Знакомьтесь, Беньямин Ович

Его зовут Беньямин Ович. Семнадцати лет отроду. Сто восемьдесят сантиметров росту на девяноста три килограмма сухих мышц, играющих под номером шестнадцать в позиции нападающего в клубе «Бьорнстад Хоккей». Его зовут Беньямин Ович, и представьте, что он несется на вас, рассекая коньками лед. Голубые искры летят из-под лезвий коньков. Из-за шлема и не разглядеть его, и, наверное, это к лучшему: вы не хотите видеть его покрасневшее лицо, блестящее под софитами от волн пота, скатывающихся с прилипших ко лбу волос, и заплывшие кровью глаза. Он не чумной, не волнуйтесь, просто проблемы с капиллярами. С нервами. С эмоциями. С мыслями. С собой. Со всем. Вам стоит его бояться. Он дикий, да, совершенно психопат, вы слышали, что он сделал с тем несчастным на катке? нет, а что? а помните, как он размолотил целую кучу парней? а помните его… Беньи выходит из ледового дворца, закинув коньки на плечо, и шепотки утихают. Не хочется стать новой легендой, новым доказательством чужой неуравновешенности. Морозный мартовский ветер вплетает ленточки льда в мокрые волосы. Хрустят вьющиеся у висков пряди. Март. В песнях о нем говорят: начало весны. Говорят: время влюбляться. Много какой глупости говорят. Все, кто задерживается в Бьорнстаде дольше, чем на неделю, неизбежно смиряются с тем, что все мировое искусство и поп-культ для них теперь значит не больше набора символов на экране. Март в Бьорнстаде кусает за щеки, роняет стылую воду за шиворот, а тебя бросает на скользком пролете лестницы, оставляя выть над сломанной лодыжкой. Март — худший месяц здесь, предпочитающий яд и метательные кинжалы в спину поединку на двуручных мечах. Февраль хотя бы не так лицемерен в своей злобе, а апрель уже ласков, как много лет назад потерянная и теперь вдруг вновь обретенная мать. В Бьорнстаде о марте знают только то, что в нем кончается хоккейный сезон, и кучка неуравновешенных придурков выходит из своей ледяной тюрьмы, чтобы как дикие духи мучить город. Слоняются по улицам, клацая по асфальту клюшками и звеня связанными за шнурки коньками, пугая собак и детей бледными лицами и впалыми кругами глаз. Разлагаются. В марте Беньи особенно тяжело. То ли просыпается в нем далеко задвинутый кот, требующий любви или хотя бы тепла, то ли погода влияет на настроение сильнее, чем он может себе признаться. Кевин об этом знал. Он, вообще, много неподобающих вещей знал о нем. Таких даже, о которых сам Беньи старается лишний раз не задумываться, а то, не дай бог, додумается до чего-то. Но на это и нужны лучшие друзья, да? Чтобы знать о таком? Чтобы думать неприятные вещи за тебя. Беньямин Ович, номер шестнадцать, дурной характер, вспыльчив, импульсивен, привязчив. Несчастен? Вам стоит его опасаться. Стоит обходить за пару метров, а когда он обращается к вам (зачем это ему???) — не перечить сильно. Потому что у Беньи дурная голова, как говорит его сестра, и преступно тяжелый кулак, как говорит его тренер. Нет, кота в нем нет. Если он и был когда-то, то Беньи его вытравил. Выкурил. Выжег любую возможность мурчать у кого-то на коленях. У Беньи острые белые клыки и кожа собирается складками на носу. Не подходите к нему. Беньи вскакивает на велосипед, на ходу привязывает коньки за шнурки к багажнику. Его ведет в сторону, лед предательски бросается под колеса, приходится навернуть нелепую петлю. Дворняжка, лежащая на куче снега. с удивлением поднимает длинную, слишком длинную для дворняжки морду, и провожает его настороженным взглядом. Черная, грязная, как и куча, почти сливается с ней. Снег, котрый счищают с катка каждое утро. В особенно снежные зимы куча доростала почти до крыши, настоящая царь-гора, и тогда они с Кевином… С Кевином. Ке-е-е-евином. Беньи виляет еще сильнее, врезаясь задним колесом в фонарный столб. Звонко бряцают коньки сзади. Осуждают езду в нетрезвом виде. Как будто у него нет своих воспоминаний. Все