"...Не умеют — не живут."

Глухой громоздкий звук разорвал нежную пелену ночи. Выстрелом с глушителем били по голове стуки в дверь. Скрип половицы. Скрежет металла. Перезарядка. Тяжёлое дыхание. Стоя у двери, за которой верная смерть, не надышишься. Поэтому дышать надо тихо. С задержкой. Крепко держась за единственного верного друга - ружьё. Вдох. Выдох. Пора встретиться лицом к лицу, уже в который раз. — А ты всё скрываешься? — мерзко скрипит своей улыбкой гость за дверью. Каждое слово тянет кожу его лица так, как у любого человека не получилось бы и вовсе. Будь он мертвым или живым. — Думаешь, я не слышу твое сердце, как нещадно ты его глушишь? Ответа с из-за двери не последовало. Лишь рваное дыхание. Одного человека. Сначала в голове пролетела мысль сказать ему что-нибудь, да и ладно. — Хочешь быть посторонним... Хочешь стать посторонним... Не устал ещё? Чего тебе за жизнь держаться, у тебя же нет ничего за душой, если и она есть. — гримаса напрягается сильнее, старые складки разглаживаются и появляются новые, отчего лицо становится все менее человечным, глаза на зелёной физиономии закатываются куда-то вглубь черепа. — Тебе терять нечего, тебе идти некуда, ты никем не станешь и умрёшь никем. Так зачем тянуть? Молчание. Пальцы сильнее сжимаются вокруг железного ствола. Но ружья не хватит. Если уж армия с ним не справилась. Слышится стук длинных сухих пальцев. Раз-два-три, раз-два-три, в темпе вальса, кружащего голову своим ужасом вальса. — Ты наверное знаешь, что я хочу спросить. И, будь уверен, ответ мне уже известен. — прерывистые мерзкие смешки послышались снаружи. Будто кого-то держат за гортань непосредственно. — Но я хочу оттянуть этот момент. Говорить что-то уже бессмысленно. Это как злодейский монолог, но вместо кнопки самоуничтожения на самой передней панели смертоносного орудия нет ничего. Это и пугает. — Беспомощность, да? Ты молчишь от большого страха. Или стыда. Стольких увёл в могилу. Стольких ещё загубишь. Хотя, вряд ли, особенно... Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Когда-то это должно было случиться. — Я один. Мне некого губить. Всех забрали. — подобный ответ ужасающе обрадовал существо за дверью. Послышалось длинное хриплое "хыы", будто он ширит свой рот так сильно, что уголки губ можно будет заплести на затылке. — Твоя честность меня радует. Признался ведь, как на расстрел. Совесть заела, да? Или терять уже нечего? Покончив с собой, уничтожишь весь мир? — громкий скрежет металла и последующие кряхтения древесины заглушили бледного гостя. Вот и всё. Терять нечего. Идти некуда. Был никем, умрёшь никем. Инстинктивно, конечно, тело дёргается в сторону мнимой безопасности. Пирамида Маслоу, потребности. Но сейчас о них и речи быть не может. Не так ты себе представлял в детстве смерть. Может это бабайка, которой пугала тебя мама? Ноги беспорядочно трясутся без корреляции с мозгом или земля ходит ходуном под ними. Дверь снесена. Пути назад нет. Никуда пути нет. Это конец. — Ну чего ты трясешься? — приторно спросила длинная, едва не сложившаяся пополам в дверном проеме фигура. — Ты думаешь, что уже всё? Ты правда считаешь, что это конец? — Шаг. Ещё один. Падение. Только не гостя, а хозяина. Хотя, в данной ситуации, кроме как домом, хозяин не владеет ничем, даже собой. Ружьё отлетело куда-то в сторону, да и оно было бесполезно. Так, иллюзия безопасности. — А вдруг это только начало? Может быть, вся эта шелуха от людей, которую ты впитываешь, как молоко матери - это лишь поверхностная, оттого неполная, если даже не лживая точка зрения? Может, 9 больных уже говорят здоровому, что он болен. И ты так же наивно полагаешь, что я больной, а ты здоровый. Не глупо ли всё это? Бледный ужас нагнулся и схватил человеческое лицо