Часть 1
29 октября 2025 г., 00:27
— Я буду с тобой, если ты скинешь броню, Каз Бреккер. Или не буду вовсе.
Слова вылетели из неё почти уверенно. Почти — напоследок всё же что-то надломилось, и собственный голос напомнил скрип сухого сучка об оконное стекло.
Смотри Каз ей в глаза в этот момент, а не стой он лицом к морю, озлобленный и пристыженный её резонным отказом, Инеж вряд ли смогла бы ему это сказать. Вряд ли посмела бы не просто произнести эти слова, а дать малейший намёк, что у него всё же был шанс на неё. Каз ведь умный, умнее большинства простофиль Кеттердама. Он поймёт из той пламенной речи: он имел право претендовать на её сердце, разве что не тогда, когда выстроенные им метафоричные стены так крепки.
Инеж так и стояла за ним, обводя взором ссутуленные плечи. Его самого — холодного, далёкого, недостижимого. Абсолютно закрытого для неё, не ожидавшей так не вовремя услышать до абсурда капризное «останься со мной».
После всего, что случилось. После его молчания. После его демонстративного пренебрежения.
«Ответь, — мысленно взмолилась Инеж, и нутро запечаталось в ледяную глубь самой Исенве. — Ответь же. Дай мне повод остаться».
«Ну, пожалуйста».
В конце концов, пробираясь сквозь дебри его эгоизма и жестокости, ей удалось дойти до главного: Каз оставался мальчиком, — не мужчиной и не юношей, мальчиком — который однажды спас её. Мальчиком, который тоже, как Инеж хотела верить, заслуживал спасения.
Но и она заслуживала чего-то больше, чем бросить новую мечту, дом и родню ради человека, который практически прозвал её товаром, когда она истекала кровью на его руках. И это, — его безразличие, его непростительно-кощунственная «инвестиция» — пожалуй, лишь капля в океане всех направленных в её сторону погрешностей Каза.
Инеж вздохнула, и шорох её выдоха утонул в рёве водных валов. Какой бы ни была его история, какими бы ни были кошмары, которые он тихомолком переживал по ночам, Каз не желал освободиться от них. Она не спасёт его, даже если очень-очень захотеть, даже если приложить все усилия, зато увязнет в ту же яму, которую он выкопал для себя и в которую мог унести любого, кто попытается протянуть ему руку. У неё впереди слишком много, чтобы рисковать и тонуть в страхах Каза, когда она из своих не до конца вынырнула.
Снасти заскрипели. Облака разошлись перед луной, позволяя ей мазнуть по дощатой палубе серебристым столпом света, а затем снова слепились вокруг неё.
Инеж отвернулась, заняв себя мыслями о маленькой каюте, где Нина вот-вот забьётся в агонии первой ломки. Она наверняка нужна подруге больше, чем Казу, отвернувшемуся на одну-единственную просьбу, которой он бы смог стать на шаг ближе к спасению.
Как вдруг укрытые перчаткой пальцы стиснулись на её запястье. Она сдавленно охнула, насилу успев хоть что-то разобрать, только запутаться в яви с вымыслом и так некстати вспомнить, как однажды её схватили работорговцы. Когда Инеж повелела себе успокоиться, — «не вспоминай, не бойся, это же Каз» — он резко притянул её к себе, так близко, как никогда прежде им не приходилось быть друг к другу.
И Инеж, замершая в его хватке, впервые за последние годы испытала страх перед Казом.
Вот только Бочка боялась Грязных Рук как убийцу и монстра, не брезгующего любым видом наживы, а её ужас был совсем иным. Более глубоким, более личным.
Она не успела разомкнуть губы и что-то ломано спросить, не успела посмотреть в его горько-кофейные глаза: Каз с аляповатой быстротой рванулся к ней и поцеловал, закупоривая её напуганное «ах», сжимая сильнее её плечи, срывая броню — делая то, что Инеж сама выдвинула в обмен на себя.
И это было ужасно. Образ Каза померк, и вместо него перед ней теперь один из безликих безымянных мужчин «Зверинца». Быть может, тот равкианец, от которого обманчиво-сладко пахло ванилью, который так вероломно соединил её прошлое с настоящим, что Инеж не смогла погрузиться в забытье и заплакала в ту ночь, будучи под ним. Быть может, кто-то ещё — их же было много, один хуже другого, и ей впору бы увидеть на месте Каза смешавшееся из вереницы воспользовавшихся ею мужчин уродливое чудище.
В мареве собственного отчаяния она не сразу поняла, что трусило вовсе не неё. Трусило Каза. Било дрожью, страшной и невыносимой.
Её тело не слушалось, и мысли оттолкнуть тонули в болоте дней минувших. Что-то в ней оборвалось, когда Каз поцеловал её. Не за рёбрами даже, а где-то глубже. Вероятнее всего, в самом нерве, который должен был побудить к бегству.
Это прервалось так же внезапно, как и началось.
Он отпустил её и отпрянул, торопливо и неуклюже, припадая боком к деревянному борту. Взгляд — загнанный, одичалый — вперился в неё, и Каз отныне напоминал дикого зверя, который скорее откусит угодившую в капкан лапу, чем отдастся охотникам живым. Ледяное лунное мерцание пало на его лицо, и она разглядела, как выступила болезненная зелень на его худых щеках. Инеж бы оскорбилась тем, как он затрясся, как прижал тыльную сторону ладони ко рту и как тяжеловесно прошагал прочь от неё, так и не сказав ничего… не будь она в таком же безысходном состоянии.
Инеж повернулась к морю, и её бившаяся в треморе рука припала к поверхности борта. Стеклянный взор зацепился за хлещущие по бокам «Феролинда» волны, будто разыскивая точку соприкосновения, чтобы переключить внимание, но всё напрасно: за своим сбитым дыханием Инеж не слышала шёпота моря. Была она, был Каз и целый саквояж воспоминаний, который больше напоминал встревоженное осиное гнездо.
Она долго стояла там, дрожа и даже не утруждая себя надеждой, что дрожь эта от холодного северного ветра, бившего ей по лицу.
Каз не скинул броню.
Он показал, что она сама в неё одета.
В ту ночь Инеж проснулась так, как просыпались от кошмарного сна, разве что не закричала, даже не издала подобия жалкого сбивчивого вздоха. Просто в один миг открыла глаза, открыла так широко, что в них отразилась мгла комнаты. Та напомнила чёрную воду, не имевшую дна — совсем как ту, в которую годами ранее она, стоя на палубе невольничьего корабля, смотрела. В которую она думала прыгнуть, зная, что в той ледяной мороси её ждала более щадящая участь, но всё равно осталась покорно ждать, пока Хелен не унесёт за спутавшиеся волосы.
В следующий раз Инеж раздвинет шторы, чтобы лунный жемчуг освещал тьму, когда она проснётся. В следующий раз, если она снова будет здесь ночевать, то сделает всё возможное, чтобы, очнувшись, ей не казалось, что она в чреве корабля, который увёз её из дома.