сразу Кевин и Кевин. У Беньи что, никогда не было своей собственной жизни? Он не доезжает до дома. Сворачивает с главной дороги. По протоптанной тропинке десять минут сквозь снег. Соскальзывают ноги с педалей и забирается сырость в высокое голенище. «Кстати, у тебя планов на пятницу нет?» Он закрывает глаза, дышет глубоко. Крошеное стекло бежит по носоглотке и с грохотом обрушивается в легкие. Край легких выпирает над ключицей, его можно прощупать, если вдавить. «А что?» Он вжимает пальцы в глаза, надеясь ослепнуть быстро и, желательно, болезненно, чтобы не видеть это уродство, уродство, уродство, заполняющее каждый сантиметр его мира, солёным песком раъедающее кожу, сухим ветром стачивающее черты лица. «Ну, я б с тобой куда-нибудь смотался» Беньи оседает на снег, подтягивает колени к груди. Джинсы мокнут. Расползается огромное и ужасно нелепое темное пятно. «Ваше с кайфом. Ток у меня после тусы похмелье жесть будет, давай в воскресенье? Как раз все успокоются» У него болит голова так сильно, что кажется, вот-вот, и все его мысли, все его страхи и надежды зелёной жижей потекут через нос, и через пару дней его найдут насмерть вмерзшим в лужу собственного отвращения, блевоты и фекалий. «Окей, тогда в воскресенье. Я тебе занесу с утра полисорба, пьянчуга» Падает головой в сугроб и шапка слетает, шерстяным дыханием прея на лбу. Мокро. Холодно. «Лучший!» Они смотрят, смотрят, поднимают брови, кидаются взглядами, и он большой, мерзкий, опухший труп в их бассейне, пялящийся на их гамаки рыбьими глазами, на которые садятся мухи. И все знают, что он сам виноват, сам напросился и спровоцировал, и знают, кто вмазал по скуле первым, и знают, в чьих руках был батин винтажный револьвер, и кто нажал на курок, и кто смотрел Беньи в глаза, когда тот падал в бассейн, и… Беньямин Ович? Да, талантливый мальчик, только сложный. Беньи? А это не тот, что яшкался с… Отсутствие кальция и витамина В2 — единственная его проблема. Это все от недостатка солнца. Любые времена — темные. Любой золотой век — испачканный в ржавчине. Золото не ржавеет, смеются они. Они узнали про Кевина. Что он наделал. Они узнают и про Беньи. Рано или поздно все узнают. Нужно только время. Нужно валить из этого городишка. Из городишка, где разговаривают хоккейными терминами, где ты — либо игрок, и игрок хороший, либо никто. Бойтесь, бойтесь Беньи. Он сам себя боится так, что отводит глаза, проходя мимо витрины. Бойтесь порядочно и тогда он не нападет на вас обиженной собакой, о которую окурки тушил ее прошлый хозяин. Если ударить дворнягу палкой по хребту, она не перегрызет вам из обиды горло. Вон, клюжка у него в руках, так что и палки никакой не понадобится. Только в драку с ним не лезте: загрызет. Подтравливайте издалека, хихикайтесь, переглядывайтесь, будто знаете его секрет, но не лезте слишком близко. Беньи лежит на снегу и дышит. Над головой небо полощет грязные бельевые облака, цепляясь бахромой за протянутые голые руки сосен. Сосны огромные. Высокие. Вечные, кажется. Они с Кевином на спор лезли на ободранные непуганными оленями стволы, усаживались на трещащих ветвях, в десяти? двадцвати? метрах над землей. Смеялись. Фарфорово-белые зубы Кевина в лисьей улыбке. Он хватается содранными о древко клюшки пальцами за ствол и тянется к Беньи, щекотать. Урод! Я же упаду! Приятного полета. Смех разносится по июльскому лесу и вторят ему дрозды, каплями смолы прыгающие с ветки на ветку. Кевин и сам как дрозд: мелкий, лохматый чертенок с перемазанным в грязи лицом, перепрыгивает через тухлый ручей и роняет в него сапог, больше него раза в четыре. Это они у Беньи на заднем дворе нашли, под кустом сирени, который зачах в прошлом году. Кевин, зачем ты это сделал? Зачем ты оказался… этим? Они никогда не встретятся в воскресенье, от Кева не будет пахнуть сорбентами и перегаром, он не закинет руку Беньи на плечо. Потому что Беньи вывернет от омерзения. Он