Главное в кровати — это двое

      1.       Каз привык засыпать в самых неудобных местах, будь то черепичная крыша или твёрдая брусчатка под железной лестницей, но в двадцать восемь пришлось признать: с Инеж он разнежился, разленился и утерял сноровку.       Он честно пытался заснуть, но его — всё еще не верилось — жена внезапно увлеклась керчийской литературой. Шелест страниц Казу нисколько не мешал, но Инеж, конечно же, надо было читать при свете лампы. С этого, пожалуй, и начинались все его беды: желтоватое пламя всё отвлекало от сна и подло пробиралось под сомкнутые веки, возгораясь на глазных яблоках. Сколько бы он ни ворочался, ни натягивал подушку на лицо, а эффект оставался мизерным.       — Кхм, — нарочито тихо прокашлялся Каз в одну ночь, лениво повернувшись к ней, всё ещё усердно читающей очередную книгу. — Я не часы, но небо за окном подсказывает мне, что уже время для сна.       — Мгм, — якобы согласилась Инеж с ним, но на этом диапазон всех возможных реакций подошёл к концу. Она даже не удосужилась посмотреть на него.       То, что Инеж после этого ещё и перевернула страницу, однозначно намекало, что масляная лампа примется гореть ещё долго.       Про себя Каз обреченно вздохнул. Как вариант можно натянуть одеяло до лба, а то и вовсе зарыться в нём по самую макушку, но он уже пытался пару дней назад. Метод не действенный: свет строптиво просачивался сквозь ткань одеяла и раздражающе мельтешил перед ним.       Однако раздражаться оказалось так же бесполезно, как и спорить с морем о приливах. Идею пообещать Инеж неплохую сумму крюге, если она пробудит совесть и отнесётся с уважением к его сну, Каз тоже не рассматривал: в ней не хватало керчийской жилки, чтобы согласиться на такое предложение, и за своё прерванное чтение она скорее потребует, чтобы он питался три раза в день и не забывал брать еду на работу. Каз свою жену, конечно, очень любил, но на такого рода испытание пойти не мог даже ради неё.       Ещё раз вздохнув, он сдался и двинулся ближе, устраиваясь у её тёплого бока. Щурясь, Каз попытался разобрать в книжном мареве столпотворение из множества букв.       — О чём вообще эта книга? — спросил он, поняв, что и дальше спорить было бессмысленно.       Каз вынужден признать: в этой не оглашенной битве победила Инеж… и Йоахим Альбехер, труды которого мешали ему заснуть.       — Про какого-то жадного и нелюдимого керчийского купца и сулийку, — наконец раздался от читающей Инеж хоть один внятный ответ, кроме бесконечных «ага» и «мгм». — Эта история показалась мне… знакомой.       — Знакомой? — хмыкнул Каз, придирчиво мазнув взором по строке «Редженальд велел Нанди пересчитывать деньги всякий раз, как они покидали фургон дольше, чем на пять минут, иначе он от паники начинал лезть на стену». Он всё пытался вспомнить, но в голове ни одного воспоминания о том, чтобы Инеж велела ему что-то подобное. — То есть он просто купец? Не игрок, не аферист, не торговец запрещённых наркотических трав для курения?       — Просто купец, — как ни в чём не бывало подтвердила Инеж. — Очень скупой купец, если тебе хочется подробнее.       «Мне хочется, чтобы ты отложила книгу и легла спать. Я что, так много прошу?» — мысленно проворчал Каз, параллельно оценивая, как много Инеж успела прочитать. Одна часть его ликовала, что скоро она закончит книгу. Другая же напоминала, что тогда его супруга примется за другую. — Дай угадаю: её тоже украли и приволокли в Кеттердам?       — Ничего подобного. Тут никто не попадал в рабство, — хмуро возразила она, бегло пробегая глазами по строкам. — Главный герой был в экспедиции в Равке, но случайно упал с обрыва и оказался спасён сулийским караваном. За ним приглядывала одна девушка, совсем не такая, как он, и скоро они, как противоположности, начали сближаться, — Инеж демонстративно провела пальчиком по оставшимся страницам. — Нина порекомендовала. Сказала, что в конце настоящая любовная драма.       «Дешёвая мыльная банальщина», — вразрез с ней скептично подметил Каз.       