— Не спишь? — донеслось снизу.
Она дёргано опустила взор, так некстати вспомнив: особо смирившиеся со своей судьбой дети, с которыми её везли на корабле, тоже часто это спрашивали (да и как заснуть, думалось. Мало того, что твёрдые доски трюма под ней покачивались в такт волнам, так ещё и страх за туманное будущее отбирал сон).
Но голос принадлежал Казу. Он отдал ей свою кровать, а сам постелил себе небольшой матрас. Он и сам бодрствовал, несмотря на позднее время, и теперь задумчиво глядел на неё.
Инеж прижала ладони к груди. Сердце откликнулось на этот жест, ударившись о подушечки пальцев.
— Нет, — полушёпотом откликнулась она. — Сон неожиданно пропал.
Инеж могла отмалчиваться сколько угодно, но от Каза вряд ли скроешь правду. То, что он деликатно не докапывался до сути, ещё не означало, что он не понимал. Возможно, он понимал даже больше, чем ей хотелось бы.
«Как это выглядело в глазах Каза?» — пульсировал в тишине её раздумий не самый приятный вопрос. Ответ мог быть ещё хуже.
Она отмахнулась. Не до вопросов. Не до ответов.
Инеж неспешно, несмело даже, протянула руку, и та повисла на краю постели. Каз и это поймёт. За год бесконечных попыток, успехов и неудач, научился понимать.
И понял ведь: он безмолвно стянул перчатку с ладони, оголяя человеческую белую кожу, не видевшую солнца, и простёр к ней. Простёр так, чтобы она смогла дотянуться, дотронуться и, ощутив исподволь угасающий тремор в ответ на прикосновение, сплести их пальцы.
Отчасти странно: Каз тоже мужчина, он тоже купил её, но, может, та монументальная разница заключалась в том, что он раскошелился на неё с обещанием дать свободу, когда она погасит долг? Может, в том и была причина, что, очнувшись после того, как чья-то бесформенная тень нависла над ней во сне, Инеж гоняла остатки кошмара ощущением руки Каза в своей?
Он ласково провёл большим пальцем по тёмным костяшкам её ладони. Когда-то Инеж не представляла, что он так умел.
— Совсем не спится? — поинтересовался Каз без намёка на раздражение.
— Совсем, — уныло отозвалась она, придвинувшись ближе к краю.
Каз хмыкнул, посмотрев на залитый чёрной гуашью потолок.
— Я могу тебе спеть, чтобы ты заснула, — наигранно-буднично предложил он.
Охнув с театральным ошеломлением, Инеж быстро припала к подушке и как можно правдоподобнее сделала вид, что провалилась в глубокий сон.
Каз усмехнулся, завидев её реакцию.
— Имей в виду: второго такого предложения не будет, — саркастично предупредил он, деланно обидевшись, что его бравую попытку спеть серенаду во имя её сна так грубо отвергли.
— Слава Святым, — только и вымолвила Инеж.
Но всё же Каз заснул, а она так и осталась дрейфовать в тишине ночи, изредка слыша пьяный вой заплутавших в Бочке фигляров. Свет уличных фонарей просачивался через тонкую прореху в шторах, но и его оказывалось слишком мало, чтобы низвергнуть иллюзию корабля, качающегося на беспокойных водах.
Инеж посмотрела вперёд. Зачем — сама не поймёт. Необъяснимый зов, которому она повиновалась против воли.
В спальне Каза большое зеркало. Примитивный объект, который есть в комнате каждого второго, и он, казалось бы, не должен был приковывать её внимание, но зеркало это немного повернуто. Немного, но и того вполне достаточно, чтобы, разомкнув веки и посмотрев перед собой, Инеж в первую очередь увидела собственное отражение. Испуганное. Потерянное.
Она должна попросить Каза либо переместить его, либо и вовсе убрать.
Потому что каждый раз, загипнотизировано глядя на девицу напротив, Инеж напряжённо ожидала, когда её одежда превратится в фальшивые шелка, которые сползут с неё и откроют вид на нагое тело.
Почему всё внутри так больно сжалось?
— Отбросы предложили мне выпить. Я не отказалась, — ответила она, наслаждаясь теплотой ладони Каза, так свободно касающегося её.
Он стиснул тонкую полосу губ, словно оценивая её просьбу. Инеж не удивится, если он проигнорирует или прямо заявит, что не намерен так бездарно тратить своё время.
Но тут, вздохнув на манер прыгающего с высоты человека, Каз заговорил:
— У тебя красивые глаза, — привычно-грубым голосом проговорил он, и все звуки вокруг стихли, точно в это мгновение не было ничего важнее его слов. — Как две чёрные луны. Или солнечное затмение. Как-то раз, будучи ребёнком, я увидел его, и глядя на тебя мне сразу вспоминается этот день. Вспоминается та… беззаботная, старая жизнь.
Каз чуть наклонился, опираясь локтем о крышу.
Инеж так и лежала напротив, завороженно смотря на него.
— Мне нравится твой голос. Нравится, когда ты шепчешь что-то или ругаешься на сулийском, чтобы я ничего не понял.
Она просила сказать всякую чепуху, которая не обязательно должна была являться правдой, но страшный, нежеланный вопрос впивался в неё когтями: вдруг это всё никакая не ложь, а Каз просто пользовался возможностью ей обо всём рассказать?
Он выглядел как человек, который в глубине своей огрубевшей души испытывал презрение к происходящему. Не потому, что был бесчувственным. Напротив: потому что чувствовал слишком много.
— Ты самая красивая девушка, которую я знаю. Которую видел, — вздохнул Каз, прижавшись всем телом к крыше игорного дома и попытавшись расслабиться. Не думать, что сделай он одно неправильное движение и тут же удостоится сомнительной чести сломать вторую ногу. — Даже если вся в крови и пепле. Даже если с растрёпанными волосами и немного пьяная. Даже если в шрамах.
Каз заправил волосы ей за ухо. Совсем как тот парень своей пассии.
— Я бы носил твоё имя на браслете, — продолжал он, — или вырезал бы на крыше особняка какого-нибудь фили из Торгового совета.
Каз подался чуть ближе, и его ладонь припала к её косе, лежавшей на крыше.
— Но я теряюсь в этом мире всякий раз, когда ты исчезаешь из виду. Как будто кто-то выключает солнце и я тычусь вслепую во мраке, — прозвучало с какой-то невесомой тоской, и Инеж всё думала, реальна ли она или Каз использовал весь свой актёрский талант. — И если бы мне надо было выбрать место, где мне придётся просидеть до конца своей жизни, я бы выбрал эту крышу, если на ней будешь и ты.
И тогда он замолчал. Лежал так напротив неё, пока она вслушивалась в тишину, осевшую на округу после его пламенной речи.