своей костлявой, но сильной рукой. Сжал, будто оно из плюша, а не плоти и крови. Кожа холодная и мерзкая, будто поцелуй трупа на похоронах. Только наоборот. — А ты раньше был разговорчивей. Собака язык откусила? — его голова почти неестественно склонилась, а глаза сузились так, что зрачков не было видно вовсе. Нет эффекта зловещей долины. Исключительно страх. Животный. — Могу своим поделиться. От одной мысли о подобном кишки скручиваются в узел, и содержимое желудка отчаянно пытается вылезти. И обычного человека такая реакция смутит, если не отторгнет вовсе. Но тут, глядя на кривящийся рот человека между двумя сжатыми щетинистыми щеками, Гость радуется. Он испытывает искреннее, если в его случае так можно сказать, удовольствие. Хочется что-то сказать. Ответить. Схватить за грудки и отмудохать. Но тело абсолютно недвижимо, оно не подчиняется. Нитки, на которых держится тело, уже давно во власти Бледного. Ещё с момента первой встречи. И с этим ничего не поделать. Только подчиняться, иначе смерть будет гораздо более длительной и болезненной. — Ты ведь знаешь, — холодная рука наконец-то отпустила лицо, но теперь резко ухватила за шиворот и, вместе с тем, как Гость восставал, отрывалось чужое тело от земли, да настолько, что под ногами уже ничего не было. — почему я именно за тобой гонюсь? Почему именно тебя так смерть ищет? Руки беспомощно болтались, а ощущение собственного веса давило. Дышать ещё труднее. Ах да, теперь точно не надышишься. — Что думаешь, главный герой, а? Сказать боишься? Не нужен ты этому миру. Дрянному, пустозвонному, такому гадкому. — его лицо оказалось теперь достаточно близко, чтобы можно было почувствовать трупный запах. Такой липкий, мерзкий. — Ты там нужен. Здесь ты выкидыш. Я тебя направлю. Пожалуйста, Бог, любой из них, кто бы там ни был, закончите это. Направьте лучше его. Пускай он уже свернёт шею или задушит насмерть или разорвет пополам. — Но сначала... Я бы хотел насмотреться на этого любимчика судьбы вдоволь. Время позволяет. — вторая рука потянулась к человеческому рту. Насильно разомкнувши, холодные сухие пальцы растянули сопротивляющиеся губы. Боль сжигала, но расслабиться означало сдаться. — Вы только посмотрите, какие белые. Явно не виниры. С молоду берег? Глядя на чужие челюсти, Гостя прямо распирает от радости. Даже так чувствуется мерзкий горький и земной вкус, и все глубже проникает аромат разложения в лёгкие. Ещё минута, и... Шея резко двинулась в другую сторону, уберечь ли себя от этой мерзости или машинально - загадка. — Ну ну, чего же ты так. С гостями нужно общаться вежливее. Тебя манерам не учили? — Удар. Об деревянный пол. Плашмя на спину. В глазах потемнело, и вместе с тем забегали звезды. Теперь его фигура нависает ещё более жутко. Зелёный свет еле падает где-то сзади, но очертания этой морозящей физиономии видны даже в темноте. — Чего тебе стоит.... Уже убить меня. Будто ты не делал этого с толпой.... солдат к примеру.... или группой подростков? — хриплые слова едва выходили. Падение, конечно, выбивает из колеи. Больно все таки. Как сердце от такого не остановилось бы ещё. Хотя, лучше бы остановилось. — Не слышишь ты меня. Опять. — он опустился на колени. Кожа на груди немного свисает вниз. Палец опять тянется ко рту, чтобы опять двигать им по нежной слизистой, растягивая то одну щёку, то другую и настырно пытаясь пролезть до горла. И всё никак не выходит. Бледный будто играет с человеком, как с игрушкой. Как с тряпичной куклой, которую только дёрни - и она сразу двинется. — Я за тобой пришел, слышишь? Лишь по твою душу. Ты всё пытаешься, превозмогаешь, стараешься, и всё - по наводкам людей. Тебе ссут в уши, а ты всё кланяешься. Не дело это. Хорошо же всё было, остался бы один, может быть, и раньше бы