Ну и что знакомого она там увидела, что из-за этого так страдал его сон? У них-то, в отличие от героев этой бульварщины, всё было намного интереснее: и спасение из рабства, и таинственный главный герой — то бишь он — с тёмным прошлым, скрытым за перчатками, и даже побег из самой охраняемой крепости на военном танке! Существуй про их приключения книга, она бы давно стала мировым бестселлером.       Но Инеж так воодушевлена происходящим, что он не видел смысла препираться с ней из-за сюжета. Вероятнее всего, даже если в конце Редженальда завербуют и сделают вожаком сулийского каравана, а сам он, некогда страшный скряга, раздаст все свои деньги бедным, Каз тактично промолчит.       Правда, уже на следующий день что-то пошло не так, и если возмущенная концовкой Инеж и не швырнула книгу в стену, то только потому, что та принадлежала Нине. Дело в том, что закончилось всё тем, как влюблённый Редженальд забрал к себе в Кеттердам Нанди и «цивилизовал» её. Под этим понятием подразумевалось, что некогда скромная сулийка вышла на свадьбу в платье с декольте до пупа, принялась изучать бухгалтерию, чтобы помогать Редженальду, и даже не попыталась засунуть ему в рёбра нож, когда наглый муж принялся сетовать, что она резала хлеб под углом сорок шесть градусов, а не сорок пять.       — Ну всё, всё, — полусонно пробормотал Каз, притягивая к себе дрожащую от злости жену и попутно сдувая огонёк масляной лампы.       Как бы то ни было, он успел раз десять пожелать этому Йоахиму Альбехеру гореть в аду, потому что это именно из-за него и его сопливого чтива Каз не мог нормально спать несколько ночей.       2.       В этот раз он проковылял к постели, торопливо снимая одежду на ходу. Едва успев сбросить с себя рубашку, Каз залез под одеяло и сжался на ледяных простынях на подобие креветки, надеясь, что Инеж не услышала его возни и не очнулась.       Надежды оказались напрасны: она устало простонала во сне и, ещё не разомкнув веки, перевернулась на другой бок. Лишь тогда, улёгшись лицом к нему, Инеж сонливо отворила глаза, слившиеся с мраком комнаты. Каз стремглав замер, встретившись с ней взглядом, как если бы всячески пытался пробраться в постель незамеченным. Если раньше такие аферы проходили до смешного лёгко, то в этот раз он потерпел крупное фиаско.       — Каз? — прошелестел, коснувшись его слуха, её осоловелый голос, после чего она протянула к нему руку. — Чего так далеко лёг? Иди сюда.       Прокряхтев что-то, Каз прижался щекой к подушке.       — Ты уверена? — привычно серьёзно, чтобы не навлечь на себя никаких подозрений, уточнил он.       Но от подозрений уберечь себя Каз не смог, потому что в следующий миг глаза Инеж сузились в узкие щёлки.       — Что случилось? — после недолгого молчания недоверчиво спросила она на манер матери, почти поймавшей маленького сына на глупой детской шалости.       — Ничего, — не спеша отверг Каз все её не озвученные опасения.       И в тотчас, подавшись к ней, поелозив по простыням, он обвил её худое тельце и резко прижал к себе, ёжась в долгожданных желанных объятиях. Секундную идиллию прервало только громкое аханье, раздавшееся у самого уха. За ним последовало прерывистое пыхтение Инеж, пытающейся выбраться из его хватки.       — Ты почему такой холодный?! — воскликнула она на удивление вполне себе бодро.       — Мхм… а ты такая тёплая, — буднично подметил едва ли не млеющий от их близости Каз.       Он блаженно терся щекой о её волосы, путая их еще больше. Ночь сегодня была и впрямь холодной, даже слишком холодной для Кеттердама, и по пути к дому Каз замёрз настолько, что ногти на руках посинели и напоминали северное сияние. Инеж же, напротив, была такой тёплой, такой идеальной для окоченевшего него, что сердце, будто ощутив отдавшийся от чужого тела зной, тянулось навстречу.       Вот только Инеж, издав сквозь сцепленные зубы долгое «уф-ф-ф!», освободилась из его захвата и поспешила метнуться на свой край кровати. Выглядела она так, будто супруг только что присвоил себе все её одеяла или злилась на вселенную за его трупно-холодные ноги.       Но вот чего Каз не ожидал, так это того, что Инеж вскочит с постели и ретируется из комнаты без объяснений. Он так и остался в кровати, замёрзший, брошенный, неверяще смотрящий на то, как сияла на небе луна, такая же одинокая, как и он.       «Так вот, какое ты… предательство».       Каз ждал ножа в спину от кого угодно, но точно не от любимой жёнушки (то, что из всех известных ему людей именно Инеж профессионально владела ножами, ещё ничего не значило). Он съёжился в центре кровати, в разлитом круге света, брошенного перламутром луны, и уповал, что хотя бы одеяло сможет его согреть в эту холодную ночь. Уж оно-то точно от него не сбежит.       Каз подумал об Инеж, решившей провести эту ночь на диване. Он вдруг словил себя на мысли, что не по-мужски это как-то, занять себе целую кровать, пока возлюбленная женщина была вынуждена гнуть себе спину. Тут же и отмахнулся, сменив временную милость на негодование: это её решение, а он если и продолжит мёрзнуть, то точно на более комфортном ложе.       Пусть останется там, подумал. Обдумает своё поведение.       Только Каз подумал о том, как до жены снизойдёт светлая мысль, что она по-предательски обошлась с ним, как он учуял её шаги. Беззвучные, словно их и не было, такие, которые кроме него никто во всём мире не услышит.       Хмуро воззрившись в окно, Каз хмыкнул.       — Что такое, жёнушка? Диван оказался не мил твоей спине?       — Моя спина не жалуется. Жалуется всё остальное, что ты мне чуть не отморозил. Ещё не надумал согреться нормальным способом?       Каз неохотно перевернулся, так, чтобы увидеть возвысившуюся над ним Инеж, и вскинул брови. В одной руке она держала тёплые зимние носки, а в другой чашку дымившегося горячего чая.       — Вот, — выдала Инеж, протягивая ему носки. — Грейся, а потом иди ко мне.       Скрыв ноги в меховой ткани, Каз вынудил себя признать, что так и правда гораздо лучше. Притянув чай, он подолгу всматривался в своё отражение, вальяжно запечатавшееся на тёмной глади напитка, а после вдохнул в лёгкие горячий жасминовый воздух.       Каз подумал, что именно так и выглядело счастье: горячий чай, тёплые носки и жена, которая всегда обеспечит его этим добром.

* * *

      Каз очнулся не от шороха, не от гула шагов вовсе. Их просто не могло быть. Не тогда, когда в дом возвращалась Инеж (неважно, откуда: с ларьков или бескрайних морей, солью которых потом источала аромат вся комната).       Первое, что он почувствовал сквозь крепкие силки полудрёмы — как мелко вздыбилось одеяло, впуская в свои объятия ещё одного человека. Затем — дёрганье, не ведающее конца, странную вибрацию, которую спутанное ветхим сном сознание поначалу никак не могло объяснить.       — Мм? — промычал Каз, открывая глаза и видя, как лежавшая напротив Инеж сжалась в комочек. — Что такое? Замёрзла?       — З-замёрзла, — подтвердила Инеж его догадки.       Каз якобы понимающе кивнул, вспомнив, как он сам продрог, как пытался согреться. Вспомнив, как Инеж молнией метнулась из комнаты, когда он попытался согреться ею, и как он сам валялся, закутавшись в одеяло, брошенный ею.       — Как печально, — цокнул Каз с истинно-театральным огорчением. — Даже не знаю, что тебе предложить, душа моя. Бежать отсюда сейчас явно моя очередь.       Озябшая Инеж, уповавшая на большую заботу, обиженно нахмурилась на его фамильярность. Пальцы её ухватились за края подушки, сминая ту, хватаясь за любой, пускай самый мизерный намёк на тепло. Подрагивающее одеяльце то и дело демонстрировало, что окоченела она не на шутку.       «Вот так, — злорадно поразмыслил Каз. — Почувствуй себя на моём месте».       Но всё же он, как любящий муж, не мог заставить её так долго мёрзнуть. Вздохнув, Каз по-рыцарски протянул к ней руку.       — Ладно уж, — снизойдя до спорадического милосердия выдал он, намеренно сохраняя серьёзное выражение лица. — Не могу смотреть, как моя жена страдает, как и не могу бросать её в беде. Я выше этого. Иди сюда.       Инеж фыркнула, догадавшись, что этот спектакль всего-навсего его возмездие (причём самое безобидное из всех, которым Каз Бреккер настигал своих обидчиков). Нехотя оставляя едва нагревшееся местечко, она подалась к нему, передвигаясь по ледяным складкам простыни и одеяла, и как можно плотнее прижалась к нагретому телу Каза.       — Ш-ш-ш, — зашипел он, ощутив, как холодные пальцы Инеж прошлись по его рёбрам, как её ледяные ноги переплелись с его. Жаль, он не надел носки.       