Погодя немного Каз нахмурил брови, будто почувствовав себя неуютно.
— Ну… — протянул он, — я буду благодарен, если ты тоже скажешь что-то, а то я чувствую себя как типичный пятнадцатилетний влюблённый идиот.
В тот миг внутри неё сжалось до боли сильно.
Сколько всего Инеж могла сказать, сколько правды и лжи.
«Если вдруг выключат солнце, я всё равно найду тебя в темноте».
«Обещаю, что никогда не сбегу с этой крыши, пока ты на ней».
«Ты та причина, по которой я хочу перестать быть такой сломанной».
Но вслух она сказала другое:
— Ты бы любил меня, если бы я была сверчком?
Ну… наверняка Каз поймёт, что её лучше держать как можно дальше от выпивки. Желательно на другом конце города.
Но вопрос по-своему глуп, такой, который можно задать как раз в не совсем трезвом состоянии (однако лучше быть ещё пьянее): он никогда не говорил, что любил её-человека. Инеж сама догадывалась, сама выстраивала это из его поступков. По крайней мере, то, что со временем Каз принялся ворчать на неё чуть ласковее, чем на остальных, тоже значило не мало.
Он усмехнулся. Тихо, почти неслышно.
— Да, — легко промолвил Каз. — Я бы держал тебя в просторной банке и отыскал маленький игрушечный домик, чтобы тебе не было скучно. Я бы приглядывал за тобой и кормил вафлями.
— Сверчки не едят вафли, — насупилась Инеж.
— Ты бы ела.
— Звучит как угроза.
— Как есть, — буднично ответил Каз. — А ты? Ты бы любила меня, будь я сверчком?
— Я не люблю насекомых, — деловито промычала Инеж, как если бы отвечала на жизненно-важный, крайне экзистенциальный вопрос. — Скорее всего, я бы осторожно вытолкала тебя тапкой.
— Ну и кто из нас неромантичный керчиец? — без намёка на обиду фыркнул он.
Она засмеялась. Негромко. Беззлобно.
И смех прокатился пузырями по воздуху, и пузыри — настоящие, кажется — стали лопаться, брызгать на крышу и на неё пёстрыми мазками. Перед глазами заискрились пятна, пролетели пируэтами цветные мушки, и фейерверки взорвались, лишь пугающего шума взрыва не услышать.
Ей и правда не стоило пить. Или же попросить кого-то — желательно не Джеспера — научить её пить правильно.
Промычав что-то, как будто от усталости или дискомфорта, Каз потянулся к ней. Инеж не успела ничего понять, только разобрала гранью своего захмелевшего рассудка, как он обвил её тело и, поднявшись, слишком бережно для бандита подхватил на руки. Каз не редко делал так, но всякий раз до этого момента из профессиональной надобности, когда она была ранена и её приходилось волочить.
— Пойдём лучше, — тронул чахлую тишь ночи его голос. — Становится прохладно.
Инеж с деланным недовольством заворочалась в его мягкой хватке.
— Твои зазывалы увидят нас сейчас и будут обсуждать всей Клёпкой, — вышло как-то рассеянно, как если бы ради галочки. На самом деле, Инеж всё равно.
— Ну и пусть обсуждают, — безразлично выдал Каз. — Представь только: «Призрак перебрала, а Грязные Руки уволок её. На крыше всё началось, на руках закончилось». И половина Отбросов на это расстроенно скажет: «почему она, а не я?»
Инеж его уже не слушала. Зевнув, она устроилась удобнее и, самой того не заметив, провалилась в сон.
Напоследок Инеж только подумала о том, как всё-таки уютно было в жадных руках Каза.
* * *
Той ночью она впервые испробовала алкоголь. Не аккуратными глотками — два шота рома, залпом, без паузы, как будто бросалась в воду с обрыва. Чтобы забыть — глупая и гадкая тривиальщина, однако. Но как ни глянь, а она тоже оказалась глупа в своей наивности. Прежде, пустившись в моря на корабле, Инеж представляла счастливых детей, которых она вырвала бы из рук работорговцев, их родителей и семью, которых она бы уберегла от безмолвного ужаса потери. Она так безрассудно приняла помпезность своих фантазий, так поспешила с головой окунуться в них и познать каждую во всей красе, что правда обрушилась на неё ледяной водой. Дети эти, правда, далеко не всегда были счастливы, когда их спасали: зачастую их накачивали транквилизаторами, чтобы они спокойно дожидались приплытия, нередко работорговцы насиловали пойманных девушек, если товар выглядел и без того не слишком презентабельным, и часто, осознав, что пути к спасению всё равно нет, они убивали рабов. Покачиваясь слегка, Инеж взобралась на крышу «Клуба Воронов». Там же, вздохнув, она улеглась на косую гладь, стараясь отгородиться от внешнего мира. Над ней простёрлось звёздное небо, чистый обсидиан, испещрённый мириадой белоснежного мерцания, и в полупьяном состоянии складывалось ощущение, будто она смотрела в глаза самой вселенной. Сегодня Инеж впервые не довезла работорговца до Хеллгейта и предпочла убить, пока тот беспомощно барахтался в верёвках. Достаточно было увидеть, как её команда выносила из трюма седатированную девочку, вряд ли старше десяти лет, истекающую кровью между ног. Когда-нибудь она привыкнет. Когда-нибудь она будет перебирать избитые обесчещенные тела на чистом автоматизме, уже не обращая внимания на то, что она по локоть в рабской крови. Откуда-то справа донёсся глухой грохот. За ним — кряхтение. — Джеспер сказал, что я найду тебя здесь, — Каз неудачно попытался скрыть ворчливость, и будь она в состоянии шутить, то пустила бы колкость о его нелюбви к крышам (как и к внезапной нелюбви к её любви к крышам). Инеж лениво перевернулась на бок, следя за тем, как он осторожно скользил по согбенной поверхности. Каз оперся ногами на карниз, чтобы не выпасть, и по тому, как он поёрзал, она резонно предположила, что ему больше хотелось ощутить под сапогами прочность земли. Но вид Каза Бреккера, неспособного скрыть неудобство, вызвал толику злорадства. — Вот, что я чувствовала, когда ты нависал надо мной, пока я безуспешно пыталась взломать замок, невежда, — с торжеством провозгласила Инеж, учуяв в этой ситуации справедливость с той же сноровкой, с какой акула чуяла запах крови в море. — Потому что я возглавляю преступный синдикат, а не набираю маленьких сулиек на кружок акробатики, — глухо проворчал Каз, и хмурый взгляд чёрных глаз упал вниз. — Хотя должен всё же признать: гравитация больше на твоей стороне. — Естественно. Гравитация, высота, ветер — они были её давними союзниками, друзьями. Пожалуй, одно из достоинств её давней шпионской деятельности как раз-таки надобность постоянно блуждать над чьей-то головой, быть выше остальных, смотреть на мир с вершин, с которых люди превращались в бессмысленные точки на серой плоскости. Можно было почувствовать