это кончилось всё. Но нет, ты держался. А теперь? Сдался наконец. Дай хоть насладиться. Ты уже считай умер. Не телом, так душой. Его мерзотные верхние конечности полезли под свитер. Треск ткани. Всё. Холод проплывает над худой, осунувшейся грудиной, оставляя поля мурашек. — Ну-ка поглядим, что там ещё сходится с тем, что говорила ваша дорогая передача.... Да ты такой же бледный, погляди. — Одна рука на шее, чтобы присечь попытки сопротивления, а пальцы другой ловко ухватились за кожу над ребрами и оттягивали, пока из недр не вышло болезненное хрипение. — Слабый ты. И такой жалкий. Уязвлённый. Но ещё не униженный, мы не дошли. Грязными ногтями Бледный хватал жидкую растительность на груди, буквально выдёргивая из человека еле слышные писки и резкие выдохи. Реакция Гостя вполне ясна — то он облизывается, как кот, то скусывает губы, то просто оскаливает свои белоснежные зубы. Происходит какое-то очень извращённое и непонятное домогательство. И сделать с этим ничего нельзя. Долговязая ладонь сжимает рёбра почти до хруста, то прожимает солнечное сплетение. Вторая рука иногда чуть сильнее сжимала шею, чтобы посмотреть, как интересно человек будет задыхаться, дёргаться, пытаться убрать чужие пальцы. Конечно, блять, пытается. Рефлекторно, но все таки. На глазах выступали маленькие слезы, но не от страха, а от резких и неприятных болевых ощущений. Эти непонятные качели длились по ощущениям вечность, на деле не более нескольких минут. — Ладно, ты видимо уже устал от этой возни. Мне тебя даже жалко. Да и я тоже. Знаешь, как тяжело сдерживаться от животных позывов? Уж не знаю, думаешь ли ты о том, к кому Мы ближе - к животным или более развитым людям, но иногда инстинкты проявляются сами. Уж с этим ничего не поделать. — внезапно человека перестали мучить. На пару мгновений. Произошло нечто хуже. Резкий звук разразил воздух. Это было расстёгивание ширинки на потрёпанных джинсах Бледного Маньяка. Слегка сдвинув темно-синюю одежду, эрегированный и относительно длинный член резким движением выбрался из тканной клетки. В свете ночного фонаря он уже слегка поблёскивал, с головки каплей стекал не то гной, не то предэякулят, крайняя плоть, как и остальная кожа, странно свисала, выступали крупные вены. Ко рту подступил поток желчи. Вид чужого хуя никогда не вызывал особой эрекции, но сейчас, вкупе со страхом и искренним отвращением... Нога рвано согнулась в колене в попытке ударить его по "нежной" точке, но, видимо, люди уступают в реакции Гостям и жилистая рука успела охватить ногу и давить кончиками пальцев на уже чужие, "нежные" сухожилия, и не дай Бог кому-нибудь такое испытать. Отрывистый, такой жалкий громкий крик вылетел из гортани. — Мм, не нравится? Как же жаль... А я так надеялся. Ну что ж, нравится, не нравится - терпи, моя красавица. — лёгким движением трупные руки срывают в прямом смысле, разрывают тряпки на теле домовладельца, включая нижнее бельё. Человеческий член эрегированным не был. Напротив, очень далек от эрекции. Это же нихуя не возбуждающе, это пиздец мерзко. — Разочаровываешь ты меня. Я так надеялся, что у нас все серьёзно. Наигранное разочарование ни капли не улучшало ситуацию, зато подогревало желание - его член слегка пульсировал каждый раз, когда его "партнёр" сопротивлялся, проявлял абсолютное отвращение и прочее. Глаза машинально зажмурились, настолько все плохо. Очень сильно мутит. Такая гадость. Но тут - удар, пощёчина. И опять холодная плоть плотно ухватила чужое лицо. — Не обижай меня. Что, настолько противно? — голову потянули вверх, поближе в лицу Гостя. — Мне это нравится. Как сразу стал за жизнь бороться, как бычок на бойне. Маленький такой, жалостный. — он тяжело дышит, его дыхание разит разложением, грязью, старой кровью. Чувствуется, как