you get me so high

      Еще одна силовая, пара сообщений в Бабл, игривое селфи — примерно так обычно и заканчивается день Чана после концерта. Нельзя расслабляться даже — особенно — в туре, тем более настолько масштабном, так что контент и работа льются рекой. Пальцы лениво скользят по клавиатуре, и причина тому совсем не усталость, нет. Лишь давление на натруженные плечи.       — Ликс, — он не сколько зовет, сколько напоминает о себе, а затем стонет. Больно и приятно одновременно.       — Да-да, прости, Чанни, — Феликс тут же приходит в себя, ослабляет хватку.       Порой кажется, что Феликсу ничего такого сверхъестественного для комфортной жизни не надо. Просто дайте ему посидеть несколько часов в телефоне, потом отправьте погулять или поиграть во что-то с друзьями и — вишенка на торте — разрешите помацать свое тело, и он будет на седьмом небе от счастья. Может, так оно и было, раз каждый из мемберов хотя бы раз плавился под его уверенными руками.       Правда, одно дело, когда Ли с удовольствием разминает мышцы, желая снять напряжение и помочь, и совсем другое — когда он прибегает к массажу с некоторой долей эгоизма, ведь снять напряжение уже необходимо ему самому. В такие моменты чужая кожа становится лучшим антистрессом. Чан никогда не отказывает, подставляет то спину, то руки, то — краснея и смущаясь — бедра. И, пока маленькие пальцы, предусмотрительно лишенные всех-всех наикрасивейших колец, творят свою магию, он вслух рассуждает о том, что Феликса из себя вывело.       Сегодня темой обсуждения стала кучка наглых фанатов. Часть из них до сих пор подвывает под окнами отельных номеров, собирая всю группу по кусочкам. Вон, Феликс уже выглянул, поразвлекал публику.       — И не лень же просто так торчать, — Феликс вздыхает и качает головой, небрежно бросая осветленные прядки Чану на макушку. — Нет, я, конечно, могу понять…       — Ну не знаю. На мой взгляд, после всех разговоров можно было сделать вывод и исправиться.       Чан не то чтобы злой — тяжело сохранять огонек ярости, когда тебе так отлично массируют забитые руки — но в своей позиции твердый и серьезный, совсем не готовый идти на компромисс.       Спорить с таким Чаном не хочется, вот и Феликс легко сдается, говорит:       — Ладно, не будем. Как думаешь, надолго это все?       Мышцы красиво перекатываются под футболкой. Чан удивляет в последние дни — все реже щеголяет в своих любимых майках без рукавов, засиживается в номерах до глубокой ночи, пускай погода и позволяет покрасоваться под солнцем. Феликсу кажется, что это какой-то элемент игры. Его водят за красивый веснушчатый нос, показывают картинку частями. Дают нагулять аппетит.       Что ж, тогда вовсе неудивительно. Это как раз в духе Чана. Это и его флирт в сообщениях, что прилетают фанаткам. Разница в том, что Феликс гораздо ближе и он, в отличие от влюбленных в образ айдола стэй, может себе позволить податься грудью вперед, притираясь к рельефной спине, и выдохнуть на ухо любую идею, которая внезапно придумается. Или ненавязчиво отправить в душ, не намекая ни на что откровенно, но оставляя томное послевкусие.       Так Феликс показывает, что тоже любит играть.       Дверь приоткрыта, вода громко ударяется о стены душевой и скатывается вниз. Громче нее звучат только мысли в голове, и Чан подчиняется этому безудержному потоку, не пытаясь бороться. Толку-то? Да никакого. Еще и предвкушение разбухает с каждым мгновением, наполняет легким зудом живот.       Чан знает, что никто к нему в ванную не зайдет. Знает, что Феликс, вероятно, снова залипает в Тиктоке и игнорирует все звуки вокруг. Он сдвинется с места в тот момент, когда Бан вернется обратно, не удосужившись тщательно вытереть всю влагу. И, вопреки ожиданиям, всего на секунду нырнет в подставленную шею, коснется кадыка невинным поцелуем и — какая жалость! — скроется в ванной следом.       Чан нисколько не обижается. Смывает душистую пену с груди, давит на мочалку вновь и усердно думает. Вода успокаивает, вгоняет в какой-то легкий транс, и Чан расслабляется, чтобы вновь подумать о продолжении вечера и вновь напрячься.       