И всё же Каз стерпел ту пытку, воспротивился зверской мерзлоте. Ухватившись за край одеяла, он накрыл Инеж едва ли не по самые уши и крепче обнял её, скоро переставшую дрожать. Согревшись, она устало, разнежено почти, улеглась щекой на его плечо, и Каз готов был поклясться собственной тростью, что его жена забылась глубоким сном.       Когда её дыхание стало ровным, он осознал, что только ради этой минуты стоило пройти через весь сегодняшний холод.       3.       Если они и звали гостей, — исключительно Джеспера, Уайлена, Нину и его сулийских маму с папой — то только потому, что Инеж настаивала. В противном случае кроме Каза и его жены — ну, хорошо, ещё родственников жены — в этом доме больше никого бы не было.       В этот раз, правда, Инеж его в прямом смысле слова бросила на произвол судьбы. Пригласив Фахи-Ван Эков, она просидела за чашкой кофе всего тридцать минут, — а Каз эту цифру не выдумал, спасибо удобно повешенным часам — после чего неожиданно заявила, что вынуждена оставить их. И оставила ведь: ушла в комнату, и с той секунды от неё ни звука, а так как гостеприимством Каз не отличался от табуретки, то Джеспер и Уайлен скоро вернулись к себе.       Про себя качая головой, Каз поднялся до их с супругой комнаты. Не имея ни единой мысли, что произошло, он осторожно отворил дверь, сразу застав Инеж лежавшей в постели. Свернувшись на его стороне, она то ли дремала, то ли неотрывно глядела в одну точку, но на скрип двери Инеж внимания не обратила.       — Что случилось? — безмятежно поинтересовался Каз, обойдя кровать и улёгшись на одеяло в горизонтальном положении.       Она промычала что-то, мрачно глядя куда угодно, но не на него.       — Мне что-то… нехорошо стало, — донеслось от Инеж чахло. — Тело ломит, живот болит, настроение резко упало.       — Вот как, — с пониманием подметил он, медленно кивнув на услышанное и двинувшись ближе. — Тебе стоило сразу сказать: «Дорогой, у меня начался мой особый женский период».       Резко сменившись в лице, Инеж деланно рассердилась и попыталась его отпихнуть.       — Каз, — с укоризной произнесла она.       — Или ещё яснее: «Любовь всей моей жизни, мой дорогой муж, ярчайший свет моих унылых дней, я истекаю кровью, но на этот раз не из-за ножей или пуль, а моего организма», — смеясь добавил он.       — Ка-а-а-аз, — протянула Инеж, но, чему сам Каз не удивился, сдержать короткого смешка не удалось и ей. — Всё не так, — внезапно посерьёзнела она, глуша последний отголосок смеха. — Я не знаю, что со мной. Всё было хорошо, Уайлен ещё и такой хороший шуханский кофе принёс, но в один миг всё как-то переменилось.       — Значит, кофе? — левая бровь Каза слегка взмыла. — Тогда я разнесу особняк Ван Эков, Гельдштрат и заодно весь Шухан — просто за то, что их кофейные зёрна расстраивают мою жену. Даже у меня таких полномочий нет, — он тут же остепенился, и бледная ладонь Каза мягко улеглась ей на живот. — Насколько всё плохо?       — Как будто тело какое-то чужое, — пожаловалась Инеж, положив свою руку поверх его.       Каз задумчиво кивнул.       — Всё ясно, — замогильным голосом выдал он вердикт. — Тогда дело и правда не в кофе. Твой организм решил испытать терпение своей хозяйки… но в большей степени всё же моё.       Издав короткое «пф!», Инеж убрала его руку и сильнее съёжилась, словно желая превратиться в крохотный калачик. Выглядела она самую малость обиженной, как истинная женщина в недавно упомянутый им период, но Каз откуда-то ведал, что часть её стремилась ответить колкостью на колкость.       — Вот уж из-за чего ты точно не будешь страдать, — едва ли осуждающе осадила его Инеж.       — Конечно, буду, — заговорщически возразил Каз. — Когда у тебя плохое настроение такого типа, первым страдаю я, потому что это тебе не рыночные спекуляции — это что-то из того, что я не в силах контролировать.       Не раздеваясь, только скидывая украшенный золотым орнаментом жилет, Каз улёгся напротив неё. Между ними оставалась тонкая полоса пространства, совсем как пару лет назад, когда страшно было проснуться от чьего-то неосторожного прикосновения. Теперь же та служила показателем доверия, как бы показывая: «я могу не трогать тебя, если ты хочешь побыть одна, но если тебе нужно, ты можешь приблизиться».       