Твои-мои Девяностые

И как-то это глупо, очень глупо. Говорят, перед смертью проносится перед глазами вся жизнь. А жизнь утекает сквозь пальцы, с ней что-то непонятное, она вроде бы и есть, но ее не удержать, летит и летит, и разлетается на части. Еще вчера были девяностые, и сегодня девяностые, но какие-то странные. Нам не повлиять на это. Пол такой холодный, но когда согреется, станет противным. И потолок грязный. Никогда нигде не было чистых потолков, а если и были - то так далеко, что не разглядеть. Впрочем, раз их не разглядеть, значит, они может и не были чистыми. Может быть, сейчас она умирает, и жизнь - не жизнь, а ее отблески, проносящиеся в последний путь? Потому и течет, словно мутная болотная жижа, сквозь пальцы, цепляясь рваными склизкими лохмотьями? Какой глупый детский сад, а Фея - самая лучшая ее подруга. Фея - огонь, она - пламя, болотная фея и болотная ведьма, а мы идем делать шашлык из Жирафа. Куда ты, Жираф? Стой! Господи, шапка чертова на глаза сползает. Все-таки образ, не выбиваемся! Поджарим Жирафа, и надо будет пойти на свидание. Этот, как его, кто-то короче обещал принести конфету и божью коровку. И надо попросить у кого-нибудь расческу, потому что все волосы под шапку не заберешь, но не у мамы, потому что мамам о таком знать не обязательно. - Эй, Девяностые, окружай! Мама рассказывала ей про Лихие Девяностые, а она рассказала Фее. Ох и года были... Ну чисто она сама! - Есть, мой капитан! Жираф скрылся. Схватила Фею за руку и прошептала на ухо: "подтяни колготки". В наши годы можно и не позориться! А можно и позориться. Так не слушай меня и погнали! Если напрячься, то можно вспомнить имя мальчика с божьей коровкой, но зачем? Глупый первый класс. - Хоп, хей, ла-ла-лей, рюмку водки мне налей, карты сброшены на стол, пусть педаль упрется в пол... Глуповато-раздраженное лицо директора. - Девочки, идите на урок! - Мы уже на главном уроке, - Девяностые дернула струну гитары и, дернув головой так, что шапка съехала на нос, уставилась на директора. - На уроке жизни, дядь! - Че? - Дядь, хер через плечо! - снова дернула струну, звук ниже. - Меня не дядя звать! - Ну не дядь так не дядь. Тебе же это не помешает... отсюда убежать? - Не должно помешать... - Так беги же, твою мать! Директор скрылся. - Девяностые, дай пять!... Первый класс был давно, кажется, раньше даже девяностых. И Снег, катящий ко всем девчонкам, но никем не принятый и провожавший ее до дома. И она, идущая рядом с ним. Не хочется вставать. Она медленно повернула голову влево. Так не видно окна, но все равно понятно, что за окном темно и непроглядно. И нет настроения - не сделаешь вид, будто светло. А темнота больше не кажется таинственной ночью, где парни, она и Фея в кожанках. Как в девяностые. Глупый пятый класс. Сережки в ушах чуть не касаются плеч. В этом возрасте совы прилетают и приносят письма из Хогвартса, а у нее птица не прилетела, а улетела. Кукуха - название птицы, слышали про такую?! Девяностые были за десять лет до ее рождения, но это были не настоящие девяностые, не ее девяностые. Девяностые - это то, что сейчас, то, что вокруг нее, это Фея и она сама. Она сама - Девяностые. Лихие девяностые, криминальные девяностые, сумасшедшие девяностые, бессердечные девяностые. Покурить тайком от родаков? С радостью! Набухаться? Еще лучше! Одиннадцать лет? Самый подходящий для этого возраст! Парни - некоторые с ней воюют, некоторые смеются, некоторые шарахаются, некоторые подкатывают. С каким-то