На выходе Чан обматывает полотенце вокруг талии и выплывает из ванной вместе с клубами пара. Все происходит ровно так, как он и представил: Феликс клюет губами и оставляет его одного. Постель уже ожидает его, идеально заправленная и свежая. В этом узнается нежная забота: Феликс та еще растяпа, благо хоть не как Джисон, но при Чане он всегда старается соблюдать чистоту.       В душевой снова шумит и громыхает, дверь снова приоткрыта. Однако Чан и не думает зайти, предложить потереть спинку или попросить быть потише. Вместо этого он вовсю обустраивается на кровати, проверяет несколько новых уведомлений. Выпрямляет ноги, затем находит более удобное положение. И в итоге просто закрывает глаза.       Предвкушение уже не зудит, а откровенно ноет. В таком состоянии тяжело заснуть, дышится громко, беспокойно. Чан старается, покрепче стискивая подушку, раз уж вторая половина кровати пока что пустует. Все тот же мысленный поток уносит его в какие-то заоблачные дали, и Чан позволяет буйному течению направлять себя, отпуская контроль над телом.       Это странно. Непривычно, чем-то похоже на оттягивание неизбежного. Ведомая всякими пошлостями голова придумывает сравнение с оттягиванием оргазма, и наволочка жалобно трещит под пальцами.       Оттягивание оргазма они с Феликсом уже пробовали. Причем изначально Чан об этом не подозревал — его зажали уже на месте, буквально стиснули коварными ладонями и не дали кончить, хотя он был действительно хорошим весь вечер. Феликс лично убеждал его в этом, вырисовывая узоры языком на раскрасневшейся груди, и все равно издевался. Касался лениво, сжимал, кусал там, где никто и никогда не увидит. И Чан раз за разом повторял, умоляюще ерзая бедрами, пока ему наконец не было позволено кончить.       Пожалуй, тогда его впервые пробило такой сильной дрожью. Воздух выбило из грудины, глаза закатились сами собой, как обычно закатываются из-за опасно-сладкого ощущения удушья. Так оно, по правде говоря, и было — Феликс душил, взамен рук используя постыдные, отдающие прямо в член слова. Ли Феликс чертовски хорош в грязных разговорах. Хорош настолько, что Чан еще не раз просил его повторить.       Некогда нечеткий образ обретает форму. Чан плавится, ныряет в пучину сильнее прежнего. Жарко. Стыдно. Влажные сны характерны в основном для пубертатных подростков. Он был таким в школе, пару раз бывало просыпался с мокрыми трусами и тратил время на ручную стирку, пока остальная семья ни о чем не подозревала. Или подозревала? — уточняет внутренний, нарочито строгий голос.       Вряд ли, на самом деле. Это самоощущение, навязчивый страх, что на лице крупными алыми буквами написаны все его грехи и причуды. Кажется, что любой, у кого глаза на месте, раскусит его за считанные секунды и осудит.       Стыдно. Жарко.       Хочется еще.       Сон продолжается, становится более реалистичным. Руки Феликса ощущаются как наяву, ласкают, привычно начиная с забавных кудряшек на затылке и неспешно спускаясь ниже. По голой спине, не обходя стороной каждый позвонок. Мемберы шутили, что Чан похож на эксгибициониста, раз так упорно отвергает одежду дома. Он мог бы поспорить, ведь какая-никакая ткань на нем есть — тонкие спортивные шорты. Шорты, со шнурком которых так нагло играются без его ведома.       Феликс легко менялся и с готовностью принимал любое предложение. Он одинаково хорошо управлял и был управляемым, давал волю рукам и выгибался навстречу, если вдруг Чану приспичит оказаться главным. Он был великолепным. Роскошным, красивым, таким откровенным в своей страсти, чем, конечно, заводил, но больше — вдохновлял.       Не зная (или зная, но хорошо скрывая), Феликс вынуждал Чана раскрываться в ответ, мириться со своими тараканами и не стесняться желаний. Как ни странно, у их ответственного и серьезного лидера и стеснения, и желаний оказалось навалом.       О части его предпочтений было известно даже общественности. Чан дразнил аудиторию, то отвечая на какие-то вопросы двусмысленно, давя поскудное хихиканье глубоко внутри, то оставляя вполне себе ясные намеки в тех же клипах. Легкий сексуальный флер чередовался с показательным образом доминанта, и Чан, конечно, видел все эти глупые видео в сети.       «Альфа Бан Кристофер Чан», «Папочка Чан», «Обладатель биг дик энерджи» — какие ярлыки на него только не вешали в интернете. Нарезки моментов, где он злится или ведет себя вызывающе, вызывали добродушные смешки у него и остальных мемберов, и все же Чан не мог врать — ему все эти прозвища нравились.       Пожалуй, нравились больше, чем он мог представить, ведь член непроизвольно дернулся и пустил первую капельку смазки. Над ухом приглушенно фыркнули.       Такого Чана — альфу, папочку и еще Бог знает кого, — он не стеснялся. Да, смущался, увиливал от комментариев и розовел мочками ушей, и тем не менее не стеснялся. А все потому, что подходил как минимум внешне — широкий и мощный там где нужно, Чан еще усерднее тренировался в зале. Он видел себя крепким и сильным, таким, который правда мог позволить себе покрасоваться на камеру и оголить пресс или руки.       Однако это все равно была лишь часть. Не ничтожно маленький, но и не сказать что высокий процент. Остальное же видел всего один человек.       Ли Феликс с его низким, заставляющим смочить пересохшее горло слюной, голосом.       Это сбивало с толку.       Тому «Бан Кристоферу Чану» не могло нравиться… такое. Не шло к лицу нырять носом в отросшие волосы на животе и ниже, гораздо ниже. «Папочке Чану» негоже было подставляться под чужие ладони так откровенно и жалко, не решая ничего.       Проблема в том, что ни к первому, ни ко второму образу сам Чан не относился. Вне камер он был просто Чаном. Иногда, когда настроение чересчур хорошее, а мемберы умиляют и радуют — был Чанни.       И именно поэтому это он предложил попробовать что-то новое в постели и показал порнуху, на которую ранее стирал ладони, сгорая от неловкости и такой явной мольбы.       Сейчас сюжет уже толком не вспомнишь. Был ли он вообще? Да вроде как. Чан не ответит — он спит, он рвано дышит и ежится от легкой прохлады внизу. В том видео полностью не раздевали, достаточно было якобы спящей девушки и ее приоткрытого рта. Феликс же ни в чем себе не отказывает — стаскивает шорты до щиколоток, отодвигается, чтобы освободить ноги полностью. Чан бы хихикнул, оглянулся бы через плечо, если бы мог. Пока что нет. Время еще не пришло.       Поначалу, только-только наткнувшись на этот ролик в ленте, Чан напрягся. Он понимал, что когда-нибудь его дотошность во всем, начиная расстановкой предметов вокруг и заканчивая строгой оценкой порно, сыграет с ним злую шутку, но чтоб так? Пошлое, такое изумительно грязное превью очень смахивало на изнасилование: обрезанное по грудь мужское тело; широко разведенные колени; мощные бедра, на которых аккуратно расположилась якобы спящая девушка с миловидными чертами лица. Ах да, и член. В меру длинный, толстый член, маячащий точно у ее пухлых губ.       Дрочку на такое Чан мысленно приравнял к соучастию насилия, почти что свернул вкладку. А чуть погодя заметил несколько занимательных, успокаивающих тревожное нутро деталей.       Постановка камеры и света намекали зрителям — на эти съемки ушло немало денег и часов, операторы наверняка вспотели, держа тяжеленные камеры, а удивление актрисы, неожиданно проснувшейся от мокрой головки у себя за щекой, такое же фальшивое, как и его собственные ноты, неудачно взятые сорванным голосом. Своеобразная игра, никакого насилия. С облегченным выдохом Чан снял пальцы с тачпада и неуверенно открыл химозную клубничную смазку, хотя естественной хватало с лихвой.       Блондинка приглушенно заскулила, вынужденная держать рот широко и дышать носом, и Чан вздрогнул. Замедляя движения руки и предчувствуя скорый оргазм, он все больше размазывал по члену перламутровые капли и плавал в той фантазии, в которую погрузился во время просмотра. Играясь со темпом, Чан жмурился и видел, как все плыло и сверкало яркими пятнами. Подавался вперед второй руке, что вовсю гладила ничем не прикрытые грудь и напряженный живот.       Видео продолжало играть, но тогда Чан вслушивался в те фоновые звуки и давал волю воображению. И, пока его не загрызла совесть, представлял не только себя.       