И не бойся, борясь

Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

— Сергей Есенин.

***

Арсений чувствует, как кончики пальцев покалывает от близости к огню, когда на его плечи ложится плед — Антон от майской прохлады укрывает его почти что бережно. Арсений в ответ на это просто улыбается и заглядывает в знакомые зеленые глаза, но вот их обладатель отворачивается, зажимает зубами неподожженную сигарету и внимательно следит за тем, как их общие друзья нанизывают сосиски на найденные в лесу палки. Этот поход привел Арсения в какую-то личную точку невозврата: дружба с тем, в кого был влюблен уже три года, с каждым днем давалась все труднее. И, конечно, Арсений со своей неразделенной влюбленностью справляться научился. Научился отводить взгляд, когда Антон смеется, запрокидывая голову, научился отходить подальше, чтобы не стать объектом для чужой тактильности, научился не пить так много, чтобы наутро помнить лишь обрывки о том, как танцевал с Антоном вальс. Ну и научился с Антоном вальс в обнимку не танцевать, да. Арсений заворачивается в плед, выныривает из своих печальных настроений и скользит глазами по очертаниям гор — время стремится к десяти, а вокруг сгущается темнота. Арсения Алтай завораживает совершенно — он не жалеет ни секунды, что согласился на эту авантюрную идею. Не каждый же день друзья предлагают тебе на машинах доехать до самой Сибири. — Да ебанный бобанный! — рядом возмущается Позов, потому что у Гороха, кажется, трескается палка, из-за чего сосиска благополучно летит прямо в огонь. Шаст опускается на бревно совсем рядом с Арсением — бедро к бедру, бок к боку, — и поворачивает на него голову, рассматривая чужой, почти что аристократический профиль. — Все нормально, Арс? — Антон высматривает, кажется, в его лице что-то такое, за что мог бы зацепиться, но видит лишь общий блеск какой-то задумчивости и усталости. А где-то глубоко-глубоко отдается флером еще и тревога, но ее Шаст уже совершенно не замечает — глубины боится. У него сигарета уже подожжена — тлеет на воздухе, пока Антон просто смотрит на Арсения и пытается дождаться какого-то вразумительного ответа. Он даже не затягивается — сигарета, кажется, расходуется зря. Именно об этом думает Арсений, когда поворачивается к Антону, сталкиваясь с его прямым взглядом, и выцепляет никотиновую палочку из чужого рта. Шаст не сопротивляется даже — просто поднимает брови и следит за Арсением. — Чего добру зря пропадать, — шепчет он, затягиваясь ментоловым винстоном и прикрывая глаза. — Ты не ответил на мой вопрос, — так же тихо говорит Антон и забирает сигарету обратно, сталкиваясь с почти возмущенным взглядом. — Нечего травится, — отвечает, делает последнюю затяжку, тушит ее о кирпичи, из которых парни соорудили костер, и бросает окурок в пакет — Арсений помнит, что у Антона какой-то пунктик на экологии. — А сам-то! — Арсений качает головой и почему-то улыбается. Губы сами непроизвольно растягиваются в улыбке, явно подводя своего обладателя. Флер задумчивости и грусти исчезает — ему на смену приходит знакомый Антону Арсений. — Все в порядке, Шаст, правда, — Антон щурит глаза недоверчиво, но потом, кажется, расслабляется. Арсению задумчивость действительно свойственна — особенно на природе. Он Антону однажды рассказывал, что каждый раз, приезжая в какие-то дикие места, ощущает невероятное единство с природой и еще более невероятный покой. Все вокруг словно замедляется — не остается ни людских голосов, ни обязанностей, ни тревожных дум. Не остается ничего, кроме такой понятной потребности подольше чувствовать свежий воздух, подольше умываться в ледяной горной реке и заваривать чай на костре. — Короче, — парни опускаются на бревна вокруг костра, пока Макс разливает чай по походным кружкам. — Рассказываем страшилки! — он почти подпрыгивает на месте, чуть ли не разливая горячий чай. — Бля, Заяц, давай уж лучше рассказывать про девчонку, которая нравится! — возмущается слева от Арсения Сережа, кусая свой протеиновый батончик — ему завтра еще семьдесят восемь раз отжиматься. А потом Арсений чувствует на себе прожигающий взгляд боковым зрением и, поворачивая голову, натыкается на Антоновы изучающие глаза. В них словно застывает немой вопрос, но у Арсения его разглядеть не получается. — Ну нет! — Макс, кажется, будет отстаивать идею со страшилками до самого конца. — Я специально готовился, между прочим! Пока парни продолжают выбирать между страшилками и любовными историями, Арсений