У мамы есть секрет

Мама знает все страшилки до одной И умеет делать замок из картона. Она любит пластилин лепить со мной И меняет часто номер телефона

             Селина знает, что по ночам нельзя выглядывать в окна, нельзя вынимать звуконепроницаемые беруши, и упаси Четверо, конечно же, нельзя открывать дверь квартиры. По ночам приходит папенька. И это бы еще ладно — «чтобы его ызарги задрали», как говорит матушка — но теперь он берет с собой ещё и Герарда. А смотреть на брата малышке Селине гораздо тяжелее. Она видела его после возвращения один раз, тайком, в щелочку — он был такой бледный, и глаза закрыты, а на щеках зеленоватые тени… Ей стало невыносимо страшно и горько тогда. Лучше бы он насовсем ушёл, чем так… — Государственная служба по защите от альтернативно живых, в народе именуемых выходцами, обеспечила системами противодействия уже 99% домохозяйств Раканы… — смазливое лицо премьера Окделла высверкивает во вспышке выключения телевизора. Матушка раздраженно стукает костяшками по серому стеклу, где только что было лицо премьера: — А тем, кто слишком много болтает, защита не полагается. Ты договаривай, свиненок пернатый, договаривай. Мама целует Селину в макушку и сильно обнимает ее за плечи, вымещая тревогу, опять поднятую телевизором. Мама покормит ее завтраком, достанет конструктор с лего-Гальтарой и уйдет почти до вечера. Селина умная, Селина привыкла. Она помнит, как раньше, когда ещё живы были папенька и Герард, родители ругались на кухне, звонко прикрывая дверь с одним выбитым стеклом — дети все равно все слышали, хотя и не все понимали. —… да ты просто думаешь не мозгом, а другим местом! —… дураку ж ясно, что его в Гайифе обучили и к нам отправили революцию устраивать… — …я даже представить не могла, Арнольд, что ты на самом деле такой серый, трусливый конформист! —… если я буду молчать, то всем придётся молчать гораздо дольше! —… да подумай о детях, в конце концов, Луиза! — Именно о них я и думаю! Им в Талиге ещё жить! — В Талигойе, Луиза! Закрой свой рот, наконец, или научись говорить, как велено! А потом папа подписал контракт. Селина не знала, что это, но это было что-то очень страшное, не иначе договор с самим Леворуким, подписанный кровью… А потом папа пропал без вести. Маме принесли какое-то письмо, а она нервно расхохоталась и порвала его на много-много кусочков. А потом папа вернулся выходцем. А потом он забрал с собой Герарда. Мама тогда больше недели не выходила на улицу, и Селина вместе с ней. Она обнимала маму тесно-тесно и плакала вместе с ней, а мама сидела на полу и пила касеру, морщилась, кашляла, но все равно пила. И твердила, перемежая речь каким-то незнакомыми и, кажется, кэнналийскими словами: — Суки, какие же суки, Сель… он же ребенок совсем… я же была уверена, что они просто пугают… ну, меня, понятно… Арнольда — да кошки бы с ним… но Герарда за что? суки, Сель, какие же они подлые суки… После этого мама стала совсем смелой. И очень злой. Она обкорнала волосы до ушей — все одно та ещё красотка! — и выходила в вечерних сумерках в черной толстовке с пачкой каких-то бумажек и с клеем в рюкзаке. Один раз вернулась с разбитыми коленками. Селина промыла их перекисью и отдала маме свою шоколадку, чтобы ей было не так больно. Она нарисовала на ватмане какой-то большой рисунок и запретила Селине читать надпись. Она сказала, что идет к Ружскому дворцу, и научила дочь, что надо идти к тете Марианне и что ей сказать, если мама не вернётся до завтра. Но в тот раз она вернулась. — Отпустили в участке, узнав сколько лет ребенку, — грустно улыбнулась она, растирая на запястьях следы от наручников. — Ты моя спасительница. Селина не знает, каково это — быть спасительницей. Она читает книжки про рыцарей и в каждой из них видит маму — у нее длинные золотые волосы, она очень красивая, хотя и не верит в это, и иногда у нее тоже есть меч. И дракона Селина узнаёт, она видела его один раз по телевизору, когда судили Рокэ Алву. Мама смотрела тогда в экран, не отрываясь, и быстро переписывалась с кем-то по телефону. И слезы быстро и мелко капали ей на джинсы, она недовольно стирала их о плечо. А на экране появился Этот. Дракон. В старомодном белом костюме, с золотыми волосами, уложенными лучше, чем у мамы. А все равно — дракон. Он зачитал что-то из красной папки с гербовой страхолюдиной, и все в зале начали кричать и фотографировать, а Рокэ Алве надели на голову чёрный мешок и куда-то уволокли. Селина думает иногда, что если в их сказке принцесса такая, как мама, которая сама со всем справится, и дракон — в целом, довольно хлипенький, то может, она, Селина, и правда сможет стать рыцарем. А иногда ей хочется, чтобы рыцарем оказался он — черноволосый красавец в синей футболке, который улыбался даже за решеткой и когда ему надевали на голову чёрный мешок. Тогда Селине не придется. Она, конечно, смелая, но все-таки больно уж маленькая. Днем Селина не спит, потому что ждет, вернется ли мама. А ночью — потому что в стенку, прямо у ее кровати, кто-то тихо скребется. Она не слышит звуков, она ведь в берушах, но чувствует легкую дрожь стены. Она не говорит об этом маме — пусть выспится после дневных волнений. Она лежит, зажав себе рот руками, потому что очень хочется крикнуть «Герард!», но нельзя. Она смотрела памятку про выходцев — ни в коем случае нельзя называть их по имени и приглашать в дом. Тогда они и не войдут. Но с этим мало кто справляется. Ведь выходцы приходят только к кровным родственникам и женам. Так говорили по телевизору.