Каждый влажный толчок, каждое гулкое сглатывание. Точеные скулы, ворох взъерошенных темных волос. У Феликса никогда не было серьезных проблем с волосами после стольких окрашиваний и укладок, чему Чан слегка завидовал. Свои волосы он привел в порядок относительно недавно и до сих пор трясся над ними, придирчиво выбирая средства для укрепления и блеска. С любовью к себе наносил термозащиту и уже потом брался за фен.       А в голове за его волосы брался Феликс. Крепко и сильно, до искр из глаз и неожиданного, точно не своего стона. Однако и стоны, и всхлипы, и унизительное хныканье — все это принадлежало исключительно его, чановому, пошло открытому рту.       Мамины детективы в комментариях все старались уличить Чана в наличии филлеров, но все их никчемные споры прекратились бы в тот момент, когда они бы увидели эти растянутые вокруг члена, ни разу не тронутые косметологами, губы. Или коснулись бы сами, с силой надавили на нижнюю, не замечая ничего отдаленно похожего на гиалоурановую кислоту. Чану не жаль, что хейтерам ни одна из опций недоступна.       Зато Феликсу — очень даже. И Феликс, продолжая красоваться в его выдуманной вселенной, с нажимом провел влажной головкой по еще не припухшим губам Чана. Чана, который спал.       «Такой красивый и хорошенький, весь для меня» — бормотал парень из другого ролика, ведь на одном Бан не остановился. Тот парень звучал слишком восторженно, нахваливая спящее и ничего не слышащее тело на кровати. Жутко было всего пару секунд, пока Чан, до сих пор не позволяя себе кончить и забыть все увиденное, не пробежался по комментариям. Анонимные пользователи обращались к парням по именам и завидовали их крепким отношениям. На самом канале лежало порядка тридцати видеозаписей, смонтированных как обыкновенные влоги, если, конечно, не обращать внимание на вставки с сексом тут и там.       Чан внимание обращал. На то, как порно-блогеры постоянно путешествуют и пробуют разные вещи в постели. На то, как в том поначалу настораживающем видео спящий парень постепенно просыпается и нисколько не стесняется лапающих его рук. Актер раскрывался под наглыми ладонями лишь активнее, подозрительно просто для неподготовленного парня насаживаясь и выгибаясь всем телом.       Принимающий скорее относился к твинкам и чем-то походил на самого Феликса. Тощие узкие бедра совсем отличались от ног Чана, и все равно, несмотря на этот факт, Чан кристально четко видел, как именно его широкие бедра разводят в стороны. Специально для их милого Енбокки. Для Ли Феликса.       Огненная лава обожгла открытую, взмокшую от пота спину. Чан непроизвольно отодвинулся, еще сильнее зарываясь носом в подушку, но от жара это не сильно спасло — крепкое и горячее тело прижалось сзади, любовно обнимая ладонями за талию. Касания стали отчетливее, живее. Так бы до него не дотронулся мираж из сна. Так бы до него дотронулись ночью в номере отеля. Смешок прошелся вдоль виска, пощекотал ухо:       — …Сам попросил, а теперь убегаешь? Так не пойдет, Чанни-хен.       Миниатюрные пальцы Феликса создавали обманчивое впечатление. Разумеется, они выглядели уточненными и деликатными, но в них крылась сила и твердость. Он работал ими умело, сдавливал бока так, что приходилось ловить ртом воздух и напоминать себе, с кем Чан имеет дело. Его притянули еще ближе, отрывая от простыни нижнюю часть тела, и еще сонный Чан едва осознал, что за талию его придерживали всего одной рукой. Другая же…       Липкий, рефлекторный страх захватил напрягшееся после дремы тело. Не соображая ничего пару секунд, Чан окаменел, шумно задышал носом, раздувая ноздри. В макушку недовольно зашипели и сразу же сменили гнев на милость — Феликс сдерживался и обволакивал мурчащей хрипотцой, успокаивая.       — Тише, тише… Расслабься для меня.       Чану пришлось поскорее проснуться и прийти в себя. Вспомнить, чья это была идея, и разжаться внизу. Пропустить целиком, замычать с непривычки после небольшого перерыва.       — Вот так, да. Умница, хен, я так тобой горжусь.       