забери меня.

***

Руки дрожали дико. Пальцы будто принадлежали не ему, жили собственной жизнью, тянулись то к пуговице пиджака, то к галстуку, который снова и снова сбивался. Минхо смотрел в большое зеркало перед собой — глядел на отражение, но не узнавал себя. Белая ткань идеально сидела на его теле, каждая складка лежала точно, как по линейке. А внутри — хаос. Неуверенность, страх, и ещё что-то, от чего сердце било слишком быстро. За его спиной царила суета — шум, голоса, смех, щёлканье расчесок и флаконов. Енбок возился с пиджаком, гладил воротник и что-то бормотал себе под нос, Джисон с Чанбином громко спорили — как уложить волосы жениху: прилизанные, как у айдола на пресс-конференции, или чуть растрёпанные, чтобы выглядел “живым”. Минхо слушал краем уха. Его мысли тонули где-то далеко, за стенами комнаты, за окнами, за облаками — туда, где он ещё мог дышать свободно. Сегодня был особенный день. День его свадьбы. Свадьбы с Ширануи.

***

Познакомились они в университете. Минхо тогда преподавал танцы младшим группам — требовательный, собранный, но всегда с мягким голосом. А Ширануи только что перевёлся из Японии: скромный, вежливый, немного потерянный в чужой стране. Они столкнулись буквально лбами в коридоре, когда Минхо торопился в зал. Ширануи тогда неловко извинился, а Минхо вдруг ответил на японском. Удивлённые глаза, растерянная улыбка — с того момента они стали видеться почти каждый день. Минхо помогал с переводами, показывал дорогу, объяснял правила. А ребята из танцевальной команды подшучивали: — Эй, Мин, ты уже на него глаз положил? Минхо только отмахивался, но внутри что-то шевелилось. Нечто лёгкое, невинное, похожее на утренний туман. Но не все смеялись. Чан — вечный оптимист, душа компании, тот самый, кто умел рассмешить кого угодно — вдруг стал другим. Закрытым, настороженным. Когда появлялся Ширануи, Чан будто напрягался, отводил взгляд, не вмешивался в разговор. Минхо чувствовал это, но не понимал — почему. И ему было больно. Больно, что Чан, его самый близкий друг, вдруг будто отвернулся. Он решил не обращать внимания. Закрыл глаза. Убеждал себя, что просто кажется.

***

Так прошел год. Лето сменилась холодной осенью. Репетиции, экзамены, бессонные ночи — жизнь шла, и вместе с ней шагал Ширануи. Тихий, внимательный, он умел слушать. С ним было легко. А потом — признание. Поздний вечер, почти пустой зал, запах лака для паркета и старой колонок. Минхо собирал вещи, когда услышал тихое: — Минхо-сан… Он обернулся. Ширануи стоял недалеко, смотря в глаза Минхо, пока его щеки пылали. — Я с первого дня хотел быть рядом с тобой. — Голос дрожал, но звучал честно. Мир будто замер. Минхо молчал. Он не знал, что ответить. Не потому что не чувствовал — просто не понимал, чего именно хочет. Но в тот момент, когда Ширануи шагнул ближе и неловко коснулся его руки, Минхо вдруг улыбнулся. Наверное, от растерянности. Наверное, от одиночества. И согласился.

***

Время шло, Минхо и не заметил как наступил день выдачи диплома. День выпуска стоял тёплый, солнечный. Зал был переполнен. Смех, фотоаппараты, букеты, родители, преподаватели. Минхо стоял в ряду, когда ведущий произнёс его имя. Он вышел на сцену — и в тот миг всё словно затянуло дымкой. Ширануи вдруг поднялся из зала, подошёл к сцене и, под всеобщее аханье, встал на одно колено. Кольцо блеснуло на солнце. Все замерли. Минхо чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он слышал, как кто-то смеётся, кто-то хлопает, кто-то снимает видео. А он просто стоял. Смотрел на Ширануи. И сказал «да». Когда Ширануи подхватил его на руки, кружил, смеялся, все аплодировали. А Минхо… искал взглядом одного человека. Чана. Но его не было. Позже Чанбин рассказал: Чан ушёл ещё до конца церемонии. Не попрощался, не объяснил. Просто исчез.

