Лицо чести

Пыль, поднятая копытами коня, висела в воздухе густым заревом, окрашивая заходящее солнце в кроваво-медные тона. В шатре, поставленном на нейтральной земле, царила прохлада, принесенная влажными полотнами, развешанными у входа. Воздух был тяжел от запахов восточных благовоний, кожи и старой книги, что лежала на низком столе между двумя могущественнейшими людьми Леванта. Король Иерусалима, Балдуин IV, сидел в своем кресле, опираясь на подушки. Серебряная маска, отполированная до зеркального блеска, скрывала его лицо, но не могла скрыть хриплого, прерывистого дыхания. Его руки, закутанные в мягкие перчатки, лежали на подлокотниках неподвижно, словно вырезанные из слоновой кости. Султан Юсуф ибн Айюб, известный миру как Салах ад-Дин, сидел напротив. Его темные, проницательные глаза изучали не маску, а фигуру в целом. Он видел хрупкость плеч, выдававшую юность, и непоколебимую прямоту позы, выдававшую короля. — Мой врач привез из Дамаска новые снадобья, — тихо произнес Салах ад-Дин, разливая в две фарфоровые чашки прохладный шербет. Его голос был низким и спокойным. — Он утверждает, что они облегчают боль и судороги. Я приказал отправить их в твой лазарет. Балдуин кивнул, едва заметный жест. —Ты очень добр, Султан. Но мы оба знаем, что есть недуги, против которых бессильны даже лучшие лекари. — И есть дух, против которого бессильны любые недуги, — парировал Салах ад-Дин, слегка отодвигая одну из чашек ближе к Балдуину. — Я видел, как ломаются сильные мужчины от куда меньших страданий. Ты же… ты держишься. Почему? За маской прозвучал тихий, сухой смешок. —Потому что у меня нет выбора. Камень не выбирает, быть ли ему горой. Он просто ею является. — Ты не камень, — возразил Салах ад-Дин. — Ты человек. Молодой человек, который должен нести бремя, неподъемное для многих стариков. Иногда я думаю, что мы с тобой… похожи. Балдуин медленно повернул голову в его сторону. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в пологе, ослепительно отразился в его маске. —Мы враги, Султан. — Враги? — Салах ад-Дин задумчиво покрутил в пальцах свою чашу. — Да. Но мы враги, которые понимают друг друга лучше, чем свои собственные дворы. Твои бароны рвутся в бой, не ведая о силе моего войска. Мои эмиры ропщут на затянувшееся перемирие, не ведая о силе твоего духа. Они видят лишь болезнь. А я… я вижу волю. Он помолчал, глядя на золотистую жидкость в чаше. —Я мог бы стереть Иерусалим с лица земли. Собрать все свои армии и смести твои армии одним ударом. Но я этого не делаю. Знаешь почему? — Потому что цена будет слишком высока, — ответил Балдуин, и в его голосе впервые прозвучала усталая умудренность. — Потому что кровь, пролитая у стен Святого Города, ляжет проклятием на твой род на поколения вперед. — Возможно, — согласился Салах ад-Дин. — Но есть и другая причина. Мир, заключенный с достойным противником, прочнее мира, навязанного побежденному врагу. Ты — единственный, кто понимает язык чести, а не только язык меча. Пока ты жив, у Иерусалима есть шанс. Без тебя… — он многозначительно развел рукой. — Без тебя его поглотит безумие фанатиков с обеих сторон. В шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем водяных часов, стоявших в углу. Два правителя, христианин и мусульманин, сидели в молчаливом согласии, понимая, что они — последний оплот разума в мире, охваченном пламенем веры и ненависти. — Они не простят тебе этой снисходительности, — вдруг сказал Балдуин, и его голос стал тише, почти шепотом. — Ни твои, ни мои. Они назовут тебя слабым. Они назовут меня еретиком за то, что я пью твой шербет и слушаю твои речи. — Пусть говорят, — Салах ад-Дин отпил глоток. — История рассудит. А пока… пока мы здесь. Два солнца на одном небосклоне. Слишком яркие, чтобы погаснуть, и слишком близкие, чтобы не обжигать друг друга. Балдуин медленно, с видимым усилием, поднял свою чашку. —За что же мы можем выпить, Султан? За победу? Но чью? Салах ад-Дин поднял свою чашу в ответ. Его лицо озарила печальная, мудрая улыбка. —Выпьем за мир, который наступит после нас. Каким бы он ни был. И за то, чтобы наши преемники помнили, что у врага может быть лицо. И честь. Серебряная маска склонилась в легком поклоне. Две чаши, разделенные столом, разделенные верой, разделенные судьбой, ненадолго встретились в безмолвном тосте. За стенами шатра два мира готовились к новой битве. Но здесь, в центре бури, на мгновение воцарился хрупкий, невозможный мир. И его хранителями были двое — юный король-прокаженный и великий султан, нашедшие в лице друг друга единственного достойного собеседника.