снова возвращает взгляд на Антона. — Чего? — он шепчет это, улыбаясь едва-едва, замечая в зеленых глазах знакомых чертят. Кажется, кому-то сегодня весело. — Про девчонку расскажешь в приватной беседе? — спрашивает Антон тоже шепотом, даже двигаясь к Арсению еще ближе, чуть ли не соприкасаясь носами. — Разве что страшилку. Антон подмигивает. Подмигивает, блин! И отворачивается, напоследок словно случайно задевая своей ладонью внутреннюю часть Арсеньевского бедра. — Говорят, в походах всегда есть тот, кто засыпает первым… — начинает Заяц, заставляя Арсения вынырнуть из какого-то омута с таким хорошим именем «Антон». Он начинает слушать историю и жалеет сразу же — понимает, что в ней будет что-то про его личный триггер ворнинг. Про темноту. — И тот, кто последним, — продолжает Макс, улыбаясь как-то жутковато и обводя взглядом друзей. — Первому вроде бы везет — он не слышит ничего лишнего, а вот последний… Последний знает, — Арсений ежится и думает о том, что Зайцу бы в актеры драматических спектаклей податься — саспенс у него нагнетать получается отменно. — Так вот. Ночью костер догорает и вокруг все стихает, палатки стоят тихо-тихо. Внутри них никто не шевелится. И тогда из темноты начинают доноситься шаги, — Макс, кажется, специально делает голос тише. Парни вокруг закатывают глаза и улыбаются — детскими страшилками двадцатилетних молодых людей уже вряд ли испугаешь. Да, Арсений? — И шаги эти негромкие, так, будто кто-то идет босиком по мокрой земле. Шаги идут по кругу — от палатки к палатке. Никто не видел следов, потому что… выглядываешь — и шагов не слышно, но стоо-оо-оит закрыть глаза — они возвращаются! — Макс поднимает руки и шевелит пальцами. Арсению кажется, что он куда-то падает. Кажется, где-то сзади кто-то идет. Кто? — И самое страшное, — у Арсения в голове мелькает лаконичное «блять», потому что он надеялся, что история закончилась. Но, видимо, не тут-то было. — Шаги всегда останавливаются около чьей-то головы. Очень близко. Говорят, склизкие пальцы ног, которые шагают, упираются прямо в ткань палатки. И потом наступает тишина. Вокруг костра тоже наступает недолгая тишина. А потом парни смеются и хлопают Макса по плечу. Арсений не смеется — ему, если честно, попросту не до смеха. Он зажмуривает глаза и пытается успокоить сбившееся дыхание, когда чувствует, как его руки что-то касается. Сознание сразу дорисовывает склизкие босые ноги — почему-то кажется, что на них еще и обязательно должны быть бородавки и зеленые ногти. Арсений резко открывает глаза и дергается — прикосновение исчезает. В реальности оказывается, что его так касался Антон — он смотрит снова обеспокоенно и явно замечает чужие бегающие глаза. — Эй, — Антон кончиками пальцев касается Арсеньевской ноги. — Это лишь выдумка, — Арсений кивает, наверное, слишком резко и слишком энергично. — В темноте никого нет. Я положу руку тебе на спину? Антон спрашивает. Арсению хочется скулить. Но он лишь кивает снова. На поясницу опускается большая ладонь и гладит едва-едва. — А если в этот момент открыть глаза… — продолжает Заяц, когда смех утихает. Арсений опять напрягается всем телом — это, кажется, замечает и Антон. — Макс, ну харэ, — говорит вдруг Шаст. Арсений поджимает губы, игнорируя вдруг поплывшее сознание — это что, забота? — Все уже все поняли, пойдемте курить. — Да лааа-ааадно! — Заяц снова тянет гласную. — Не пугайся, Антошка, все будет гуд, — Макс подмигивает ему и отворачивается, явно готовясь историю закончить. Арсений выдыхает еле слышно и пытается сконцентрировать слух на том, как размеренно трещит огонь перед ним. Как от него исходит жар. Но… — Так вот. Если в этот момент открыть глаза — тебе покажется, что кто-то наклоняется к палатке. Лица никогда не видно — даже если в палатке есть окошко. Только громкое дыхание. А иногда можно почувствовать и ледяные слюни, которые капают прямо на твою милую мордашку. Бу! Макс выглядит довольным: кажется, эта страшилка ему нравится. Парни тоже хихикают и закатывают глаза — кто же поверит в странные шаги и в слюни? Что за бред? Да, Арсений? Этот самый Арсений взглядом утыкается в огонь и не обращает внимание ни на то, как Антон дает Максу легкий подзатыльник, а тот ему отвечает, ни на то, как Сережа с Позовым уходят купаться в ледяной горной реке, ни на то, как сосиски совсем остывают, так и не дождавшись того, чтобы их съели. На небе зажигаются звезды. Сзади Арсения, в темноте леса, кто-то продолжает ходить. Босиком.