себя дома, представить, что крыши и стропила под ногами — это канат, на котором она выступала для публики. В какофонии из пьяного гогота и радостных восклицаний за «Колесом Фортуны» Инеж услышала двоящийся смех. Перевернувшись на другой бок, она увидела, как по Бочке проходила юная пара. Парень и девушка, держащиеся за руку. «Совсем юные», — подумала она, глядя, как юноша опрометью заправил выбившуюся прядь своей спутницы ей за ухо. Четырнадцать. Чуть больше, чуть меньше — не так уж и важно. Такие простые. Такие инфантильные. Такие счастливые. Инеж сжалась в комочек, как если бы изнывала от холода. Сжалившись в какой-то миг, жизнь подарила ей корабль, подарила титул капитана, уважение экипажа и страх работорговцев. Но у неё украли годы. Она не успела стать девушкой, которая хранила бы платок для первой свадьбы, а не для кровавых ран. Девушкой, которая краснела бы от соприкосновения взглядов, а не от боли. Которая ждала бы у шатра, чтобы увидеть, когда тот самый выйдет и пройдёт мимо, которая рисовала бы на ладони его имя хной, а потом стирала бы, чтобы никто и никогда этого не увидел, которая могла бы просто жить во имя, а не выживать вопреки. Она слишком рано повзрослела. Инеж повернула голову, чтобы посмотреть на Каза. На самого любимого на всём свете Каза, её Каза — человека, чьё имя вырезалось на естестве и постоянно кровоточило. «Сердце — это стрела. Ему нужна цель для меткого попадания», — так поговаривали в её народе. Так почему же её стрела предпочла выбрать цель, добравшись до которой она предстанет потрёпанной, едва ли не разломанной палкой? Почему в её существовании не могло быть ничего так просто? — Каз, — позвала она его приглушённо. Порой Инеж ловила себя на крамольной мысли: выбрала бы она другую жизнь, ту, где не было бы Каза, лишь бы не переживать всего этого мытарства? Выбрала бы она не стать товаром, за который платили, который жестоко использовали и бросали? Предпочла бы она стать наивной, слабой и простодушной девочкой, которая боялась бы только чудищ из сулийских сказок для детей, а не этих самых детей, чьи трупы и изувеченные тела ей приходилось перебирать? Променяла бы она Каза на весь этот заурядный покой? На все вопросы приходил эгоистичный ответ: да, да. И это нормально (либо Инеж просто пыталась убедить себя в этом, чтобы не чувствовать, как совесть жгла в ней костры вины). Это вполне обоснованное желание. Многие женщины не выдерживали единичного надругательства и спешили покончить с собой, а она пережила целый год и даже нашла в себе силы идти дальше и мстить. Так почему ей нельзя позволить себе слабину? — Что? — тем же шёпотом, что и она, откликнулся Каз. Инеж мазнула взглядом по звёздам. Заблудшие микроскопические пятна напоминали бесцветные глаза, пристально следившие за ними. Или же это у неё мозги под воздействием алкоголя совсем уже набекрень. — Давай представим, что мы подростки, — на выдохе предложила Инеж, прижавшись щекой к моросящей поверхности крыши. — Скажем друг другу много приторных и нелепых глупостей, которые обычно говорят юные пары, даже если они не будут правдой. Дадим обещания, которые не сдержим. Каз немо глядел на неё, будто переваривая услышанное, как вдруг протянул к ней руку, голую, лишённую перчатки, и уложил ей на лоб. — Ты пьяна или у тебя температура? — спокойно спросил он, но в его скрежете всё равно послышалась нотка заботы. Инеж тихо засмеялась.* * *
Ближе к девятнадцати с половиной она подумала, что они уже прошли стадию, где приходилось ограничиваться простым прикосновением руками. Каз стал намного смелее в вопросах тактильного контакта и научился совладать с воспоминаниями и напором воды, являющимся из ниоткуда. Его броня ломалась. Её, кажется, всё ещё крепко держалась. Если вдруг однажды Каз, исцелившись, сорвётся с цепи, она вряд ли сможет перенести это. Она снова станет той девочкой, которую он когда-то сокрушил поцелуем на «Феролинде», той, которая жалась в дорогом номере «Гельдреннера» и позволяла дотронуться до неё только из осознания, что на этом их не начатая история подойдёт к концу. Инеж знала: если боишься быть поверженной, нападай первой. Очередная попытка незаметно подкрасться сзади провалилась, так и не начавшись: Инеж осторожно вошла в укрытый мраком чердак Клёпки, огляделась, пытаясь отыскать силуэт Каза, но кроме давящего безмолвия её ничто не встретило. — Снова пытаешься подкрасться, Призрак? — насмешливо прозвучало из залитого тьмой угла. Инеж круто развернулась на звук его голоса, мигом различив очертания шедшего к ней Каза. Это длилось только секунду, потому что в следующую он подался ближе и свободно сгрёб в охапку: сначала крепко, подражая противнику, за которым она неудачно шпионила, а затем, ощутив, как та инстинктивно принялась брыкаться, смягчился и бережно прижал к себе. Инеж сделала всё возможное, чтобы он не ощутил, как её пробрала дрожь. — Я говорил тебе, — елейно напомнил Каз ей в волосы, — никогда этого не делай. Она не ответила. Сомкнув веки, Инеж устроила голову в сплетение его плеча и шеи, силясь согнать тревоги — «это Каз, он же совсем безвреден» — их близостью, его теплом, запахом: свежий пергамент, кедр и еле уловимая горечь чёрного кофе. Лишённая перчатки рука улеглась ей между лопаток и мягко прошелестела вниз. Утешающий ласковый жест, таким даже взрослые одаривали детей. Инеж уже научилась в такие моменты не думать о руке мужчины, похабно проводящей линию по цепочке её позвонков, щупающей ровную спину и намеревающейся опуститься ниже. Каз касался её совсем иначе, и ей потребовалось больше года, чтобы накрепко зафиксировать это понимание гвоздями. — Ты же знаешь, что я редко слушаюсь, — почти благоговейно шепнула Инеж ему в плечо. — Знаю, — согласно ответил Каз. — И кто больше всего после этого страдает? Она усмехнулась. — Тот, кто за мной не доглядел, — прозвучало с усталой, но тёплой усмешкой. Так необычно: он не превратился в гранит, не отпрянул. Инеж позабыла, когда он в последний раз, шипя, сжимая зубы до пульсации в челюсти, ретировался, едва она касалась его дольше, чем могло выдержать сознание. Каз слегка отстранился, всё ещё не отпуская её. Она в ответ чуть было не издала протестующее негодующее мычание: погода за окном по-осеннему холодная, а Каз такой тёплый, что ей хотелось свернуться в его руках совсем как в ту ночь, когда он уволок её-полупьяную с крыши «Клуба Воронов». Он лишь