она даже встречалась. Хах! Моя единственная любовь здесь - только Фея, а я - ее, несмотря на всех этих ваших парней! Хотя Снег неплох, на самом деле. Он разбирается в одной из самых важных вещей в этой жизни - в еде. Воздает ей должное, обращается к ней во многих - почти всех - ситуациях, но не унижает, как некоторые, до позорного звания "закусь". А вообще - значение парня и второй половинки сильно переоценено. Вот еда - это да... Еда - это еда. Еда - это понимаемо. Еда - это уважаемо. Еда - это восхитительно. Ну и бухло, конечно же. А вот сигареты неприятно пахнут. Ну их! Как и парней. Еще есть резиновые мячики-прыгунчики. У Девяностых самая большая их коллекция во всем классе. Глупый шестой класс. Глупый. Но такой прекрасный! Жизнь - как пламя, как отблески пламени, фейрверк, рассыпающийся искрами, танец венгерка, ночь, и солнце - мои и твои лихие Девяностые, Фея, знакомься, это я! Только твоя и моя. Что за вайбы!... Подоконники, уже опасно трещащие под их с Феей весом, закопанные пустые бутылки от бухла - чтобы мама, если выйдет во двор, не спалила, узкие лакированные перила, по которым съехать - уххх!... Летишь, как крыша. У Феи глаза бесконечно красивые, на солнечное затмение похожие, но сама она еще неловкая, хотя кажется - богиня грации, нескладная, с полудетским, полуженственным лицом, так странно смотрящимся. И она сама такая же. Парни, скотины, проходят мимо. Что за дела такие вообще?.. Но Снег готов ее ловить, когда она спрыгивает с забора. Интересно, Снег хочет с ней встречаться? Но Фея однозначно должна быть с Жирафом. Не ну господа, ну это же любовь! Настоящая пацанская любовь, совсем как в лихие девяностые! А за окном - непроглядная тьма. Это и были твои-мои девяностые, наши с тобой девяностые, моя Фея. Наши с тобой - как и я. Твоя и моя. Я, мне иногда кажется, ими и была. Глупый восьмой класс. С Феей разругались. Черт знает что в голову ударило. Надо бросать пить, однозначно. Сначала хотелось до смерти, до искр из глаз, до желания по-пацански, как в лихие девяностые, выхватить нож из кармана кожаной куртки, зарезать чертового Жирафа, который посмел отбирать у нее Фею. А в какой-то момент оставшиеся мозги заклинило, как пробку, и вдруг показалось ей, что она сама безумно в Жирафа влюблена. Хрен знает что. Год так прожила - прошло... Снег предлагает ей встречаться. Она, сама не зная почему, соглашается. К ней все равно, никто, кроме него, не подкатывает. Нет, конечно, ей никто не нужен, когда есть еда. Но все равно иногда до слез обидно. До слез. Фею любят все, даже Жираф, а ее - никто. Снег вот, кажется, любит. Она, впрочем, в ответ тоже никого не любит, кроме Феи, может быть. Почему бы и не встретиться двум одиночествам? А Снег классно ухаживает. Даже потрясающе. Что прекраснее на свете, чем халявная еда и халявный плеер с наушниками? Ну и халявный парень, конечно? Жираф - хороший мальчик. Кажется, простил меня. Интеллигентный. Добрый. Смешной. И любит Фею. Только, понимает спустя год и сейчас Девяностые, все-таки даже он - не так, как Фею люблю я. С Феей они мирятся, и про Жирафа она забывает. Извиняется и забывает. Он простит, Фея простит, Бог простит - не великий грех. А простит ли она сама себя когда-нибудь - неважно. Ей, впрочем, всегда было неважно. Фея простила - этого хватит. На всю оставшуюся жизнь. Я люблю тебя, Фея. Глупый девятый класс. Какой-то кружок, на который она ради интереса ходила три дня. С ней один раз случайно сел какой-то парень из