***

В палатке холодно — Арсений с головой накрывается спальником и сворачивается в позу эмбриона, собирая все свои конечности поближе к себе. Где-то слышится храп: парни видят уже, наверное, двадцатый сон. Арсений продолжает ворочаться, покрепче зажмуривая глаза и пытаясь не думать о том, что там, в темноте, кто-то бродит, капая мерзкими слюнями на траву и на ветки деревьев. Он даже пошевелиться боится — вдруг чудовище услышит и придет к его палатке, шаркая босыми ногами? Арсений порывается встать, выйти на воздух, подышать, но потом думает о том, что где-то там, в тишине майского воздуха, его ждет безголовый слюнявый монстр. Ему и вовсе кажется, что сейчас он закроет глаза и сразу раздастся звук открывающегося замка, впуская в его убежище чужаков. Он нащупывает в глубине спальника телефон — хочет включить хотя бы фонарик. Непонятно, чем фонарик поможет Арсению в борьбе с монстром, но, может, его отпугнет свет? Мало ли. Он Арсению о своих страхах не рассказывал. А вот монстр Арсеньевские страхи знает, кажется, наизусть. А потом Арсений слышит шаги где-то справа от палатки. Он лезет в спальник и сжимается в настоящий комочек — кажется, его пора пришла. Пора встречаться с монстром. Не зря же он боялся его всю жизнь. Этот самый монстр подходит все ближе и ближе — шаги становятся все громче и громче. У Арсения что-то шумит в висках и в ушах, переходя в настоящий звон. Он, кажется, даже скулит, сжимаясь всем телом, когда молния вжикает, впуская внутрь холодный воздух. Арсений слышит его дыхание. Арсений дрожит. — Арс… — кажется, это вовсе не чудовищный голос. Вполне знакомый. — Это я, — Антон говорит шепотом — у него голос подрагивает, подводя своего обладателя. Арсений вздыхает, понимая, в какой глупой ситуации оказался. Антон даже не спросил «спишь?» — точно, видимо, понял, что Арсений просто закрылся в своей палатке, чтобы дрожать из-за совершенно детского страха темноты. Дурачок. В такого Арсения Антон точно не влюбится — именно этот вывод дорисовывает Арсеньевское сознание, когда парень все-таки выбирается из спальника и садится напротив Антона. Он в чужую палатку тоже забирается с ногами, разувшись на входе. — Ты чего пришел? — Арсений совершенно очевидно храбрится и смотрит на Антона прямо. Фонарик на телефоне тускло подсвечивает их лица. Он — словно третий участник этого неловкого разговора. — Не спалось. Вышел покурить, услышал, как ты шебуршишься, — Антон перебирает кольца и, кажется, тоже нервничает. Как странно улетучилось то тепло, которое они разделяли, когда между ними встала такая осязаемая темнота. — Понятно. Просто «понятно», Арсений? И все? — Все в порядке, Арс? — Антон ближе не подсаживается и тактильность свою никак не проявляет. Арсений думает, не начать ли переживать еще и из-за этого. — Ага. — Ты чего с головой укрылся? — Ээ-эээ… — Арсений с ответом совершенно очевидно медлит и начинает перебирать руками скользкую ткань спальника. — Холодно стало. — Ладно, — Антон поднимается и разворачивается, чтобы из палатки, видимо, выйти. — Я пойду, пожалуй. Спокойной ночи? У Арсения внутри что-то сжимается. Наверное, гордость, которая не хочет прогибаться под тяжестью влюбленности. Наверное, страх близости. Наверное, трудности с доверием. А, может, это сжимается сердце, которое сейчас отчаянно кричит от нежелания терять такого знакомого и такого родного человека. Терять не хочется даже на один вечер — Арсений знает, что завтра все будет по-старому, но цепляется за мысль, что Антон пришел не просто так. Что это — забота. — Шаст, — голос у Арсения сиплый совсем, а руки и вовсе дрожат, пока парень сжимает ими толстый спальник. Антон оборачивается на этот шепот, замирая и заглядывая в чужие (да какие они чужие?) глаза. — Ты можешь… — Арсений делает глубокий вдох. — Ты можешь остаться? Это звучит выстрелом в голову — по крайней мере, Арсений эту фразу ощущает именно так. Но Антон не начинает смеяться, не отмахивается, не говорит, что все это — пранк, а Арсеньевская боязнь темноты какая-то глупая. Он ничего не говорит совсем: просто кивает, выдыхает шумно воздух, расстегивает знакомую темно-синюю зипку, которая пахнет сигаретами, костром и потом, и опускается с Арсением совсем рядом, протягивая к нему зачем-то