Из окна слежу, она придёт вот-вот И захватит мне гематоген в аптеке. Моя мама ни слезинки не прольёт, Даже если ей залить перцовкой веки

Мама становилась все более странной, но зато теперь она снова научилась улыбаться. Криво и зло, но все равно. У нее теперь был не один телефон, а три, а симок ещё больше — целый пакет, Селина видела однажды. Она кому-то звонила за закрытыми дверями и разговаривала сухо и по делу. А вечером они с Селиной пекли пирог, как раньше, как будто ничего не сгущалось в воздухе. Мама вытирала ладони от прилипшего теста и строчила что-то в телефоне, спешно и сосредоточенно. У мамы все руки были в пятнах зеленки — это ее облили недавно на митинге. На лицо тоже немного попало — мама тогда шутила, что теперь это она в их семье натуральный выходец. А Селина только тесно прижималась к ней и целовала зеленое пятно на щеке и вокруг него. И не плакала. Рыцари ведь не плачут. И тогда же она нашла среди волос мамы целых четыре седых — в светлой шевелюре плохо заметно, но она разглядела. Она не сказала маме про них, как и про того, кто скребется за стеной. Зачем маму лишний раз расстраивать? А потом убили Рокэ Алву. По телевизору об этом не говорили, да матушка и не включала его больше. Ей написал об этом кто-то в телефоне, ещё ночью. И она пришла, молча, не включая света, к кровати Селины, уткнулась лицом в ее одеяло и завыла. Тихонько, как старая больная собака. Его убили где-то в тюрьме, и в интернете писали, что, похоже отравили, и что глаза у трупа были ярко распахнутые и синие, а это верный признак. Но тела официально никто не видел. Семьи ведь нет, отдавать некому. Луиза стала серая и уже не злая. И перестала зажигать по ночам четыре свечи и читать абвениатские заговоры. Она сказала: — Пусть. Она сказала: — Больше за мной никто не придет. Она сказала: — А Арнольд был прав… Мы ничего не можем изменить… Селина сама готовила еду, приносила маме тарелку и убеждала хоть немножко поесть. На шестнадцатый день, когда стены квартиры стали дрожать даже днем, и очень ощутимо, Селина села у ног матушки и, не глядя ей в глаза, спросила: — А как же я? Сверху сыпалась штукатурная крошка. Мама погладила Селину по волосам. — А с тобой все будет хорошо, малыш. Ты же помнишь — только жены и кровные родственники. Арнольд тебя не заберет. А Герард не станет. Селина молча заплакала, глотая слезы и сопли, и вцепилась в колени мамы, вытирая лицо об ее платье. Она не хотела ее отпускать. Рыцаря в синем теперь нет, но она ведь здесь. И она не отдаст маму ни дракону, ни Герарду, ни папеньке. И когда стена с входной дверью рухнула и они вошли, зеленовато-тусклые в ночной темноте, Селина вытерла заплаканное лицо и встала. И посмотрела в их слепые, закрытые глаза своими, ярко-синими, и сказала им: — Возвращайтесь обратно к Ней! Вы дети смерти и плесени, запомните, в этом доме для вас ничего нет! Лэйе Анэмэ! И они открыли глаза и увидели ее. И порыв ветра ударил им в лица и отшвырнул их на лестничную клетку. И они ушли. А мама, дрожа, обняла Селину со спины и согревала ее, помогая ей дышать, пока не рассвело.

Моя мама круче всех на свете, но Иногда я не могу уснуть подолгу, Я боюсь, что может съесть её дракон И рюкзак закинуть в пузо, и бейсболку.

Я тогда стану огромной, прямо с дом, И мечом раскрою брюхо, как застёжку. Я скажу ему: «Не делай так, дракон» И до дома отнесу её в ладошке