приподнял руку, касаясь её лица, и Инеж сглотнула, не зная, что подразумевалось этим жестом. Как вскоре оказалось, Каз только хотел аккуратно приподнять её за подбородок, чтобы встретиться с ней взглядом. И, будто от отчаяния, вздохнуть. — Что мы будем с этим делать? — спросил он странно-ласково, словно обращаясь к ребёнку. — С… с чем? — недоуменно переспросила Инеж. И ответ, который она получила, прозвучал внезапным дребезгом стекла: — С твоей бронёй, — слетело с Каза, и видели её Святые, даже ветер стремглав затих от этих слов, и мироздание погрузилось в стазис. Был только его скрежет, было только её испуганное сердцебиение. — С твоими страхами, — он склонился, чтобы протяжно, будто давая время отпрянуть, поцеловать её в висок. Инеж почти передёрнуло — не столько от реминисценции, сколько от мысли: со дня неудачи в «Гельдреннере» Каз никогда не целовал её. Никогда не пытался. — С тем, как ты вздрагиваешь, когда я прикасаюсь к тебе. С тем, как ты путаешься в настоящем и прошлом и видишь вместо меня кого-то, кто притронулся к тебе без спросу. Что-то в ней замерло, а после, вникая его речам, покрылось ледяной коркой. Для чего Каз поднял эту тему? Неужели, почти исцелившись, практически сняв оковы недуга, он захотел большего, чего-то, к чему не была готова она, и пока что весьма деликатно об этом намекал? «Ты пробудила монстра, Инеж, — так некстати прогремело в задворках сознания. — Ты сняла с него цепи, которые могли его удержать, и сделала себя его добычей». Она не справится. Она не готова. Можно, конечно, погрузиться в себя, переместиться сознанием в иное место, чтобы не чувствовать, что с ней делали, и немо кричать только тогда, когда всё закончится, но Инеж не могла. Пусть Каз и поступит с ней эгоистично, но она не могла, не имела права забирать у него саму себя, когда он по её же требованию срывал аллегорические кандалы и так бездумно бежал к ней. Инеж сглотнула. Шумно, с выдохом, преисполненным недосказанных тревог, и от Каза, почуявшего неладное, это не укрылось. Не промолвив ни слова, но и не прерывая зрительный контакт, он отшагнул, и вскоре тепло руки, придерживающей её подбородок, истлело. Ещё позже, точно затерявшись в раздумьях, Каз позабыл, что за ним была кровать, и только пятка задела небольшое препятствие, как он пошатнулся. Инеж попыталась его поймать, что произошло чисто по инстинкту, как, бывало, она ловила себя на канате, но потянулась слишком резко. И тогда они упали, крайне не грациозно бухнулись на постель. Тихо, почти жалостливо скрипнув, та приняла их обоих. Его, упавшего на спину, и её, примостившуюся на Казе. Она не сразу поняла, что произошло, лишь услышала, как воздух сорвался с его лёгких глухим «угх»: как бы мало Инеж ни весила, сейчас для Каза она наверняка как мешок картошки, кинутый на грудную клетку. Что ж, такой неудачной попытки спасения за ней ещё не было. — Прости, — выдохнула Инеж, привстав слегка, опершись вытянутой рукой на его грудь. Каз молчаливо смотрел на неё снизу, хотя их положение, по всей видимости, и у него вызывало некое замешательство. Тишина звенела. Царапала по ушам. Сценарий до ужаса знакомый: она, мужчина и постель — все три составляющие нещадно вставлены, соединены, и беспрестанные «это же Каз» превращались в пепельный пух. Он выдохнул. — Инеж? — прозвучало её имя. Ей хотелось бежать. Забыть о том, что он ей говорил, — «что будем делать с твоей бронёй?» — не думать о Казе, оказавшимся под ней, развалившимся на безобразно-смятых простынях, испещрённых светом звёзд. Не вспоминать. Не искать в лихорадочном припадке разницу между ним и всеми теми, кто когда-то покупал и бросал её, воспользовавшись вдоволь. От мыслей её отвлекло прикосновение. Невесомое, как голубиное пёрышко. Мягкое. Родное и чуждое одновременно. Каз смотрел на неё, и в серебристом свете луны его глаза напомнили заблудшие планеты, потерявшиеся в этой сиротливо-огромной вселенной. Он прикасался к её щеке — сначала кончиками пальцев, а после, приковав её внимание, секундно дрогнул и прижал к коже всю руку. — Что с тобой? — не свойственно Казу заботливо, что так не связно звучало с его недавними речами о броне и страхах. А что с ней? «Со мной всё хорошо», — упрямо вертелось на языке, но не спешило прозвучать. «Я в порядке. Мне не страшно. Мне не больно. Со мной всё хорошо». «Пожалуйста, не спрашивай меня об этом. Я же в полном порядке». Она ведь прошла через такие дебри, пережила столько, что не каждый сможет дотащить на плечах. Она смогла пойти дальше, чтобы выжить, смириться с тем, что из её тела сделали товар. Она не могла сломаться и предать себя сейчас. Не с Казом. И всё-таки Инеж сломалась. Прижавшись к его руке, она заплакала. Приглушённо, но горько — не так, как в свою первую ночь в «Зверинце» и не так, как когда ей не удалось переместиться разумом куда-нибудь далеко от происходящего. Инеж уже не вспомнит, как всё так развилось, что в какой-то миг Каз сидел на кровати, обняв её, поглаживая по спине, пока она тряслась в его руках. Что послужило таким триггером она вряд ли разберёт: их положение, его слова, её воспоминания. Совокупность всего и помногу создали незамедлительную реакцию, и теперь… теперь она превратилась в ту девочку, которая испуганно пятилась от клиента в первую ночь, которая заплакала от страха и которая после этого больше не смела плакать. Такое можно было бы списать на горячечный сон: сколько псевдоблагочестивых мужчин, орущих о морали и чести, причинили ей боль, и баюкал эту боль сейчас никто иной, как самый смертоносный и жестокий человек Кеттердама. Пару лет назад Каз бы раздражённо вздохнул, цинично бросил бы какой-то комментарий о том, что Бочка не прощала такой слабины, и вытолкал из своей комнаты. «Почему, Каз?» — набатом. «Почему так вышло? Это же я заставила тебя пойти на все эти страдания, я повелела тебе сбросить броню». «Тогда почему я сама всё ещё в неё скована? Почему я такая слабая?» Она услышала, как сотряс ветхую тишь выдох Каза. Он улёгся подбородком ей на макушку и — а Инеж готова поклясться всеми своими клинками — смотрел тем до ужаса знакомым задумчивым, что-то замышляющим взглядом на соседнюю стену. — Что случилось? — послышался его голос. Инеж не сможет ответить на этот вопрос. Она и сама толком не поймёт, что на неё нашло. — Каз, — просипела она. — Да, — откликнулся Каз, вновь успокаивающе проведя ладонью по её спине. Инеж будет долго наказывать