руку. Арсений не знает, что делать, когда тебе в темноте палатки и с одним спальником на двоих протягивает руку, но он решает просто отключить разум, когда вкладывает свою ледяную ладонь в Антонову теплую. Когда переплетает пальцы и когда опускается лбом на их сплетенные руки. Арсений сжимает знакомую ладонь крепче и замирает в этом моменте, просто вдыхая запах ментоловых сигарет и кускового мыла, потому что в поход они взяли только такое. Антон, кажется, замирает тоже. Он опускает взгляд на чужую макушку и думает совсем недолго перед тем, чтобы вплести свои пальцы в Арсеньевские волосы. — Больше темноты я боюсь открывать людям собственные слабости, — именно это шептал Арсений так неслышно, как только позволял ему голос. Но вокруг было тихо (и не было никаких склизких шагов), поэтому каждое произнесенное слово Антон слышал слишком громко. — Со страхами нужно бороться, знаешь? — Антон продолжал массировать кожу его головы словно под гипнозом. — Знаю, — Арсений совершенно неожиданно прижимался губами к внешней стороне Антоновой ладони, оставляя почти целомудренный поцелуй на коже и ничего не объясняя. Кажется, объяснения в этом моменте были лишними. В этом моменте оставалось только принятие. — Ты что делаешь, Арс? — Антон шепчет это с какой-то легкой улыбкой, даже не думая о том, чтобы все это прекратить. У него, если честно, мурашки ползут от того, насколько интимными ощущаются такие вот поцелуи рук. — Темнота отступает, — Арсений поднимается и двигается к Антону ближе, садясь напротив и не расцепляя переплетенные руки. — Она рядом с тобой всегда отступает. Антон заглядывает в знакомые голубые глаза и кладет свободную руку Арсению на шею, дотрагиваясь кончиками пальцев до стучащего пульса. — Это звучит, как признание, знаешь? — Арсений, кажется, двигается еще ближе — между ними остаются какие-то жалкие сантиметров десять. — Это оно и есть. — Хочешь ответное признание? — Арсений просто кивает, не в силах, видимо, сказать что-то еще. У него в голове шумит уже не страх, а предвкушение, потому что он видит в Антоновых глазах такую знакомую добрую и теплую зелень. — Я так сильно в тебя влюблен. Просто, блин, по уши, — у Арсения почему-то щипит глаза. — И в твою темноту я влюблен тоже. И в свет. В тебе так потрясающе много света… У Антона срывается голос, у него руки ходят ходуном, а внутри что-то сворачивается в узел. Он не успевает договорить монолог — Арсений его целует. Просто прижимается губами к губам почти по-детски, но внутри от этого поцелуя почему-то все переворачивается. И нет больше ни кошмаров, ни обволакивающей темноты, ни склизких шагов. Есть только теплые и сухие Антоновы губы. Арсений просто проводит по ним языком, уже почти отрываясь от поцелуя, чтобы вдохнуть. — Пиздец, Арсений, — Антон кладет руки на Арсову талию и тянет его ближе. Арсений совсем не против — он лезет прямо на чужие колени, прижимаясь грудью к груди. Это ощущается так, словно они дорвались. Словно Арсений дорвался. Он сжимает бедрами Антоновы бока и целует его снова, переплетая руки за шеей парня и прижимаясь все ближе и ближе. Так, чтобы совсем не осталось места темноте. Чтобы они раздавили ее своей влюбленностью. — Кажется, нам надо стопануться, — шепчет Антон Арсению прямо в губы, обнимая его крепче. — Кажется, так. А потом были крепкие объятия в тишине, оглушительные признания шепотом, выкуренная одна на двоих сигарета с перекинутыми на траву ногами. А еще был рассвет — они проговорили (и процеловались, что уж греха таить) до самого утра, так и не найдя в себе сил уснуть. Рядом друг с другом не хотелось спать — хотелось жить. — Темнота — это просто темнота, — говорил Антон, подходя к Арсению со спины и прижимаясь к нему всем телом, переплетая руки на чужом поясе. Они смотрели со скалы, как из-за гор поднимается солнце, как где-то внизу течет горная река, как замедляется время, когда простые люди обретают возможность остаться с природой наедине. — В темноте никого нет — это дорисовывает сознание. Мир не злой. Два обитателя вовсе не злого мира продолжали в молчании смотреть на то, как этот самый мир просыпался. Вместе с ним просыпались и Антон с Арсением. В них просыпалась и любовь. Та самая, которой не была страшна ни одна темнота.