другой школы. Красивый, очень красивый, на год старше ее. Его звали Седрик, а на самом деле - то ли Денис, то ли Алексей... Уже и не вспомнить. Да и не суть важно. Она хотела с ним поцеловаться, и даже каждый раз жевала жвачку перед кружком - на всякий случай. Вдруг поцелуемся. Хотя ведь она не свободна, она встречается со Снегом. Но кого и когда подобное останавливало?... Ни разу и не поцеловалась. Даже имя он ее, наверное, не знал. Подкатила разок - ручку попросила - и все. А спустя три недели и вовсе ушла с кружка - там занятие-то было один раз в неделю. И он, кажется, ушел. Осень и зима, такие бесконечно муторные почему-то. Неожиданно даже. Один день есть - юбилей того дня, когда они с Феей первый раз сели вместе. Сколько лет уже прошло? От девяностых до девяностых. Считай, и нисколько не прошло, а кажется, будто целая жизнь. Оно в шестнадцать лет всегда так. С мамой часто ругалась. Что же, неудивительно. Она только с Феей может не ругаться. И то не всегда. Можно поцеловать Фею, раз не получилось Седрика. Она все равно, кажется, рассталась с Жирафом. Хотя черт его знает. Я все равно тебя люблю. Снег стал учиться музыке. Он и раньше немного. - Сыграй что-нибудь, - Девяностые усмехнулась и протянула ему гитару. - Только давай уж экспромтом, порадуй даму. - Про что ты хочешь? Про еду? - Еду надо не воспевать, а жрать. Любое действие с ней, кроме жранья - оскорбление. Пой про что хочешь. Снег усмехнулся, дернул струну. Склонил набок голову и прислушался, как замирает звук. - Держи тогда песню про девяностые. Он посмотрел ей в глаза и под незатейливый перебор запел довольно приятным голосом: Твои-мои девяностые, Наши с тобой девяностые, А мы с тобой уже взрослые, И расставаться непросто нам, Но справимся - ты поверь, Со стуком захлопнулась дверь В наши с тобой девяностые... Лихие девяностые прошли давно, но для нас они - в седьмом классе, в восьмом классе и, может быть, сейчас. Твои-мои девяностые, наши с тобой девяностые. Сколько они еще продлятся? Может быть, будет понятно потом. Когда дверь захлопнется. Девяностые поняла, что сидит молча и смотрит на гитару в руках Снега. Он продолжал: - Твои-мои девяностые, Наши с тобой девяностые, С тобой мы были подростками, В жизни счастливой и горестной, Давно забытые повести Слепой ободранной совести... Куда-то не в ту степь уехало. Впрочем, сама же попросила - экспромт. Ну а хотя что, красиво звучит. И под гитару кажется, будто конец мира. - Твои-мои девяностые, Наши с тобой девяностые, Остались в прошлом - забудем их попросту, А мы с тобой уже взрослые, Ушли с тобой наши девяностые, Твои-мои девяностые... Надо расстаться, думает она. Пока не прошли твои-мои девяностые. Наши с Феей девяностые. Надо будет ее поцеловать, когда мы с тобой расстанемся. До этого - не решусь. А может быть, они уже и прошли. Настоящие девяностые были за десять лет до ее рождения. Нет их ни сейчас, в темноте за окном, на холодном, пустом полу, нет на грязном потолке, и в душе уже больше нет. Когда были там - казалось, будто есть везде. Потому и были только мои и те, кому я их дарила, то есть твои. Но уже прошли. Она сама их придумала, их не было никогда. Они не начинались, и не заканчивались. Их просто - не было. Глупый десятый класс. Расстались все-таки со Снегом. Кажется, что жизнь как раньше, но что-то ушло. Когда оно ушло? Год назад? Раньше? Черт его знает. Фея считает ее доброй, очень доброй. И даже зная правду, так хочется верить, будто она права. Фея