себя за то, что скажет. Она назовёт себя трусливой, будет напоминать, что не смела такое попросить. Но всё же она попросила: — Надень перчатки, — надтреснутым шёпотом. Каз замер. Ощущение, что с ним замерло и время. Инеж всё думала, что он ответит, как отреагирует, но слов не последовала. Шевельнувшись, Каз потянулся к лежавшему поодаль пальто и вытащил из кармана перчатки. Секунда, две, и к ней уже прикасалась чужая кожа. Не бред ли? Она так старалась сорвать с него эту преграду, а теперь сама просила её надеть. «Так будет честно», — уверяла Инеж. Если она не могла, если она всё ещё одета в кирасу оторопи, то надо бы уравнять шансы и одеть в неё и Каза. Но это выдумка. Попытка убедить себя во лжи, которую она сама придумала. Казалось, прикоснись он к ней голыми руками ещё хоть раз в ближайшие несколько часов, и Инеж моментально хватит удар. Каз уничтожит её так, как она не единожды уничтожала его. Как в те разы, когда его разум выходил из-под контроля, когда он глядел на неё загнанным в угол зверем, которого вот-вот застрелит охотник. — Итак, — протянул Каз монотонно, когда плач почти стих. — Хочешь обсудить это? «Нет», — вертелось. Инеж только пришла, но она уже хотела выпрыгнуть в окно и спрятаться в каком-нибудь тенистом переулке Бочки, чтобы никто её не видел и не трогал, но это будет неправильно. Она и без того зачастила убегать, пока Каз, от которого она требовала немыслимое, пробивал себе путь к ней, разрывая костяшки рук в крови и новых шрамах. — Я не готова, — вместо ожидаемого слетело с неё, прижавшейся щекой к его плечу, неотрывно, затравленно смотрящей в одну точку. — Я не готова, Каз. Я… я не могу. Над самой макушкой пронёсся тихий обречённый вздох. — Ради всех твоих Святых, Инеж, о чём ты подумала? — с удивительной примесью невозмутимости и разочарования спросил он. — Я не собирался просить о чём-то, к чему ты не готова. Я лишь имел в виду то, что держит тебя. Что не позволяет тебе быть здесь, рядом. «Ох», — прозвучало на его изречения. И правда. Ох. Глупо вышло. Каз обнял её чуть сильнее, но всё так же осторожно, словно боясь, что её внутренние черти запляшут на костях пуще прежнего. Он дёрнулся: это явный отголосок Баржи Жнеца и хребта чумных мертвяков прошмыгнул по его телу, но и оно длилось недолго. Не как у неё, которая всё никак не могла успокоиться, которая трепетала в его руках. — Я бы хотел, чтобы когда-нибудь ты смогла посмотреть на меня и не искать в моей тени призраков. Чтобы рядом со мной тебе не приходилось прятаться в себе, — шепнул Каз ей в волосы. — Хотел, чтобы ты была свободна. Как я пытался стать свободным ради тебя. Но я не тороплю, я не требую. И я не прошу от тебя того, о чём ты могла подумать. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц, и даже не через много лет. — Нет? — просипела Инеж, что прозвучало по-своему ничтожно. — Конечно, нет, — уверил он её так, как будто само уточнение было чем-то возмутительным. — Я не хочу смотреть на то, как ты страдаешь. «Как будто я хотела смотреть на то, как страдаешь ты», — насупилась она, в какой-то момент посчитав услышанное за камень в свой огород: Инеж ведь сама подтолкнула Каза к тому, чтобы он со дня на день вспоминал ощущение вздутого трупа брата под пальцами, и ни разу не предложила ему остановиться. Всё это как-то неправильно, наверное. Она говорила ему одно, делала другое, чувствовала третье, а думала… думала о многом. Мыслей столько, что за одну конкретную не ухватишься. И во всём этом — в страхах, в трусости, в браваде, в уверенности — Инеж терялась, порой не в силах найти ответ на самый обыкновенный вопрос: «кто я тогда?». Она не та девочка, которой была за миг до того, как работорговцы выволокли её из родительского фургона, и, соответственно, для своей семьи, как бы те ни говорили обратное, не была ни той же дочерью, ни племянницей, ни сестрой. Она не рассказывала своему экипажу о главной причине, почему решила пресечь работорговлю, и чем дольше биография Призрака оставалась под семью печатями, тем больше Инеж чувствовала себя скорее самозванкой, чем капитаном. Когда она сказала это Казу, то почувствовала какой-то неведомой частичкой себя, как уголки его рта очертили лёгкую, отчасти безрадостную полуулыбку. — Личность переоценённая вещь. Лучше просто будь. — Это не то же самое, — ломано возразила Инеж. Её впору бы назвать неблагодарной. В конце концов, ей повезло в этой жизни. На свете ведь столько девушек как она, но которые не нашли своего Каза, которые так и не выбрались из рабства. Их мир подавно сузился до четырёх стен приватной комнаты, их общение ограничилось отрепетированными диалогами с клиентами, а ей хотя бы посчастливилось спустя год увидеть солнце и небо, не изрешеченные стальной перегородкой. А она… она плакала в руках своего спасителя и пускалась во все тяжкие с дискурсом о неопознанном гротескном «я». Каз немного отпрянул, так, что теперь Инеж могла смотреть ему в глаза. Его-то вполне устраивало то, что это просто была она, без возвеличенной ипостаси, и, быть может, из них двоих жаден вовсе не он? Казу ведь вполне достаточно её в обмен на всё, что он пережил, а она сама не знала, чего жаждала, что, не получив, впала в такое ничтожное состояние. — Если для тебя так важно кем-то быть, — внезапно-мягко послышалось от него, — тогда будь причиной: для кого-то — счастья, другого — жить дальше, третьих — бороться. И для меня в частности, — Каз подался вперёд, чтобы вновь прижать её к себе, пленить той безопасной близостью, которая не почудится ей капканом, — всем вместе.* * *
