого почти пожрала порча. Как пожрала её саму.       – Твори зло оправданно, Верховная.       Гнойно-жёлтые глаза, разъедаемые проклятием и порчей растерянно расширились.       – Зло должно быть в нашем мире. Оно принуждает к осторожности и гранит трусливые сердца, вынуждая помнить о неминуемом кровавом возмездии за ошибки и за гниль на душе. Будь мраком и ненавистью в лесной чащобе, дабы мрак на мелочных душах не гасил свет невинности, а трусливая ненависть обиженных умом не ломала судьбы беспомощных.       Мои слова разносились по поселению, вынуждая вслушиваться и помнить мой Наказ.       – Ваша сила угодна мне. Ваша ненависть и боль, ваша ярость и кровь, проливаемая вашей рукой… всё это угодно мне. Ведь пока вы творите Зло, вас будут бояться. И этот страх будет сдерживать умных.       – Но дураки разрушат невинных….       – Дуракам неведомы никакие Указы. Дураки понимают лишь боль, кровь и жестокость. — я вздохнул. — Ваши глаза ближе к тем, кто живёт простой жизнью. Вы — мои глаза. Вы — моё воздаяние за совершенные мерзости и причинённое беспричинное зло. Однако… ежели вы сами станете мерзостью, я не заступлюсь за вас. Потому… твори Зло оправданно, Верховная, и я буду вашей защитой.       Моя Воля. Мой Наказ, что встанет защитой для них в глазах моих воинов. Моя… индульгенция за причинённое зло и отнятые жизни. Навроде жизни того утопленного навкой мужика, чьё мясо мне столь любезно преподнесли во время Шабаша. Благочестивый внешне, не нарушающий законов прямо, но по сути — мразь в душе.       С Верховной мы прощались тепло и легко, и мы покинули гостеприимную деревню. Мы встретимся вновь, когда я вернусь в этот лес, и я буду ждать от неё нового разговора о том, что я не вижу на своей земле, ведь даже я не всевидящий и многое ускользает от моего взора. Но не от взгляда исполненных ненавистью глаз ведьм, нечисти и нежити.       Они расскажут мне всё, что скрыли от меня живые.       Они откроют мне грани Зла, что творят мои добропорядочные подданные, и они станут карающей дланью Справедливости, раз Закон был попран или оказался бессилен перед изворотливостью подлого ума. Речные навки с моего дозволения продолжат топить мужчин, разрушающих девичьи сердца и души, но лишь тех, кто делает это осознанно и без сожалений. Дриады растянут потроха охотника меж вековых древ за загубленных из наживы и алчности зверей, но не тронут тех, кого погнала в лес нужда. Лесовик выведет из чащобы заплутавшее дитя, но закрутит неосторожного смертного, что отказался почтить его и попросить дозволения пройти и собрать лесные дары. Вампир сожрёт неосторожного и пробудит страх в людских сердцах, напоминая о том, что смертные — лишь часть жизни, что бурлит на древней земле.       Наивна вера смертных в то, что Властитель — правитель лишь для них. Что именно их благо должно застилать мои глаза и ради них я должен уничтожить или покорить всех остальных.       Глупая вера. Слепая в наглости и самомнении, ведь на моей земле живут не одни лишь одни. Все, кто ходят по покорной мне земле, мои подданные. Смертные и бессмертные, живые и мёртвые. Даже демон, сумевший поймать на ошибке призвавшего его дурака, заблудившийся в мире и не имеющий сил вернуться на родные ему пылающие равнины, стал моим. Пусть он верит, что он — чуждое Зло, что лишь по коварству и мудрости своей сумел меня обмануть и укрыться в древних руинах. Пусть старается, собирая обиженных богами и их служителями под своими знамёнами. Пусть куёт себе сердце силы, наивно веря, что его отчаяние не пылает маяком в моих глазах. Пусть собирает по крохам бесценную энергию, которую я щедро подкидываю ему, дабы не издох малолетний Разрушитель в чуждой ему среде.       Они все нужны мне. Оборотни, вампиры, нежить и нечисть, ведьмы и даже демон. Они все держат в балансе алчную натуру смертных, склонных дуреть от безнаказанности, если не получают больно по лицу. Потому я дозволяю призывать демонов, проводить даже самые чёрные ритуалы при острой на то нужде. Я дозволяю ведьмам их Шабаши. Я закрываю глаза на малолетних отчаянных магов, падающих во тьму от безвыходности. Я лишь своевременно отправляю за ними воинов и магов Легионов, дабы прибрали они к рукам отчаявшихся и познавших необходимость Зла талантливых смертных. Мои воины собирают по сёлам и городам нечеловеческих полукровок, новообращённых вампирят, недоеденных и обращённых по случаю или умыслу. Они становятся основой моей ночной стражи и лучшими охотниками на тварей, пересёкших грань дозволенного и допустимого.       