Бар

Женя не привык жить. Женя умер однажды и до сих пор не ожил. Он просто день изо дня повторял монотонные действия — дом, работа, дом, вызов, магазин. И снова по-кругу. Он делал все это скорее из инерции, чем от действительного желания — ведь если не сходишь на работу, то не будет зарплаты, а если не сходить в магазин, то еда в холодильнике сама не появится. Он не привык готовить — делал бутерброды или варил гречку с сардельками. Это было быстро и менее энергозатратно, а большего Боков и желать не мог. Он часто курил — этот ритуал был вредным, но отказаться от него — значит отказаться от тех крупиц жизни, которые даёт Бокову табак. Затяжка. Выдох. Затяжка. И снова приходиться возвращаться к серости и монотонности, никак и ничем не разбавляемой, скучной и неинтересной до ужаса. Боков предпочитал не думать вне работы. Будучи следаком, Женя постоянно что-то расследовал, искал, как настоящий пёс, залазил в самые темные места и дыры — а дома отключался. Включал телевизор, может новости, может и КВН — только бы не думать совсем. Не погружаться в глубинные размышления, не вспоминать о ней, не жить. Он предпочитал существовать — пить, курить, пялиться в телик. Так не больно, так не приходится думать о чем-то лишнем или думать в принципе. Незнакомый попытался бы поспорить, знакомый постарался бы вытащить Бокова из этого болота, этой затянувшей грязи, но близкий точно знал, что всё будет бесполезно. Женя уже год в этом состоянии овоща. Целый год, в который он не читал ничего, кроме дел и газет на работе, год, в который он напивался до беспамятства и жил от пятницы до пятницы, год, когда он просто «был». Бокова выгоняют из очередного питейного заведения. Ему тошно. Ему хуёво. Он опирается о потрескавшуюся кирпичную стену, пытается отдышаться, перед глазами двоится, а давление подскочило запредельно высоко. На улице темно — и ему по-началу просто кажется, что сознание играет с ним злую шутку. Женя знал каждый бар, каждую улочку где подавался алкоголь вы их районе — он начинал с простого пива, а в конце вечера мог оказаться у какого-нибудь санитара, который подворовывает медицинский спирт на работе и разводит его с водой, или у простого старика с самогонным аппаратом. Это вошло в привычку. От этого становится легче. От этого образы прошлого больше не преследуют его, они застывают на границе сознательного с подсознательным и больше не мучают. Под чужую болтовню легче, проще, тише, она больше не беспокоит. Боков смотрит тупо, не понимает, не может прочитать слова на табличке. В голове тяжело, к горлу подкатывает тошнота, но интерес сейчас сильнее — он скорым шагом подходит и читаете даже по слогам: — Бар «По-след-ний зво-нок». Бара тут не было еще вчера. Он знал. Он помнил, что вчера тут было пусто. Но сегодня тут есть бар — и Боков открывает тяжелую дверь. Внутри тепло. Внутри хорошо до тех пор, пока под ноги не бросается щенок — он гавкает, лезет к посетителю, хочет понюхать, но Жене от этого плохо. Он и так в собственных ногах путается, а тут еще и собака эта, немного, и Боков точно упадет. Он поднимает глаза, оглядывает заведение — пусто. Абсолютно пусто. Тишина. Никого, кроме назойливого щенка, и бармена. Парниша словно заскучал, потягивая медленно алкоголь из стакана (а так вообще барменам можно?), но лишь завидев клиента — повеселел, улыбнулся и перелез через стойку, желая клиента поприветствовать. Пёс всё так же крутится рядом. Он хочет внимания, но бармен прерывает щенка торопливо: — Шо, сидеть. — и собака успокаивается. — Вы шо, назвали собаку… Шо? — Боков удивляется. До него не сразу доходит смысл имени, но как только доходит — мужчина смеется. Хрипит, но улыбается. А вот бармену не весело. Видимо, этот вопрос парня порядком так достал. — А это не я, — он хмурится и кивает куда-то вверх, точно в потолок. — это они. — Соседи сверху? — Вроде того. — но он тут же веселеет, заходя за стойку. И зачем, спрашивается, перелазил? — Вы, я вижу, уже пьяны. А это значит, что можно переходить к основному блюду. Кто у вас умер? Женя в недоумении. Он не любит, когда старые раны бередят. Он не любит вспоминать. А если и вспоминает, то в кругах близких. Этот бармен не был близким. Он не был даже с ним знаком. Откуда он знает? — Что? — только и ухается выдавить как-то пассивно-агрессивно Бокову. Он дает парню возможность сказать, что он просто ошибся. Что обознался. Чтобы не получить в ебало. — В этот бар просто так не попасть. У нас есть, так сказать, своя изюминка. — и парень, как настоящий шоумен, достает из под стойки обычный кнопочный телефон, словно это чудо света. — С помощью этого телефона можно связаться с умершим человеком, но только на одну минуту. А плата за звонок — раунд в русскую рулетку. — Ты шо, рехнулся, бармен? — Ваня. — Вань, ты шо за хуйню городишь? — Боков пьян и не боится резких слов. Парень не меняет выражения лица — улыбается губами, но глаза словно стеклянные. Всё это такой абсурд: это место, эта собака, этот бармен и этот телефон. Но Бокову не смешно. Женя тупо глядит на парня и ждёт ответа. — Если хотите, то можете сами проверить. Нужны только имя и дата смерти. Женя вспоминает её. Думает о ней. Он ненавидит эти мысли. Он корит себя за их отсутствие, но и их наличие раздражает его не меньше — ему уже от себя тошно становится, от