с его члена что-то капает тебе на живот. Наконец-то угрозы твоего организма оказались не напрасны. Стремительным потоком желудочный сок, вместе с остатками какой-то пищи, вышел прямо вниз - на грудь, на живот, запачкав остатки рваной одежды и руку Бледного. Ещё одно сокращение желудка. В последний, третий раз, блевать уже было нечем. Начался кашель, надо же как-то убрать лишнюю жидкость. Лицо Гостя было запачкано бледно-желтыми каплями, но видимо его это никак не смутило. Со всей нежностью, которая только присуща этому длинному существу, его язык проник в чужую ротовую полость, плотно впечатавшись и присосавшись. Это вызвало ещё одну волну сокращений в животе, но, увы, кроме воздуха ничего не выходило. Это не был какой то жест большой любви или нечто сексуальное, скорее желание узнать на вкус, примерно как дети, которые берут в рот всякую хуйню. В проблёванном рту чужая мышца вылизывала все слизистые, обходила чужие белые зубы, и препятствовала попыткам выпихнуть чужеродный объект. Вкус по ту сторону баррикад оказался и чуть не лучше соляной кислоты и старых объедков. Вы когда нибудь облизывали гнилушное мясо? Или ели гной из раны на пальце например? Или хотя бы нюхали кошачью мочу? Вот все вышеперечисленные ощущения в одном букете, с лёгкой ноткой сладости. Настолько мерзко было сопротивляться чужому холодному склизкому языку, что нервы уже не выдержали, а челюсти - максимально сильно сжались. Бледному пришлось отступить, слюняво отлепившись от чужого рта и выпустив голову из своих цепких лап. Вряд-ли он чувствует какую-либо боль, скорее просто надоело. Хозяин же инстинктивно начал отхаркиваться, вытирать рот руками и часто, как собака, дышать ртом, чтобы упаси Господь ещё раз не учуять любой из запахов, будь то собственная рвота или трупное амбрэ. — Убей... Меня.... Почему.... ты так долго, кхххх, тянешь, сучара.... — откашливаться от всего нереально сложно. Все равно остаётся послевкусие, блядски прилипчивое, ужасающее. Слава Богу он хотя бы не елду за щеку запихал, хотя, у него в голове творится невесть что, так что может сейчас и это произойти. Сам себя сейчас не убьешь, а он, садюга, мучает. За какие такие грехи воздаётся - хер его знает. Может, ту бабку нужно было впустить? — Убить? А что я сейчас, по твоему, делаю? — после этих слов, Гость очень похабно, но не менее отвратительно облизнулся, собрав все самое "вкусное" с уголков губ. — Издеваешься.... — слова выходили плевками, воздуха не хватало, организм пытался всеми силами избавиться от следов чужеродного вмешательства. — Именно. Я убиваю, но не тебя, а в тебе. Жить желание твое. Исчерпал ты чужое терпение, пора наследовать землю. Я лишь посредник. — его спокойное, хоть и слегка прерывистое дыхание раздражало. — А знаешь. Может уже пора. И снова оголились белые ровные зубы. Не к добру дело. И ведь верно, прошло мгновение, и ужасающе длинными руками были сломаны чужие руки. Прямо в плечах. Вдребезги. Обе лопатки и головки плечевой кости. Стоило только раздирающе заорать, мгновенно наступил травматический шок. Сердце ужасающе завибрировало в грудной клетке. Кожа побледнела и стала цветом сродни бумаге. В глазах помутнело. Горячие, кипятковые слёзы потекли по телу вниз, оставляя, как казалось, язвенные ожоги. По десятибалльной шкале, боль была в таких числах, о какие ещё люди не знают, и мало того - росла в геометрической прогрессии. Ощущение сродни адской агонии. Пояс верхних конечностей горел, руки не чувствовали ничего, кроме пылающей боли. Ужасающие стоны, от которых становится холодно внутри, только сильнее возбуждали Бледного, теперь уж точно Маньяка. — Что и требовалось доказать... — протянул Гость, несмотря на шумовой фон. — что и требовалось доказать... Теперь точно