Инеж выбрала второй вариант.       Двинувшись к нему, она зарылась лицом в открытый участок яремной впадины Каза, ощущая лбом выпирающие косточки его ключиц. Он стиснул её плечи в ответ, приближая к себе, чувствуя, как тлела недавняя атмосфера веселья от прихода Джеспера и Уайлена в не знавшем слов утешении.       — На этот раз без гостей, — пробормотал Каз, спрятав лицо в её смолистых волосах. — Только ты и я.       4.       Время не то чтобы позднее, но в сон почему-то то и дело клонило. Каз на это сказал, что они стареют. Инеж, насупившись, попросила его говорить за себя.       Завтра она уплывёт в моря, чтобы напомнить работорговцам, что по их души было кому прийти. С завтрашнего дня и по неведомое количество времени он останется наедине с собой, в доме, слишком большом для одного, и в постели, слишком пустой и холодной без неё. Возможно, потому Казу хотелось хоть ненадолго побыть наивным мальчишкой и жить не завтрашним днём, а настоящим мгновением, где по коридорам их с Инеж дома ещё не сквозило одиночество.       Он освободился от рубашки, но почему-то так и замер на месте, подолгу бесстрастно осматривая белую ткань. Лёгкая морось объяла голые спину и торс, но после целого клондайка афер разных стадий сложности Каз привык почти к любым видам неудобств.       — Чего застыл? — послышался тихий голос бесшумно подошедшей жены.       И впрямь: с чего бы? Что заставило его оцепенеть, вглядеться в рубашку, которой уже почти четыре года? Может, не тот он человек, который мог заставить себя жить именно сегодняшним днём, забыв о том, каким могло быть будущее?       Каз обернулся. Медленно, не говоря ничего, будто обдумывая что-то. Анализируя.       И отмахиваясь от анализов.       В лунном свечении кожа Инеж казалась совсем бархатистой, мягкой настолько, что Каз удивлялся, как прикосновения к ней когда-то могли вызывать у него воспоминания о гнилых трупах. Сулийскую бронзу будто бы укрыло холодное серебро, и тени, возлёгшие на ней тёмными куполами, сделались синевато-фиолетовыми.       В глазах, её заблудших чёрных планетах, застыли сбежавшие из ночных небес звёзды.       Наверное, это был зов голоса в голове. Наверное, это был инстинкт. Как и голодный зверь, увидев убитую тушу перед собой, без раздумий кидался на неё, так и Каз подался, чтобы аккуратно стиснуть её плечи и поцеловать.       Он держал Инеж не крепко, давая отстраниться, если она захочет, но ответный громкий выдох, коснувшийся его губ, заверял: она не хотела того. Она сама, приблизившись, углубила поцелуй, обвила его плечи и пыталась наклонить к себе (Каз чуть было не прыснул в поцелуй: Инеж практически не выросла за эти годы, в то время как ему, напротив, не хватало всего немного, чтобы достичь двух метров).       Равновесие в этот раз их подвело. Они рухнули на кровать, таившую столько повестей о ночах, проведенных друг с другом; кровать, которая неожиданно стала неотъемлемой частью их быта.       Инеж распласталась под ним. Волосы её хаотично разметались по подушке, по его ладоням, а чёрные глаза, заблестев, смотрели на него в упор, сверкая в полутьме комнаты. Как будто на него глядели звёзды, оцепеневшие на невозмутимом небосводе.       «Красивая», — пронеслось набатом вместе с ударом сердца, вместе с дыханием, утерявшим всякую структуру.       Каз провёл кончиком языка по засохшей верхней губе, завороженно созерцая уже не паука, не напарницу, не невесту даже, а жену.       Он склонился, вновь целуя её, не зная, не понимая просто, откуда взялся этот прилив спонтанной нежности, что с ним вытворяла эта ночь. Могло ли быть это эхом разбухшей тоски? Могло ли так статься, что разум действовал сам, будто живя собственной жизнью, орудуя его телом, побуждая к тому, что когда-то для его огрубевшей души было так чуждо?       Каз прервал поцелуй, чтобы снова возвыситься над ней, уловить в чахлом молчании дыхание Инеж. Взгляд метнулся к слабо горевшему в масляной лампе огоньку, нарушавшему привычную ночную идиллию.       Он дунул. Крохотное пламя, затрепетав, исчезло, погружая комнату во мглу.       И тьма скрыла всё остальное.