В двадцать Инеж почувствовала укол вины, но, благо, это — самая малость из всего, что она испытывала. Уайлен отмечал день рождения, Нина по такому поводу прибыла в Кеттердам, а она, зевая, попрощалась со всеми в самый разгар праздника и проковыляла на верхний этаж особняка. Последние пару лет Инеж засыпала, когда хотела, и просыпалась точно так же, когда ей самой того хотелось, и режим сна от такой вольности напрочь сбился. Потому теперь, блуждая в поисках той самой заветной комнаты, единственное, о чём она думала — это мягкость и теплота постели. Закрыв за собой дверь, Инеж лениво прошествовала в глубь просторного помещения. По телу разлилась приятная усталость, но усталостью от этого быть не перестала. Подойдя к кровати и воспользовавшись тем, что никто её не видел, она совершенно не элегантно бабахнула на неё. Приземлившись лицом на простыни и разметав по ним волосы, Инеж пару раз дёрнула ногами, чтобы снять туфли. Те слетели с неё, громко и неопрятно развалившись по полу кто-где, и, даже не думая переодеться, она блаженно свернулась в центре постели. Блаженство это длилось вплоть до того, как слух уловил скрежетавший голос: — Ты ошиблась комнатой, Призрак. Сон как рукой сняло. Инеж вскинула голову и мигом уловила в очертаниях мрака Каза, сидящего на соседнем кресле и довольно смотрящего на неё. Темнота не помешала разглядеть, как скривился его рот в злорадствующей ухмылке. — Мог бы сразу предупредить, как я вошла, — деланно недовольно пожурила его Инеж, но с кровати, как ни странно, вставать она не спешила. — Я хотел, — явно блефовал Каз, шутливо вскинувший руки в знак капитуляции, — но сначала порадовался твоему приходу, а после так удивился тому, как легендарный Призрак упал на кровать с грацией проснувшегося от спячки медведя, что не мог произнести ни слова. — Медведя… — фыркнула она, неохотно привстав, чтобы отыскать туфли и после выйти на поиски своей комнаты. И от Каза, кажется, это не укрылось, потому что вся каверзность с него в тотчас взяла и исчезла. — Погоди, — остановил он её, привстав с места, и тогда, когда Инеж обратила к нему взгляд, замолк. А потом выдавил из себя то, что сказал ей, о чём просил много лет назад: — Останься. Она смотрела на него, будто видела впервые. Каз давно не просил её о том, но всё равно эта просьба унесла далеко-далеко, в тот злополучный день на «Феролинде». Инеж благодарила всех Святых, что вспоминала она именно его неожиданные слова, — «я хочу, чтобы ты осталась, я хочу тебя» — а вовсе не то, как билось испуганное сердце, как неровно летела эта треклятая измученная стрела, когда он поцеловал её. Что ж. После всего, что Каз ради неё пережил, она определённо не могла поступить иначе. — Хорошо, — мягко ответила Инеж. Тут же, не дожидаясь его реакции, она соскользнула с постели и бесшумно прошагала к нему босыми ногами. — Иди сюда, Каз. Чёрные донья его глаз загорелись, сверкнули в серпе луны. Как два блестящих оникса, подведённых к свету звёзд. Он шагнул к ней, точно завороженный тишиной, ночью, ею, идущей ему навстречу. В этой глуши Инеж услышала, как его дыхание затаилось, чтобы тут же вновь, содрогнувшись, окатить собой всю комнату. К её неожиданности Каз усмехнулся. — Может, всё-таки обуешься? — как бы между делом предложил он, кинув взгляд на её босые ножки. — Ковёр не очень-то уж и тёплый. — И на что ты обращаешь внимание… — безукоризненно выдала закатившая глаза Инеж. — Прости. Я просто слышал, что девушкам нравятся заботливые парни. Видимо, враньё это всё, — глумливо хмыкнул Каз за мгновение до того, как он прервал ход, как они встали друг напротив друга. И тогда, глядя на неё, он вздохнул. — Ну? Какое у тебя ко мне дело? Вот уж точно — неромантичный керчиец. Всё свёл до дела. — Каз… — она немного замялась, вновь становясь робкой и неуверенной девчонкой. — Я… ты дошёл до такого прогресса, — Инеж аккуратно взяла его ладонь в свою и бережно накрыла второй рукой. Каз сглотнул, но вряд ли это было от воспоминаний о Барже Жнеца. — Ты столько всего преодолел за эти три года. — Инеж… — И я так горжусь твоими успехами, — в сердцах продолжила она, игнорируя ту отвратительную горечь, с которой Каз произнёс её имя. — Всем тем, что ты сделал. Тем, чего добился, несмотря на всё то, что произошло с тобой в детстве. Ты и правда самый смелый человек, которого я знаю. «Потому что я бы на твоём месте давно сломалась, едва попытавшись». «И мне ужасно стыдно за это». Почему он так отреагировал на её похвалу? Почему вместо того бреккеровского самодовольства в его взгляде плескалась невысказанная досада? На тягостном вздохе Каз освободил руку из её хватки, но лишь для того, чтобы обхватить её ладони, неспешно поднести к себе и стиснув, точно пытаясь согреть, прижаться к ним губами. Инеж так и застыла перед ним, не в силах сказать что-то, только зачарованно глядела на него, когда-то до панического припадка страшившегося прикосновений, а теперь так свободно целующего её руки. Каз прильнул лицом к тыльной стороне её ладони, но на неё саму так и не посмотрел. — К чему это всё? — пробормотал он не напористо. Ей бы сказать, что не стоило её так торопить, что лучше бы дать ей собраться с мыслями, даже если придётся полчаса стоять в ожидании, когда она удосужится закончить свой бессмысленный монолог. — Каз, я… ты… помнишь, ту ночь на «Феролинде»? Он не ответил, но по тому, как сжалась его челюсть, Инеж догадывалась: он помнил. Да и как такое забудешь? Они никогда не обсуждали тот инцидент: ни его «останься», ни их треклятый поцелуй, ни прискорбный результат того, как он попытался, но можно сколько угодно не обсуждать, а ту ночь из головы всё равно не выветрить. — Допустим, — наконец произнёс Каз, явно думая о том, какой именно момент она имела в виду. — И что с того? — Хочешь… — Инеж ненадолго прервалась, чтобы собраться с мыслями, — чтобы я тебя поцеловала? Брови Каза взметнулись ввысь от услышанного, и сам он выглядел так, как если бы был околдован её предложением. Сейчас он куда больше напоминал Инеж невинного мальчишку, которому подсовывали в руки целую корзину неуклюже барахтающихся котят, а не самого свирепого преступника, которого знала Бочка. Он пару раз открыл и закрыл рот, точно не зная, что и сказать, но так и продолжал смотреть на неё, будто боясь, что только он отведёт взгляд, как она исчезнет. — Хочу, — на выдохе признался Каз, как вдруг, выйдя из транса, выпалил: — Но… но только если с тобой всё будет хорошо. Если ты делаешь это только потому, что считаешь, что должна… — Нет, — резче ожидаемого прервала его Инеж, поборовшая искушение отшагнуть от всего. По правде, какая-то часть её всё же осознавала, что в каком-то смысле в ней говорило чувство долга: Каз делал так много, а получал от неё так мало. Но если глянуть иначе, то разве ей самой не хотелось бы того? Не хотелось бы ощутить это с тем, кого она по-настоящему любила? — Нет, Каз, правда, я буду в порядке. Не волнуйся за меня. Если вдруг мне что-то не понравится, я дам тебе знать, хорошо? Вряд ли, конечно. Скорее всего, она промолчит, не позволив себе ещё одну слабость. Инеж протянула руки, чтобы уложить их на лацканы его рубашки… и на этом прервала действие. С её-то печальным опытом таких заминок не должно быть, но она всё же