не знает, что случилось с его Кевином в ту ночь, но то, что сейчас огрызается на все нападки — точно не он. Кто-то темный и незнакомый, мерзкий и склизкий, как забытый на месяц презерватив между стеной и кроватью. Беньи переворачивается на живот и опускает лицо в снег. Кожа разгорается, будто он сунулся носом в костер. Снежинки шипят и со шкворчанием тают на лбу и щеках, оставляя россыпь мелких ожогов, ощущающихся аллергической сыпью. Беньи вдавливает лицо глубже, пока снег не забивается в ноздри, не жжёт лёгкие ледяным паром. Вкус металлический, как кровь из разбитой губы после драки на тренировке. Кевин тогда сидел рядом с ним в углу раздевалки, как мама кошка вытирал его лицо своей майкой и хихикал. «Ну ты зверюга». Зверь. Которого нужно держать на цепи. Он отрывает лицо от сугроба. Волосы прилипли к щекам, застыв коркой. Велосипед валяется рядом, колесо всё ещё крутится. Коньки болтаются на багажнике, лезвия блестят в тусклом свете. Деревья внезапно стали намного ветвистее. Он мог бы встать, поехать дальше. Домой. Или в бар. Или в Хэд, разбить губу в том месте, где уже проклевывается язва. Но он не встаёт. Лежит, уткнувшись лбом в колени, и слушает. Сосны скрипят, как ворота катка на заднем дворе дома Эрдалей, где они сутками гоняли шайбы. Ветер несёт запах смолы и гнили — разлагающиеся прошлогодние листья под снегом. Кевин. Ке-е-е-евин. Имя эхом отдаётся в черепе, бьётся о виски, как шайба о борт. Что ты наделал, Кев? Мелкий, лохматый чертёнок с грязным лицом. Они были детьми. Лазили по деревьям, прыгали в ручьи, делили одну клюшку на двоих. Маленький драчливый мальчишка. Упрямый бойкий мальчишка. Да, мальчишки, а не психопаты. Не тот, кто размалывает кости соперников на льду. И не тот, кто насилует девушек на вечеринках в своем доме. А теперь? Теперь Кевин — это то, что он наделал. Шепотки в раздевалке, взгляды в спину. «Твой друг?..» Беньи молчит. В кулаке трепещется серде, пульс доверчиво тычется в пальцы теплой кровью. Сжимает кулак посильнее и засовывает поглубже в карман фирменной клубной куртки. Он молчит, чтобы не сказать то, отчего наизнанку выворачивает. Не знаю такого. Он мог бы убежать. В другой город, где хоккей — не религия, где ты можешь быть никем, а не номером шестнадцать. Где он — Беньямин Ович, семнадцать лет отроду, который любит собак и обходит бары стороной, потому что ему больше не нужно драться. Не за что. Но Бьорнстад привязал к себе, накинул цепь на шею и вбил колышек в центр катка, прямо в нос рычащего медведя. Беньи резко выдыхает и встает, отряхивая заленедевшие колени и зад. Двигаться больно, но легкое обморожение — ничто по сравнению с рядовой тренировкой, взять бы хоть сегодняшнюю. Беньи привык, что у него всегда что-то болит. Профдеформация любых спортсменов или жителей севера. По дорожке, которую пронизывает едва заметная полоса грязи от его колес, весело семенит дворняжка с царь-горы. Плешивая, непонятно какого цвета с черными полосами на боках — ловко замаскировавшиеся под тигра шрамы. Она уверенно подбегает к Беньи и вьется у его ног. — Ты тоже одна, да? — бормочет он. Голос хриплый, будто он отыграл целый матч, покрывая всеми возможными матами противников. Пёс скулит, прижимается к голени, почти валит его на землю. Беньи опускается на колени, отчего те противно ноют, зарывается лицом в жёсткую шерсть. Пахнет снегом, грязью, рыбой, бензином, мочой, жизнью. Не уродством. Не Кевином. Март кусает за щёки. На этот раз просто холодом, а не близким распадом личности. Он встаёт, садится на велосипед. Коньки бряцают сзади, напоминая. Никуда ты не сбежишь. Домой. Завтра тренировка, пока еще лед на озере не тронулся. Номер шестнадцать. Нападающий. Дикий. Психопат. Но сегодня — просто Беньи. Семнадцать лет. С собакой, что идёт рядом по тропинке, не отставая. Снег тает под колёсами, борозда под ним темнеет. Весна где-то там, за лесом. Может, придёт. Может, нет.