За занавесом

      Песнь колыбельной.       Тихой. Поётся на незнакомом, но мелодичном языке. Детский плачь, такой горький, яркий, надрывный, окрашеный во все цвета одиночества и непонимания постепенно стихает. Его сменяет умильное детское посапывание.       Красивая, непривычной, какой уж совсем экзотической для вечно туманного Альбиона красотой, девушка нежно поглаживает уснувшее в её объятиях чадо. У неё бледная кожа, что будто бы давно не видела солнца. Кровавые, словно кровь ленты и тёмно-красное облачение, делали её схожей с искусно вылепленной неким неведомым мастером куклой.       Некогда грубые и мозолистые от тяжкого труда руки ныне мягкие и нежные. Будто бы их владелица за всю жизнь не познала «прелесть» тяжкого труда.       Обманчивое впечатление. И весьма опасное. Как смерть от яда. Она может наступить внезапно, а может растянуться на часы непередаваемой агонии или длительную болезнь, оставляющую после себя истощенный труп.       Она похожа на физалис. Такая же яркая, вопреки мрачному тону одежд, и требующая не абы какую осторожность в обращении. Глупость, невежество и самоуверенность человека его и погубит.       Она перебирает своими нежными руками задорные детские кудряшки. Мурлычет детскую колыбельную. Эта картина настолько преисполненна нежности матери к своему ребенку, что вовсе и не вериться, что между ними нет кровных уз.       Тени в углах комнаты незаметно сгущаются. Совсем тихо, что даже не понятно когда в комнате появляется фигура. Будто бы сотканная из тьмы, что снова спряталась по углам и чужим теням. Мгновение, другое и образ добродушной хохотушки навеянный Туманом отступает. Он являет миру уверенную в себе женщину, словно выточенную из соблазна, увенчанную в шелка и золото. Опасную, как притаившийся хищник, но сытую и ленивую, как наевшаяся пантера, Леди.       Она облачена в лучшие наряды, что казалось бы никогда не будут смотреться на ней неуместно. Даже будь её внешность, как у человеческой столетней старушки. Ведь эта гармония, эта сила обусловлены вовсе не внешней молодостью, а внутренним стержнем. Несгибаемой и несломимой силой воли.       Женщина в красном на чужое появление совсем не реагирует. Будто и не замечает гостью вовсе.       Обманчивое впечатление.       Иметь опыт множества смертельных схваток, выйти из них победителем, а после не заметить притаившегося во тьме хищника? Возможно, вот только это не тот самый случай.       Женщина в черном садиться рядом. Золотые блики от огня в камине отражаются в золоте, но не в черноте, словно бездна, пары ужасающих нечеловеческих глаз. Она прислоняется непозволительно близко, заставляет напрягаться женщину в красном. Её тонкие музыкальные пальцы с ухоженным маникюром зарываются в детские кудри. Они ловят чужую деликатную руку, точно так же запутавшуюся в детских кудрях.       Она прикрывает глаза. Вздыхает, ища упокоения в столь незамысловатом жесте, но чужие губы, словно искушение дьявола шепчут у самого уха:       — Он такой милый, когда спит.       Рука женщины в чёрном продолжает скользить. Она выпутывается из чужих кудрей, перебирается на запястье, останавливается всего на мгновение. Пальцы нежно оглаживают следы чужих, пока ещё детских, клыков.       Ранки небольшие.       Это флирт. Попытка захватить чужую территорию, завоевать от макушки до кончиков пят, доказав всем и каждому, скрытыми под одеждой следами страсти, и во всё услышанье объявить ту своей.       Она не реагирует. По крайней мере, старается.       — Что-то случилось?       Голос её тих, как шелест ветра. Из опасения разбудить столь сладко посапывающее на её коленях дитя.       — Разве я не могу заглянуть просто так? — дьявол в обличие эффектной брюнетки увенчанной чернотой и золотом нахально улыбается.       Она прикрывает глаза, улыбается дружелюбно. Оттенённая на множестве приёмов улыбка вежливости ложиться на уста. Такая же фальшивая и неживая, как её собственная хозяйка, что живет и горит только для одного единственного существа, как его оружие, как щит, как мать его детей.       — Господин всегда рад приветствовать в гостях «старых» и добрых друзей. — если она и позволяет себя небольшую вольность, как сделать едва уловимый акцент на возрасте собеседницы, то это останется только и исключительно на её собственной совести.       Чужая рука аккуратно, но цепко хватает её руку. Сытый хищник напротив улыбается. Она ощущает какую-то игривость, желание древней, как сам мир, и простой в своей сути игры в «кошки-мышки», где ей отведена роль добычи.       Хищник улыбается.       Подносит захваченную конечность ближе. Тёмно-красная ткань рукава скатывается вниз, открывая глазам следы чужих по-детскому неуклюжих укусов.       Она наклоняется.       Её слова скатываются до демонического шёпота. Он тих, но в то же самое время звучит у неё над ухом так будто кто-то продолжает нашептывать ей на ушко. Вот только это не возможно. Женщина в черноте и золоте уже отстранилась.       — Как же так… Малышка Хель, ты совсем по мне не скучала?       Она склонилась над её рукой, рассматривает чужие следы, проводит ногтем большего пальца, подцепляя корочку подсохшей ранки.       Та кровоточит.       Медленно, но верно на поверхности раны образовывается капля крови. По комнате расплывается и начинает плыть кровавый запах. Пока только незаметный и едва ощутимый, но ребенок на её коленях чуть ворочается, сладко причмокивает, будто ему сняться замечательные сны, но от подобной стимуляции вовсе не просыпается. Наоборот. С чужими невесомыми поглаживаниями по спине он будто бы проваливается глубже в сон.       — …       Она молчит.       Не отвечает на чужой вопрос и вообще старается на собеседницу не смотреть. Всё лишь бы не встречаться взглядом с голодным хищником, что так и норовит её сожрать. Едва вздрагивает, когда чужой горячий язык проходиться по руке. Зверь слизывает сформировавшуюся кровавую каплю.       — Ах, Хела, ты такая холодная ко мне. — женщина продолжает вести языком, изредка задевая своими острыми клыками край нежной кожи.       Она одергивает руку.       Пытается.       Вот только, вампирша не позволяет. Она вгрызается в плоть, где раньше были следы чужих детских укусов, делает несколько больших глотков, смакуя каждый из них подобно лучшему и редкому вину в коллекции. Прикрывает глаза от удовольствия, норовит приблизиться, сократить дистанцию, вгрызться в шею и выпить её до последней капли.       Хель прикрывает глаза.       Её дыхание учащается. Отрава распространяется по телу лучше любого вируса. Накатывает слабость. Почти невидимые за прикрытыми глазами зрачки расширяются, а на бледной словно первый снег коже расцветает лихорадочный румянец.       Несмотря на это голос её звучит довольно твердо, как для той, кого отравили столь коварным ядом:       — Хватит.       Она пытается отстраниться, но зверь уже нависает над ней, норовя впиться в любую минуту ей в шею. Нахально улыбается, но руку по-прежнему не отпускает. Проводит по губам, цепляет ранку на треснувшей от сухости губе и шепчет:       — Моли.       Одно единственное слово падает, словно приговор. Обе прекрасно знают, что это не более чем дешёвый спектакль. Она всегда была нетерпелива и если бы не мелкое отродье у той на коленях давно бы впилась в чужую шею, презрев любые правила приличия.       — Молю… — она шепчет в ответ, скрывает всё то недовольство, что у неё могло возникнуть по поводу сложившейся ситуации. Господин запретил вооруженный конфликт. — только не при ребёнке. — маленький вампирёныш обязательно проснётся от этого. Обе знаю это, но только одной из них не плевать на подобное развитие ситуации.       — Неправильно. — звучит как приговор. Им это, в сути своей и является, но зверь сегодня сытый, не голодный, от того, наверное, добродушен, вопреки своей первобытной жестокости. — Ещё раз. Произнеси это правильно.       — Хельга, — чужое имя звучит слишком интимно, когда срывается с уст. Никаких тебе «леди» или «госпожа», как приемлют правила приличия, но именно такое вампирше в её исполнении как раз и нравиться. — Пожалуйста.       Она не верит, что это слетает с её уст, но в сложившейся ситуации господин не тот, кто дарует спасение. Он сам был тем, кто подписал Хельгу на эту участь любимой вампирской закуски для дорогой подруги-любовницы.       Не сказать, чтобы Хель не понимала господина в этом его увлечении. С объективной стороны вопроса вампирша была достаточно красива, чтобы чужие взгляды сами собой падали на неё и задерживались там на довольно длительное время.       Она опасалась, что однажды леди Хельга выпьет её до последней капли, прикрываясь жаждой. Опасалась этого самого момента с тех пор, как господин разрешил ей питаться её кровью. Вопреки всем ожиданиям та так ни разу не воспользовалась данной ей возможностью. Будто бы симпатизировала.       Кто знает, возможно, она и правда, как и говорила, наслаждалась её кровью?