осознания, что она его любила. Его — вечного пьяницу и алкоголика, агрессивного мудака. Находила что-то или сама выдумывала и любила — безоговорочно и чисто. Разговор с мертвым. Одна минута. Слова бармена в голове повторяются и повторяются, Женя просто не может устоять от этой мысли — мысли извиниться, мысли снова поговорить с ней, пусть всего на минуту — но почувствовать себя счастливым. И он соглашается. Диктует имя, называет и дату смерти — ровно год назад. Ваня копошится в книгах, ищет нужную строку с номером, пока где-то подсознательно Боков не может решить — и решиться. Где-то там, где Боков вдруг пугается, словно маленький мальчик, там, где всё нутро просит поскорее уйти — и там, где Боков останется несчастным и дальше. — Время пошло. — и правда, часы сверху начинают идти и Бокову все меньше это кажется похожим на шутку. Всё становится чересчур реальным, чувства обостряются, это тиканье начинает проникать будто в мысли, в самое нутро. — Мань, Манечка, ты меня слышишь? На телефоне начинают высвечиваться комбинации цифр. Одна, вторая, их пять штук. — Да… — переводит по книге бармен, перелистывая страницы. — слышу. — Маня, извини, ты меня прости пожалуйста, я такой идиот, кретин, я не уследил, я не доглядел за тобой, Марусь, я тебя так люблю. — мужчина держит телефонную трубку. Ваня смотрит на гостя. Он совсем другой. Он кажется странно-непривычным, он, кажется, любит так искренне, как не любит ребенок собственную мать. Может, это просто пьяное преувеличение этого пьяного вечера, но в каждом слове читалась какая-то неумеренная грусть и потерянность, он видит такое нечасто. Ваня не привык любить. Он провел в этом баре уже не один десяток лет. Он разучился чувствовать. За годы ты привыкаешь и к смертям, и к крикам, и к истерикам посетителей. Ваня пришел сюда как убийца — пришел в годовщину первой своей жертвы. Пришел поглумиться и поиздеваться над мертвой, но собственное самолюбование сыграло злую шутку. Он испугался смерти. Не захотел стреляться. И предложил сделку — он останется здесь работать. Но сейчас, впервые за те пустые года, в баре проведенные, он чувствует какое-то…. сочувствие? Может, просто жалость? Он привык убивать, он знает, отчего ему должно быть хорошо или плохо, но сейчас, глядя на этого пьяного в хлам гостя, переводя ему слово за словом, он чувствует непонятные эмоции. Он чувствует, что снова чувствует и это пугает. Для него это не норма. С ним такое не случается. — Время вышло! — как-то чересчур радостно объявляет Ваня, слыша конец тиканья. Пришло время платить. Злобин достает из-за стойки пистолет. Ваня любит этот момент. Каждый человек в этот момент проявляет себя по-разному. Кто-то хочет сбежать, но не может. Кто-то смиряется. Кто-то не верит, что все это правда, и умирает из-за пули. Все эти люди — все они теперь должники бара. Все их судьбы и жизни — всё это теперь связано с этим местом. Ваня не знает условий, причин, рамок каждого человека, но человек напротив кажется до ужаса знакомым. Может, не старайся Ваня объяснять все свои эмоции и чувства через логику, он бы понял, что в какой-то мере человек напротив ужасно похож на него самого. Но алкоголь затуманивает сознание, вытаскивает самые потаённые желания и мысли, развязывает язык. — И вы её любили? Ване интересно. Все люди говорят про любовь, все они «любят» — но что в сущности их любовь? Ваня видит, как этот гость дорожил девушкой. Бар никогда не появляется просто так. Он появляется в моменты ужасного отчаяния или глубокой скорби, он пользуется ситуацией, он знает человеческие судьбы все до одной. Мужчина берет пистолет, держит, словно пробует на ощупь последние мгновения жизни. Этот трепет сердца, когда понимаешь, что вздыхаешь, возможно, в последний раз. Боков глядит на бармена. Парень пьян и улыбается. Он задает глупые вопросы. Но Женя не злится. Женя просто смотрит на чужое лицо, такое улыбчивое, смотрит и вытаскивает и себя слово за словом: — Любил, Ваня. И до сих пор люблю. Парень достает бокал, чистый, натирает его и усмехается. — Знаете, вина убивает. Я знавал стольких женщин и мужчин, которые стрелялись тут не от чувства скорби, но от чувства вины, и вам могу предложить только одно. — он поворачивается, ставит бокал на полку и продолжает. — Жить. Если, конечно, выживете. Пёс где-то под ногами жалобно скулит. Он знает, что будет дальше. Он привык уже к периодическим смертям, но вот сам звук выстрела пугает щенка до жути. — Ну ты чего, Шо, иди сюда. — проговаривает Ваня, стараясь заманить собаку за стойку. Пёс запрыгивает на барный стул, но вот к бармену не идёт. Рука Жени сама тянется к мохнатой голове, он взъерошивает шерсть, глядит в стеклянные глаза пса, улыбается… и стреляет. Бум! Громкий звук пугает присутствующих в комнате. Тишина. И мужчина вдруг смеется. Смеется так громко, как не смеялся давно. Все внутри будто перевернулось, он кидает пистолет обратно бармену. Выжил. Он хватает щенка, берет на руки, снова смотрит на испуганную мордочку, потом на бармена, снова на щенка, на бармена. Ваня кивает. Гость выжил. Это не должно радовать — но отчего-то становится спокойнее. Ваня смотрит на человека напротив и видит в карих глазах, в каждом жесте и движении человека напротив тягу к жизни. Дверь хлопает. В баре снова становится тихо. Бармен снова остается один.