стала красавицей, и сама она, впрочем, недурна. Теперь за Феей в разной степени увивается весь класс. За ней же - нет, но она уже не завидует и не обижается. У нее есть еда, интернет, и Фея. Может быть, она к этим всем окружающим только ее ревнует, Фею. Да и кажется, нет. Любит, безмерно любит, но не ревнует. А жизнь, кажется, полна событий, и крутится, крутится, как стекла калейдоскопа, а звука нет, и ухватить нельзя, рассмотреть, и все летит и летит, и течет и течет мутной жижей, просачивается сквозь пальцы. Но ничего не меняется. Она целует Фею в щеку, и думает, что Фея сделает, если она поцелует ее в губы. Фея любит Жирафа, Жираф страдает фигней. Но не целует. Фея натурал, уж в конце-то концов. И любит Жирафа. Что, если они расстанутся навсегда из-за нее, из-за ее идиотских порывов? Да и она сама... Черт с ней. Она ничего не знает. Ни про других, ни про себя. Как же глупо. Она залипает в ленте видео на несколько часов, в сомнительных сочинительствах других людей, в бесконечно тупые игры, и кажется, будто жизнь, ранее яркая, цветная, фейрверк и венгерка, ее лихие девяностые, покрывается толстым слоем мутного стекла. Фея считает ее доброй. Она смотрит в глаза Снегу. - Знаешь, ведь я совсем тебя не любила. - Знаю. И все. И слой стекла все толще и грязнее, он растворяется и растворяет, грязнит то, что под ним. Оно стекает по пальцам, мутная болотная слизь, и даже почти не режет ни руки, не сердце. Не остановишь, не удержишь, не заметишь. У Феи с Жирафом что-то непонятное. То ли любит, то ли нет. То ли он, то ли она. Фею любят все. Черт его знает... У них с Феей такого нет. Ничего другого, впрочем, тоже. Фея учится на отлично. Фея крутится с Жирафом. Фея красавица, и все мальчики на нее залипают. А она же сидит и ест, и ей почти несколько не грустно. Она не ревнует уже даже Фею - а впрочем, давно, и уж тем более каких-то учащихся с ней в одном классе мимокрокодилов. И даже внимание их, в общем-то, ни к чему. Всегда было ни к чему. Легко быть доброй к тем, на кого тебе наплевать. В дневнике два, два, два. По всем предметам. Раньше как-то выходило не учиться и при этом не вылетать из школы. Теперь же, кажется, нет. Не знает. Ни физику не знает, не математику, ни биологию, ни астрономию, ни прочее. И поздно уже знать, и не узнает. Выйдет два у нее в аттестате по всем предметам. Давно уже лень и учить, и списывать даже лень. Учиться. Жить. Любить. И некого, и лень. Можно жрать, пока не толстеешь, листать ленту и думать. Это уже больше никому не нужно, да и раньше, впрочем, не было. Я только тебя люблю. Знаешь, как я люблю тебя, Фея? Все, что в моей голове осталось от моих выдуманных девяностых - лихих девяностых, девяностых с венгеркой, девяностых с пьянкой, девяностых с кожанками, и кожаная моя куртка - все твое. Все, что в моей чертовой жизни, бессмысленной, пустой и грязной, вызывающей отвращение, когда за окном не позитивное солнце, а такая омерзительно честная темнота - то единственное, из-за чего я еще жива, из-за чего я хожу в школу, из-за чего я бегу под музыку в наушниках, когда-то подаренных мне Снегом - это ты. Это моя любовь к тебе. Знаешь, я из-за тебя с ним рассталась. Я так часто говорила ему, что люблю тебя, что люблю тебя больше, больше всех на свете - что оттолкнула бы его даже если бы он любил меня лишь на микроскопическую долю меньше, чем я тебя. Я люблю тебя безумно, бесконечно, со всей силой ушедших моих девяностых. Мне их не вернуть - мне лень. И я не