***

За несколько дней до свадьбы Минхо сидел на балконе общежития. Ветер гнал по небу редкие облака, под окнами гудели машины, пахло дождём и мокрым бетоном. Он сидел, обхватив колени, в одной рубашке. Холодно. Но внутри — было холоднее. Он даже не услышал шагов, пока кто-то не накинул ему на плечи тёплое худи. Пахло мягким порошком и чужим теплом. — Ты чего здесь сидишь, хён? Простудишься же, — тихо сказал Сынмин, натягивая капюшон. Минхо узнал это худи, оно принадлежало Чанбину. Сынмин, как обычно, утащил. — Не спится, — отозвался Минхо, не глядя. — Хотел подышать. Сынмин присел рядом, ноги свесил вниз. Молчал какое-то время. — Знаешь, — начал он наконец, — ты не обязан этого делать, если не хочешь. Минхо повернул голову. — Что ты… — Я не говорю, что ты должен сбежать, — перебил Сынмин спокойно. — Просто если не уверен, ты имеешь право сказать «нет». Даже если всё уже готово. Ветер ударил в перила, зазвенел. Минхо сжал пальцы. — Хён, — снова заговорил Сынмин, глядя в небо, — я же вижу, как ты смотришь на Чани-хёна. Эти слова ударили, как нож. Минхо резко повернулся, но взгляд Сынмина был спокоен, честен. — Не неси чушь, — пробормотал Минхо, глядя в сторону, пытаясь сделать вид что Сынмин ошибся, хотя всей душой знал что он прав.  С Чаном Минхо знался уже больше пяти лет. Пять лет — будто одна бесконечная пауза, наполненная взглядами, которые длились слишком долго, и словами, которые так и не были произнесены. Они всегда ходили вокруг да около, будто боялись сделать лишний шаг и разрушить хрупкое равновесие между дружбой и тем, что пряталось под ней. Минхо часто ловил себя на том, что запоминает мелочи: как Чан поправляет рукава перед занятием, как склонившись над ноутбуком, он машинально прикусывает губу, или как пахнет его свитер — смесь кофе, пыли и чего-то родного, почти домашнего. Иногда всё это казалось глупым. Они сидели рядом в танцевальном зале после репетиций, когда свет от ламп падал на зеркала и отражал их двоих — уставших, молчаливых, но почему-то слишком близких. Минхо помнил, как Чан тянул ему бутылку с водой, как пальцы случайно касались, и по коже проходила волна тепла, будто током. Никто из них не говорил прямо. Зачем? Им хватало этих полутонов — коротких взглядов через плечо, тихих смешков, когда один из них говорил что-то не к месту, лёгких прикосновений, задержанных на секунду дольше, чем позволено друзьям. Чан не был ни с кем таким. Он мог улыбаться всем, быть заботливым, внимательным, но именно с Минхо его голос менялся — становился мягче, теплее. Он смотрел на него, как будто видел весь мир в одной точке. И Минхо знал. Знал, что для Чана он — особенный. Но, может быть, именно поэтому они оба молчали. Иногда Минхо думал: если признаться, всё исчезнет. Разговор разрушит эту тихую магию между ними, превратит её в нечто обычное. А пока они молчали, между ними продолжал гореть маленький, упрямый огонёк. Когда же Минхо объявил о своих отношениях с Ширануи, этот огонёк будто задуло ветром. Чан улыбался, кивал, поздравлял, но его глаза были пустыми, как зимнее небо. После этого он словно растворился. Он стал появляться всё реже. Раньше — общие завтраки, случайные прогулки, звонки ночью «просто поговорить»… А теперь — тишина. Жили в одном общежитии, но будто на разных планетах. Иногда пересекались в коридоре — короткое «привет», натянутая улыбка, взгляд, в котором стояло столько всего невысказанного, что Минхо едва выдерживал. Он пытался писать первым — короткие сообщения, будто нащупывая путь обратно. Но Чан отвечал редко и сухо, только по делу: «Да, передал.», «Хорошо, я займусь.», «Не забудь завтра репетиция.» И каждый раз Минхо чувствовал, как между ними вырастает новая стена — прозрачная, но непреодолимая. Иногда по ночам он слышал музыку из соседней комнаты — Чан репетировал, глушил звуком тишину. Минхо лежал, глядя в потолок, и думал: «Он всё ещё злится? Или просто устал?» А потом пришло сообщение — короткое, почти небрежное: Я приду на свадьбу. Обещаю. Простые слова, но они ударили сильнее любого признания. Минхо перечитывал их раз за разом, будто пытаясь понять, что стоит за этим обещанием — прощание или надежда. А сейчас, Сынмин затронул ту тему, о которой Минхо меньше всего хотелось говорить. Будто только затянувшаяся рана вновь открылась и начала кровоточить. — Это твое дело, хён. Но слушай свое сердце, прошу. Не делай те поступки, в которых не уверен. После, он встал, натянул капюшон и ушёл, оставив Минхо наедине с ночью. Тот долго смотрел на небо. Луна висела, будто чужая, холодная. Внизу шли под руку двое — смеялись, касались друг друга. И в груди стало нестерпимо больно. Может Сынмин был прав?