Тягучий шепот оглушал, и Чан впитывал каждое новое слово, не видя огромной разницы между пошлым комплиментом и унизительной похвалы. Он просто наслаждался всем, что только мог дать ему Феликс, и с трудом откликался на глубокие толчки. Ватные руки не слушались, ноги разъезжались сами по себе и не желали стоять ровно. Это так злило… и почему Феликс не переставал посмеиваться?       Мягкая ладонь скатилась с подтянутого бока и легла на ягодицу. Оттянула бесстыже, так беспардонно, и впилась красивыми пальцами в самую мякоть. Можно было подумать, что Феликс обожает задницы в той же степени, что и Минхо. Чан думал так поначалу и разрешал делать с собой всякое, лишь бы Енбок оставался доволен.       Однако чуть позже он не без помощи Феликса понял — в этом жесте куда четче прослеживалось желание показать, как и на какую часть тела Ли претендует. Сжимает, царапает короткими ногтями, раскрывает и тем самым вгоняет в уязвимое положение. Феликс делает все, что ему вздумается, а Чану остается стонать и принимать.       Именно так, как он себе и представлял.       Разве что в фантазии Чан вполне себе участвовал в процессе, хоть и не сразу включаясь. На деле же левая рука, которую он ранее сунул под подушку, затекла и ныла. Очень хотелось завести ее назад, вскользь погладить покрытое темными волосками бедро. Или, что романтичнее, переплестись пальцами рук.       — Ты такой забавный сейчас, хен, — по голосу слышно, что Феликс улыбается. Двигается медленно, раздражающе медленно. — Хочешь сделать что-то, а не можешь… Смешной хен. Самый красивый, самый лучший.       На сладкие речи Феликса велись практически все, кому он вдруг решил подарить комплимент. Чан велся тоже, пусть и далеко не сразу принимал. Его тянуло поспорить, усомниться. Не напроситься на новую порцию лести — переубедить.       Чан знает лучше. Чан знает, что такой ракурс — сзади, почти по-собачьи, — позволяет вдоволь насладиться видом на обнаженную спину, переход от талии к накачанным ногам. Это может быть привлекательно, особенно если Чан поиграет лопатками или прогнется сильнее, но разве это красиво? Красивее ли он смотрится снизу, если у него есть с чем сравнить? А если сравнить с тем же Феликсом, который тоже натренированный и подтянутый, но при этом очаровывает более изящными изгибами?       Чан знает лучше. И все равно начинает верить Феликсу, если уж ему не жалко повторять одно и то же по сто раз. Хвалить широкую, легко розовеющую после щипков грудь, восторгаться талией — ни разу не тонкой, выразительной исключительно на фоне задницы. Аппетитной и сдобной, по словам Феликса. Вот этого Чан не знает — не пробовал.       — Ликс, — пыхтит Чан, оставляя попытки пошевелиться лишний раз. Голова бренно падает на подушку. — быстрее, ну…       — Не слышу, хен. Повтори-ка.       Вслед за растекшимся по кровати Чаном сползает и Феликс. Он замирает глубоко внутри, плотно прижимаясь бедрами к ягодицам, и обнимает уже обеими руками за грудь. Невесомо ласкает вздернутые соски и прекрасно осознает, как такие небрежные касания вынуждают скулить и требовать большего.       Единственный минус — Чан не в том положении, чтобы требовать. А вот просить — как раз.       Голова тяжелеет, наливается железом, и все равно Чан находит силы ее поднять. Оглядывается через плечо, мгновенно встречая чужой поплывший взгляд — у самого такой же, если не хуже, и действительно повторяет. Медленно, вкрадчиво, бегло облизывая губы. Ошибка новичка — Феликс тут же накрывает их своими, целует, пока они не распухнут и не достигнут цвета спелой вишни.       Честно говоря, плевать. Феликсу разрешено хоть все его лицо вылизать, хоть губы эти отгрызть и сожрать, лишь бы он и дальше держал такой темп.       Под его низкие стоны раздаются набирающие громкость шлепки, и Феликс останавливается ненадолго, чтобы вылить еще смазки. К громким шлепкам добавляется развратное хлюпанье, к красным губам Чана — щеки того же оттенка. Если стены окажутся тонкими, то завтра его ждет неловкое утро.       Объясняться перед соседями Чанбином и Минхо явно не Феликс будет, ему ни за что не стыдно. Хотя, до объяснений и не дойдет — возможно Чан охрипнет и потеряет голос.       — Я думал, ты стараешься только для меня, а не для всего отеля, — Феликс меняется в настроении, не улыбается, а рычит в правое ухо. — Ты же такой умный, хен, ты знаешь, что может случиться, если тебя услышат.       На губы ложатся указательный и средний пальцы, и Чан со знанием дела открывает рот шире. В качестве награды второй рукой Феликс касается его члена, качая кистью в такт движениям бедер.       — Или ты глупый Чанни, которому просто хочется быть пойманным? Ну же, отвечай, хен. А, точно. Рот ведь занят.       Чан обнимает губами фаланги и пускает слюну. Постель придется менять — все мокрое и липкое от пота и смазки, так неприятно приклеивается к телу простынь. Феликс, издеваясь, еще настырнее вдавливает в эту влажную ткань грудью.       — Можешь попробовать поскулить громче, вдруг тебя услышат на улице. Там же стояли фанаты, помнишь? Милые Стэй, которые так хотели тебя увидеть. Думаю, им бы понравился твой вид.       Это унизительно — Чан похож на бесконтрольное потное месиво, пускающее слюну и способное лежать и отвечать не то звуками, не то обрывками фраз. Перед Феликсом-то стыдно таким показываться, что уж говорить о других?       Ужас какой. Мерзость. Стыд.       Стыд. Стыд. Стыд. И жар.       Феликс не помогает, делает хуже. Трахает с двух сторон — пальцами и членом, и не перестает говорить.       — Грязный и красивый, Чанни. Ты… Ты так хочешь позаботиться обо мне и поэтому лежишь такой доступный сейчас, такой хорошенький, правда… Ты самый лучший, Чанни. Скажи ведь?       Мокрые пальцы исчезают изо рта. Феликс придерживает ими чужую голову за подбородок, поворачивает мягко, ближе к себе, ловит мутный взгляд и призывает сделать то, что было велено — сказать. Язык едва шевелится, Чан знакомо вздрагивает. Набирает полную грудь.       — Я… Кхм, я самый лучший…       — М-м, — Феликс кивает, подбадривает, подсказывает. — Хорошенький Чанни, да, все верно. Не переставай повторять, пока я не скажу. Сделаешь это для меня?       За свой внешний вид стыдно в той же степени, сколько стыдно и за каждое «я хорошенький», сорвавшееся с его губ. Потом Чан убедит себя, что это не самовлюбленность и наглость, а тупое исполнение просьбы, но пока — он повторяет, теряя счет времени. Не способный на большее, Чан сжимается вокруг члена и, подгоняемый юркой рукой Феликса, кончает и приземляется на это же мокрое место. Толчки теряют свой ритм, становятся хаотичными, резкими. Феликс трется влажным лбом о плечо, когда кончает и остается внутри, не желая разъединять их тела.       Неожиданно, но полностью просыпается Чан именно в этот момент. И потому так удивляется уже уставшему, сонному голосу над головой:       — Мне лень снова идти мыться, Чан-хен, — Феликс не то жалуется, не то уговаривает, и его растрепанные волосы щекочут взмокшую шею. — Давай пока остановимся на салфетках, а утром уже помоемся.       Предложение неплохое, учитывая, что последнее, чего Чан сейчас хочет — ходить. Ощущение стянутой кожи и липкости удручает, и приходится согласиться и даже поторопить Ли. И подстелить что-то на кровать.       Кровать прогибается под телом сбоку. Чан тянется непослушной рукой за влажной салфеткой и быстро сдается, позволяя Феликсу обтереть их обоих. Его быстро начинает клевать совесть, напоминая, что Феликс все время работал за двоих. Хочется извиниться, отобрать пачку и уложить на лопатки, строго наказав отдыхать и ничего не делать. Но разве сравнится голос совести с голосом сытого и довольного Феликса, которому в радость поухаживать за своим хеном?       Он разве что спрашивает, нежно обтирая испачканные бедра:       — Тебе все понравилось? Говори честно, вдруг я перегнул или наоборот, не дожал.       — Спрашиваешь еще, — энергии хватает на то, чтобы приподняться на локтях и почти дотянуться до усыпанной веснушками щеки. — Конечно понравилось. Я не сомневался в тебе, Ликси. Иди ко мне.       Феликс действительно идет, но не совсем так, как ожидается — сначала наносит с собой еще и заживляющую мазь, как бы на всякий случай, и Чан принимает такую заботу о себе. А уже после процесс нанесения мази вскоре превращается в легкий массаж, и это забавляет — они вернулись к тому, с чего все началось.