А если бы..

Салах ад-Дин стоял на том самом холме, откуда он впервые увидел юного короля в серебряной маске. Внизу, в долине, его войска готовились к последнему штурму. Иерусалим был как спелый плод, готовый упасть в его руки. Но победа была горькой на вкус. Он вспомнил их последнюю встречу. Не официальный прием с переводчиками и свитами, а случайную, у ручья, куда Балдуина привезли его слуги, надеясь, что прохладная вода облегчит его страдания. Султан, совершавший объезд позиций, наткнулся на них. Король был без маски. Его лицо было искажено болезнью, но глаза... глаза были ясными и спокойными. Они не выражали ни страха, ни ненависти, лишь усталое принятие. — Султан, — хрипло произнес Балдуин. — Кажется, наша игра подходит к концу. — Не игра, — поправил его Салах ад-Дин, спешившись и подойдя ближе. Его охрана замерла в почтительном отдалении. — Игра предполагает, что можно начать заново. Нашу партию мы играем лишь однажды. — И кто же побеждает? — Победа? — Салах ад-Дин сел на камень напротив, глядя на текущую воду. — Победа подобна этой воде. Сегодня она у меня в руках, завтра утечет к тебе, послезавтра испарится и прольется дождем на головы других воинов. Я возьму Иерусалим, Балдуин. Но это не будет победой над тобой. Ты давно уже вышел за пределы этой битвы. Теперь, глядя на готовящиеся к атаке войска, Салах ад-Дин понимал правоту своих слов. Он побеждал не короля-прокаженного, а тех безумцев и фанатиков, что пришли после него. Он побеждал тень того, чего больше не существовало. Когда город пал, и делегация горожан принесла ему ключи, условия капитуляции были на удивление мягкими. Щедрыми. Эмиры удивлялись его милосердию. Но лишь Салах ад-Дин знал, что это была не милость победителя. Это был долг. Долг чести, который он отдавал тени юного короля, что сидел у ручья и чей дух был сильнее любой армии. Взяв город, он, в каком-то странном смысле, выполнил последнюю волю Балдуина — не дал ему пасть в руки глупцов и невежд. Он победил. Но чувствовал себя так, словно похоронил единственного достойного соперника, с которым мог бы разделить не только войну, но и мир.