***

      Авторское примечание №1:       Хель Перевелл (место сокрытия)       Хельга (святая, благословенная) Хаплпаф       Кандида (белая, чистая, искренняя) Когтевран       Карлос (свободный человек) Перевелл       Антиох Перевелл — палочка       Кадм Перевелл/Салазар Слизерин — камень       Игнотус Перевелл/Годрик Гриффиндор — мантия

***

      Авторское примечание №2:       Для начала: да. Указанные выше персонажи это личности Аркаболено в этой жизни, но думаю, догадаться кто из них кто, учитывая жирные такие подсказки, не считая разве что парочки дождей вы способны и сами. Не то, чтобы я была в этом уверена, но, давайте будем честными мне просто интересно почитать ваши теории и догадки по этому поводу. Так что да. Я пока хочу сохранить по этому поводу интригу.       И так… Хитросплетения семейства Перевелл и не очень.       Хель и Карлос — женатики. У них есть трое чудесных ребетишек. Те самые братья из сказки про «Дары смерти». Только сказка на то и сказка, что вымысел. В этой реальности артефакты им запилили родители. Что-то вроде подарка на совершеннолетие. Это было совместное творчество, но со временем людские массы всё переврали, и так возникла сама сказка о трёх волшебниках избежавших смерти.       Кстати, не все из этой компании люди. Просто имейте это ввиду. (Хотя исходя из самого фф это и так должно было стать ясно практически сразу). Хельга и Кандида… У них довольно сложные отношения, в которых черт ногу сломит. Единственная константа в их отношениях — общий ребёнок. Никакой смены пола (разве что временная). Обе женщины (по крайней мере, в этой реинкарнции обе склонны воспринимать себя скорее представительницами прекрасного пола. В нём же большую часть своего времени они и предпочитают пребывать.) Так что в этом конкретном отношении хроники Хогвартса по этому поводу ни капли не наврали. Разве что упустили кое какие детали. Ибо… Магия. Да. А ещё не будь кстати нечеловеческая родословная у обоих.       Этот самый общий ребёнок это маленький Реборн, который довольно часто, даже слишком, проводит в гостях у семейки Перевеллов. Так что Карлос и Хель ему почти как вторая пара родителей.       И да… По факту, одна конкретная четвёрка из этой гоп-компании — основатели Хогвартся о которых в позних поколениях писали стихи, слагали баллады и легенды. Тока действуют они, как бы, под псевдонимами.