ничего не сделаешь. На фоне этой адской пытки, пока хозяин (уже ничем не владевший) превозмогал ужасающую боль, Гость смазал ладонь одной руки рвотой, вытерев её с резко сокращающегося живота, а второй рукой держал чужие ноги раздвинутыми. И без особой церемонности вставил в до жути тугой сфинктер человека. Немного поводив внутри нежной, хоть и напряжённой прямой кишки двумя пальцами, он ввёл третий, четвертый. В принципе, этого хватило бы, но для пущего эффекту вставил всю ладонь до запястья, отчего кольцо из мышц закономерно порвалось и выступила кровь. Это очень повеселило Бледного. Высунув всю в блевотине и крови конечность, он решил посмотреть на эту зияющую, истекающую кровью дырочку. Замечательно. Просто, блять, изумительно. Домовладельцу правда не до этого. Жар от боли и ужасающая истерика сжигают его, так что до рваной жопы ему дела нет. Позвоночник всеми силами выгибается, то колесом, упираясь затылком в пол так, что слезы текут по лбу, то влево, то вправо. Липкий пот стекает по телу, смывая старые пятна рвоты. Ноги дрожат в судорогах, из-за высокого пульса кровь прилила к члену, но, блять, давайте на чистоту, разве похоже, что в его состоянии он дико возбуждён? Зато кто явно был возбуждён... Это реально надо объяснять? Чтобы привести человека в чувства, чтобы тот полностью увидел, как грубо и бесцеремонно у него отбирают право на жизнь, Гость отвесил пощёчину, от чего... Сознание будто вернулось. Встало на свое место. И начало угасать. Боль всё ещё была. Ужасающе ноющей. Надоедливой. Причём уже в трёх местах. Стало просто ужасающе холодно. — Тихо, тихо. — нагнулся к человечьему уху живой труп. И шепчет главное так сладко. — Ты ещё не умираешь. Погодиии... Такой нежный шепот из такого грязного рта. И опять режущая боль, которая перетекла в ноющую, фрикционную боль. Глаза, высохши от горючих слёз, будто снова прозрели и наконец увидели, что творится. Бледный Гость нависал над телом, двигаясь резкими толчками. Его кожа свисала и очень забавно дёргалась вместе с ним. Но чем дальше, тем паче. Оказывается, хозяина-то насилуют. Член давно упал вместе с артериальным давлением. Стеклянным взглядом смотрел хозяин на все вокруг. Было уже далеко не до этого. Тело постепенно охлаждалось. Смерть, видимо, уже тронула за плечо. Единственное, что держится на плаву, это дыхание, которое гораздо быстрее фрикций внутри тела, которые, помимо острой боли, совсем не чувствуются. — Уже чувствуешь? Приближается... Смерть.... — говорит он обрывисто, ведь вместе со смертью, видимо, приближается его оргазм. Ну а как иначе - столь желанная нежная плоть, такая тугая, так плотно обтягивает... Единственное, что портит картину - это почти полное безразличие его невольного партнёра. Пустой какой-то взгляд, хоть и напрямую в чёрные глаза Гостя. — Опять безучастен. Ты... Даже на пороге смерти..... Неисправим... Ответить даже было нечего. Совсем уже нечего. Сознание держится за счёт боли. Отвратительнейшей боли. Но скоро всё пройдёт. Останется там, далеко. Не выдерживая ожидания перед волной оргазма, Бледный ухватился за рёбра домовладельца, сжал до треска, и держал тело почти уже жмура в неподвижном положении, пока сам вытрахивал из него остатки жизни. Ткани и мышцы уже постепенно расслаблялись, но надо же дойти до победного. Согнувшись в три погибели, прямо над чужим ухом, гость громко с надрывом дышал, пока "партнёр" терял к этому способность. Из чужой грудины вырывались нудные, как скрипичный треск, стоны. Как же он, блять, жалок. И вот оно. Взрывное ощущение оргазмического экстаза сжало всё тело Бледного Гостя, заставив его излиться глубоко внутрь теряющего сознание хозяина. Сломав скорее всего пару рёбер, живой труп прижал к себе ещё тёплое умирающее тело. Как поэтично.