знаю, как мне тебя любить. Но я люблю тебя. И буду любить вечно. Пройдут года, пройдут десятки лет, и я уже забуду, что когда-то были девяностые, что когда-то я любила их, но я всегда буду помнить, как я люблю тебя. Я идентифицирую себя как пацифиста, несмотря на то, что я мечтала о девяностых, с ножами в карманах кожаных курток, но ради тебя я уничтожу мир. Хочешь? Я готова ради тебя даже встать с пола. Это сложнее гораздо, поверь. Но мне этого не нужно, чтобы любить тебя, как бы жалко это не звучало. Я - Обломов, но все же люблю, пока жива, пока я жива, я люблю тебя, я хочу выбить слова "я люблю тебя" на своей могильной плите, чтобы всю жизнь даже после смерти весь мир знал, как я тебя люблю. Мама говорит, сдохнет под мостом. И пусть. Фея и Жираф поступят в один универ. Будут учиться. Пойдут на работу. Она ничего не знает, и глупо злиться на оценки - они правдивы. Она и не злится, даже на себя. Прошли ее девяностые. Она лежит на полову, и свернутая набок голова кажется безумно тяжелой. За окном - темнота и пустота. И на душе тоже. Есть еще только любовь - а Фея считает это добротой. Mi amore, Фея. Чем отличается любовь дружеская от любви любовной? Только сексуальным влечением? А если еще нет в планах жахича? Во всяком случае в реальных планах? Желание поцеловать? Фею мне хочется поцеловать. Но ведь не только ее. До сих пор помнит Седрика, уже даже настоящее имя, кажется, и не вспомнит. У него были красивые губы. И не у него одного. Что будет дальше? С двойками? С незнанием? С этой жизнью, превратившейся в мутную жижу? Страшно иногда становится, аж жуть. Не знает, лениво гонит от себя мысли, будто палкой отпихивает мусор, покачивающийся по течению медленной грязной реки - пусть проплывает мимо. Никогда не любила планировать. Всегда, впрочем, есть план б, по букве класса - сдохнуть. И никакого универа, никаких ипотек, никаких любовей. Но Феи тоже нет - единственное, что жаль. Но все требует жертв, а у Феи есть Жираф. У тебя же нет никого, так что ничего не поменяется. Пол все еще холодный и с него не хочется вставать, чтобы идти за пистолетом, которого даже нет. Да и смерть пока лишь в планах. Может быть, никогда не вставать и сдохнуть от голода? Не. Не-не-не. Голодная смерть - не то. Не надо нам голодной смерти... Ведь еда - все еще еда. Лучше пистолет. Пуля в спину. Или можно нож. Во время боя, в темном переулке. Как в лихие девяностые, как будто есть они еще в душе, в сердце, и вокруг! Чтобы даже не почувствовать, или уж только обжигающе-горячую вспышку в спине до живота. Хотя можно и боль - боль красива, боль - символ девяностых, боль не чувствуется под стеклом, боль не чувствуется в лохмотьях жижи. Есть боль - значит, разбилось стекло, и жижа превратилась обратно в бушующее пламя. Значит, твое имя - Вита - все еще означает жизнь, а не существование, пусть и за несколько мгновений до смерти. Алая кровь стекает по спине, кожаная куртка не намокает, да и все равно - из огнестрельной раны немного крови вытекает, об этом еще Марк Твен писал. Замереть на девять секунд и упасть на руки Фее, или какому-нибудь парню, вроде Седрика. Чтобы знать, что через еще девять секунд сдохнешь. Взять правой рукой ее лицо, посмотреть в глаза, все еще похожие на солнечное затмение, выдохнуть в губы "люблю", поцеловать, и пусть мир погаснет. Как будто вы действительно целуетесь. Как будто это не закончилось. А ведь в реальности и не начиналось. Ты даже не знаешь, каково это. Как твои-мои девяностые.