***

День свадьбы. Минхо стоял перед зеркалом. Белый пиджак, белая рубашка, лёгкий блеск на губах — всё идеально. Но сердце билось, как пойманная птица. Чанбин уговаривал Джисона оставить волосы немного растрёпанными, Енбок гладил воротник, Хенджин одобрительно кивал. Все говорили что-то, смеялись, хлопали по плечу. А Минхо молчал. — Енбок-а, — позвал он тихо. — Да, хён? Что такое? — Енбок повернулся с улыбкой. — Чани-хён не сказал, когда приедет? Улыбка на секунду дрогнула. — Он вот-вот приедет, — мягко ответил Енбок. — Не переживай, хён. Ширануи уже написал — они тоже готовы. Он отвлёкся на телефон, потом поднял голову и громко сказал: — Скоро церемония! Пошли, ребята! Дадим Минхо-хёну немного побыть одному! Смех, подбадривающие фразы, лёгкие свисты — и дверь закрылась. Тишина обрушилась мгновенно. Минхо смотрел в зеркало, поправляя рубашку. Сердце билось бешено. Он едва сдерживался от того, чтобы не сбежать прямо сейчас. Минхо никогда не плакал, поэтому его это очень напрягло. Он тяжело вздохнул, смотря в потолок, чувствуя как глаза щипят. И вдруг — тихий голос: — Не так я представлял день, когда увижу тебя в белом. Минхо резко обернулся. У двери стоял Чан. В обычном чёрном костюме, с букетом белых лилий и гортензий в руках. Свадебный букет Минхо. Улыбка — теплая, глаза — усталые, но мягкие. — Чан… ты пришёл, — выдохнул Минхо, подойдя ближе и обняв его. Тот усмехнулся, обнял в ответ, чуть крепче, чем следовало. — Куда я денусь, глупый? Сегодня ведь твой день. Эти слова резали. Слишком нежно. Минхо отстранился, смотрел на него, будто впервые. Чан поправил выбившуюся прядь. — Ты выглядишь прекрасно, Мин. — Он говорил тихо, почти шёпотом. — Я пришел сказать, что я буду рядом. Не переживай ни о чем, хорошо? Он протянул букет. Пальцы соприкоснулись — и время будто остановилось. Минхо хотел что-то сказать, но не смог. — Мне нужно идти, — прошептал Чан. — Церемония вот-вот начнётся. Он отпустил руки, развернулся, но, уходя, добавил: — Всё будет хорошо, Мин. И ушёл.

***

Минхо не помнил, как оказался на пути к алтарю. Тюли опустились, музыка заиграла. Он шёл, держа в руках букет. Белая фата мешала видеть, но он различал фигуру Ширануи у алтаря. Каждый шаг отдавался эхом. Он чувствовал взгляды гостей, шёпот, дыхание. С каждым шагом — всё тяжелее. “Это не то”, — билось в голове. Почти дойдя до алтаря, Минхо вдруг остановился. Нет, он не может. Он поднял взгляд — и нашёл глазами Чана. Тот сидел в первом ряду, неподвижный, серьёзный, но глаза его блестели. Минхо вдохнул, сорвал с себя фату. Зал ахнул. — Мин? — позвал Ширануи, но Минхо уже шагал мимо него, прямо к первому ряду. — Чан, — голос дрожал, но звучал решительно. — Увези меня отсюда. Прошу — почти шепотом попросил Минхо. Чану не нужно было долго думать, быстро взяв ключи у сидящего рядом Чанбина, который все еще был в недоумении, он взял Минхо за руку и улыбнулся. — Как скажешь, Мин. И они выбежали из зала. Минхо едва поспевал бежать за Чаном, но на душе стало так легко, что он даже рассмеялся. Смех, крики, удивлённые возгласы. Фата упала, букет покатился по полу. Сынмин кричал им что-то вслед, явно радуясь за друзей, Джисон засвистел, а Ширануи выругался, пытаясь догнать. Но они уже были на улице. Чан громко рассмеялся, садясь за руль, покосился на Минхо, быстро заводя мотор: — Ты сумасшедший. — тихо сказал он, смотря в глаза сбежавшему жениху Минхо только молча прижал его к себе и поцеловал. Сладко, почти нежно. И через пару секунд, машина рванула прочь из города, оставляя за собой след дыма. и впервые за долгое время, Минхо почувствовал — он спокоен.