спросила себя: что дальше? Должна она сразу его поцеловать, приподнявшись на носочках, либо для начала приобнять, прикоснуться к его волосам или шее? Но Каз и сам, кажется, чувствовал себя куда увереннее во время кровопролитных драк, чем в одной комнате с ней, в такой момент. Собравшись с силами, Инеж провела кончиками пальцев по его шее, ощущая, как промаршировала короткая дрожь по его телу. Она остановила свой путь на его подбородке, и даже этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать неровное калёное дыхание Каза кожей запястья. — Тебе нравится? — проворковала Инеж вместо набившего оскомину «всё хорошо?». — Д-да, — прохрипел Каз, и она почему-то поверила. Он выглядел так, как будто не знал, куда девать руки, но Каз Бреккер не был бы собой, не умей он находить им занятие так внезапно и скрытно, чтобы никто этого не заметил. Может, потому Инеж и охнула, когда почувствовала, как его гибкие пальцы зарылись в чёрную гриву её волос, как запутались в прядях, как мягко прошлись по коже головы. — А тебе нравится? — тихо поинтересовался он. — Да, — на выдохе ответила Инеж, чуть было не ответившая простым кивком. — Да-а… когда ты такой, мне нравится. Она слабо улыбнулась своему неуклюжему откровению. Каз, напротив, издал на него смешок, короткий и насилу слышный. — Ты же знаешь, в драках и проникновении в чужие дома я намного лучше, чем в таких вещах, — послышался его заговорщический шёпот. Она знала. Конечно, знала. И всё равно рассмеялась — вполголоса, светло, так, как он любил, и уложила пальцы на его бледные губы. — Тогда я буду первой, — вырвалось с неё из молчания. На вздохе Инеж прильнула к нему вплотную. Перед этим она подумала о том, какое всё-таки красивое окно в особняке Ван Эков, так и тянуло из него выпрыгнуть и сбежать на край света, но, отогнав эту мысль, отгоняя все существовавшие в её голове мысли, она позволила остаться лишь сплошной пустоте. С ней легче было приподняться на носочки, легче было осознать, как, оказывается, приятно чувствовать руки Каза на своей талии, с ней легче было его поцеловать. Это было неловко. Легко, словно крылья мотылька, но, как ни странно, приятно. Целовать Каза на практике не так уж и страшно, как Инеж думала месяцами ранее. Сейчас даже смешно от напоминания, как она робела, как боялась. — У нас получилось, — выдохнула Инеж в прерванный поцелуй. Каз бегло облизал верхнюю губу, как если бы проверял, действительно ли это произошло, как если бы хотел вновь ощутить её вкус. Инеж же поблагодарила каждого Святого за то, что он не потерял сознание. — У нас получилось, — повторил Каз за ней, точно до конца не веря. А после, прежде чем Инеж успела бы что-то сказать, прежде чем её бы одолели старые сомнения, проснулись бы привычные защитные реакции, прежде чем она ушла бы в молчание или отшагнула, он наклонился и поцеловал её сам. На этот раз по-настоящему: уверенно, целиком, глубоко. Бандитские жадные руки улеглись ей на щеки, но не настойчиво, не грубо, а так заботливо и ласково, будто давая ей возможность отпрянуть в любой момент. Будто он держал драгоценный камень. Инеж застыла, застигнутая врасплох, не ожидавшая подобного порыва, но не отвергла его. Напротив, потянулась навстречу и обвила руками его шею. Она уже не думала ни о чём: ни о страхах, ни о «Зверинце», ни об окнах. Были только они в серебряном лунном свечении, как бы приторно это ни звучало. Он, который больше не отталкивал её своим чопорным нравом, и она, которая больше не пряталась в себе.* * *
Они проспали в одной кровати. Преисполненные приятной усталостью, разнеженные близостью, но одетые: была броня, которую ещё рано снимать, и никто из них на этот факт не смотрел с огорчением. Инеж вздёрнула ресницами, открывая глаза, глядя на мир, омытый светом багрового зарева. Мир, отворивший перед ней врата, впустивший в новую жизнь (которую по счёту?), и она наконец-то могла со всей уверенностью сказать: эта — лучше многих предыдущих, лучше того, что у неё было раньше. Каз лежал напротив, всё ещё мирно дрейфуя в царстве сновидений. Поёжившись от холода, Инеж подползла к нему и прильнула к вздымающемуся боку, но либо её шпионские качества предательски ослабли, — хотя с чего бы, спрашивается? — либо сон Каза слишком чуткий, а он очнулся сразу, как почувствовал её прикосновение. Веки его отворились, и тогда же на неё в упор посмотрели яшмовые полусонные глаза. — Доброе утро, — разнежено поприветствовала его Инеж, неторопливо, совсем как той ночью, поцеловав. Он осоловело улыбнулся на звук её голоса. — Доброе утро, — отозвался Каз, опьянённый теплотой утра, тем, как близко она была к нему, как свободно они могли касаться друг друга. Проведя рукой по её голому локтю, приподнявшись к плечу, он хмыкнул. — Холодно? Инеж усмехнулась. — Не волнуйся, ты неплохая греющая подушка… а ещё одеяло… и камин, — довольно перечисляла она, удобнее устроившись у бока Каза. — Мхм, — деланно проворчал он, вновь блуждая пальцами в её волосах, — как много новых образов ты мне придумала, а ведь я начинал свою карьеру как карманный воришка. — Если тебе станет от этого легче, то ты не просто одеяло — ты одеяло с характером. Такое, знаешь… которое ворчит, если из-под него высовывается нога, или если его во сне случайно скидывают на пол. — Уже лучше, — миролюбиво подметил Каз, наконец-то отбросив всю свою хвалёную степенность и обняв её. — Что сулийцы говорят на всё… это? Это. Если так посмотреть, то всему произошедшему и впрямь более ёмкого и понятного эвфемизма не отыщешь. Всё покажется либо неправильным, либо очень и очень вычурным. Инеж легонько провела кончиком носа по его голой шее и почувствовала, как Каз дрогнул от щекотки. Она беззлобно хихикнула, точно ребёнок, совершивший заветную шалость и оставшийся безнаказанным. Святые, она правда любила этого невежду, и все ранние заверения себе самой, что сильнее она его уже никогда не полюбит, за одну ночь стали ничем. — Что-то вроде «сердце — это стрела, и ей нужна цель для меткого попадания», — ответила она, устраиваясь удобнее в его хватке. Каз деловито промычал на услышанное, будто обдумывая. — Не умеешь ты целиться, Инеж, — шутливо пожурил он её. — Тогда, может, научишь меня? У тебя-то в этом явно талант, — парировала Инеж. В ответ — радушный, такой не присущий Грязным Рукам беззаботный смешок: — С радостью, вот только у меня самого проблема: моя стрела летит до цели очень долго.