Я вывел двоих мужчин на Тропу к границе Леса, где меня ждут мои верные воины. Виссих — смесок смертного и бессмертного демонического полукровки, рождённого ведьмой после Шабаша. Суррар — полувампир, рождённый обращённой женщиной. Жестокая шутка скучающего высшего, наслаждавшегося отчаянием несчастной роженицы, которую он обратил во время родов на глазах её семьи. А после его голову Суррар вручил собственной матери, завершив долгую охоту за хитрой тварью, что его породила. Лих — тёмный маг, некогда озлобленный и гонимый подобно бешеному животному служителями светлого божества, чьи храмы ныне давно заросли травой и лозой. Сун. Прим. Трианх. Десятки имён, десятки искалеченных Светом, Тьмой и добрыми людьми судеб. Те, кого я подобрал и буду подбирать в будущем, дабы они, искалеченные глупцами чудовища, стали опорой моей власти и гарантом исполнения утверждённых законов. Чудовища, которые живут ради того, чтобы подобные истории никогда не повторились с кем-то другим.       Я многое вынес из посещения Великого Шабаша. Я слишком полагался на изданные законы и на порядочность других. Однако… пелена спала с моих глаз вместе с пожиравшим ранее горем. Я ошибся. Я допустил трагедию. Свою и чужие.       Такого не повторится никогда более впредь, пока я жив, пока я помню и пока моё древо жизни цветёт хрустальными цветами во тьме алькова в моей Цитадели.       Лесной сумрак развеялся вместе с Тропой, выводя нас на край леса за густые заросли подлеска. Там, впереди, меня ждут мои люди. Я вижу, как всполошились лирха, как моя Страсть жадно втягивает воздух, как срывается с места с жалобным скулежом и тявканьем, притягивая за собой внимание воинов. Я вижу, как всадники трогают химер и направляются к нам. Вскоре они подъедут, и моя судьба начнёт новый виток. И только от меня зависит, какие выводы я вынес из своей трагедии и вывел из празднества Шабаша.       С улыбкой я глядел за приближающимися фигурами, держа на руках изуродованного юношу в простой полотняной одежде и стоя подле вампира, что болезненно щурился на давно забытый солнечный свет. Однако, на душе у меня сгущался мрак, и улыбка моя хоть и была полна радости, но не сулила добра. Я позволил себе мягкость в своём слепом счастье и запустил свои земли.       – Верховная была права. — тихо прошелестел голос Оракула.       Всадники приблизились и спешились у залёгшей в траву Страсти: лирха терпеливо ожидала, когда я подойду сам.       – В чём, Оракул?       Мой голос был достаточно звучен, чтобы слова долетели до воинов.       – Ты стал чудовищем.       Я тихо рассмеялся. Весело, искренне, но безрадостно.       – Я всегда им был, сокровище моё. Лишь единожды я дозволил себе про это забыть, и мне напомнили о моей слабости. — подойдя к Страсти, я устроил юношу в седле. — Этого не повториться никогда более впредь.       Он улыбался, когда Страсть поднялась на лапы и уткнулась хищной мордой мне в плечо. Виссих остановил лирха подле меня и склонил голову в приветствии.       – Властитель.       В темных глазах бесчисленные вопросы и тревоги, сомнения и страх, медленно вымываемый облегчением.       – Ведьмы сделали что требовалось. — спокойно произнёс я, встречая его взгляд. — Мы возвращаемся в Цитадель.       Он склонил голову в поклоне.       Обернувшись, я в последний раз глянул в древний лес, пообещав вернуться в срок, благодаря и благословляя тех, кто остался под его сенью. И, дождавшись ответа Хранителя, я поднял в седло вампира и открыл для нас Тропу.       После возвращения в Цитадель и отдыха будут вопросы. После мне придётся многое ему объяснить и рассказать, раз я поставил его подле себя во власти, однако, эта Власть для него непосильна и потому сейчас в недрах моей Цитадели распадается прахом туго свёрнутый свиток. Ещё одна моя ошибка, которая стоила бы рассудка моему самому верному соратнику лишь потому, что я не разглядел в его глазах бремени вины.       Подобное более недопустимо. Слишком много было ошибок. Слишком слеп я был. Слишком глубоко смотрел в себя и не видел, что творится вокруг меня.       Тропа развернулась мощёной дорогой под лапами наших зверей, несущих нас бегом к родному Дому. Мне требуется отдых. Недолго… прийти к гармонии с собой, достичь понимания с теми, кого я утянул за собой. И лишь после, когда будут высказаны все слова и разговоры приведут к пониманию, я вновь взгляну на мир вокруг.       «Ты стал чудовищем»… так сказал Оракул. Так меня назвала Верховная Ведьма.       Но чтобы мы все могли жить в гармонии, из чудовища должен родиться монстр.