−273,15 °C

      У нее был красивый банкай. Когда-то Рукия мечтала достичь этой силы и не надеялась при этом, что получится — не то чтобы она не верила в свои силы, но все равно банкай казался чем-то невероятным. До сих пор казался таким. Соде но Шираюки смеялась в ушах хрустальным смехом, все тело сковывал лед, волосы белели, глаза выцветали, шептала вьюга, танцевали снежинки. Все вокруг замерзало — и Рукия тоже.              Ее уже нельзя было назвать живой.       Все, чего она касалась, замерзало.       Она двигалась, разговаривала, сражалась, но она была мертвой.       Даже когда не использовала Хакка но Тогаме.       Это был красивый банкай, и с его помощью Рукия убила штерн-риттера, и ей следовало гордиться собой, и брат гордился ею, он даже незаметно ей улыбнулся — тогда у Рукии на глазах выступали слезы от радости, а потом… просто пустота.       Она не должна была становиться капитаном. Белый хаори на плечах казался насмешкой, как и шеврон до того. Она не имела на это права — ни на шеврон, ни на хаори, но у нее единственной в Тринадцатом отряде был банкай.       Рукия думала, что отпустила Кайена-доно, когда вонзила лезвие меча в голову Пустому, надевшему его лицо, но оказалось — не отпустила. И Укитаке-тайчо отпустить не могла. Ее окружали призраки — тихий кашель капитана за стеной, смех Кайена с улицы, белые волосы в толпе. Она не убивала Укитаке, но он умер у нее на глазах, пожертвовал собой, чтобы мир двигался дальше, это был его выбор, это было благородно, Рукия постоянно повторяла себе это, но не помогало.       Ничего не помогало.       Она пыталась уйти в работу — после войны было много работы, Сейретей восстанавливался, Рукия, как капитан, была очень занята, но писала отчеты механически. Когда-то, размышляя, она рисовала на полях мордочки кроликов Чаппи или что-то еще, но теперь… это было просто бессмысленно. Глупо. Не для ее звания.       Ей этого не хотелось. Что изменится от идиотской заячьей рожицы?       Даже работать получалось плохо — мысли в голове казались замороженными и цифры в отчете никак не хотели сходиться воедино.       Это бесило — неужели она правда настолько слабая? Разве только она потеряла кого-то? Война с квинси была самой кровавой на ее памяти, но старшие шинигами переживали войны похуже. Кьёраку-теперь-сотайчо потерял учителя и лучшего друга, но все равно улыбался на совещаниях капитанов. Хинамори, у которой дважды рушился мир из-за предательства Айзена, весело болтала с Хицугаей. Даже Кира, который был буквально мертв и функционировал лишь благодаря вмешательству Двенадцатого отряда, не выглядел бледной тенью.       Рукии не хотелось разговаривать ни с кем из них. Даже с Ренджи. Особенно с Ренджи. Его она старательно избегала, не зная, что может ему сказать.       Что в ней еще осталось.

***

      С крыши административного здания Тринадцатого отряда открывался вид на город, постепенно возвращающийся к жизни. Летнее солнце блестело на черепице, рядовые поливали газоны, у стен Десятого отряда цвели деревья хурмы и рядом с ними — дерево персика. Его посадили недавно, оно было еще совсем молодым и тонким, но уже пышно цвело нежно-розовым цветом.       Рукия отвела глаза.       — Я так и знал, что ты здесь! — прозвучал голос за спиной и она вздрогнула — надо было ощутить реяцу сразу… но реяцу ощущалась очень слабо. Неужели Ренджи научился так хорошо ее скрывать?       — Рукия, — он остановился у нее за плечом. — Ты меня избегаешь.       Это был не вопрос. Рукия промолчала.       — Эй, да что такое? — Ренджи наконец тронул ее за плечо и пришлось развернуться.       — Ничего, — бесцветно сказала Рукия.       — Да, я вижу, что ничего, конечно, — он упрямо сжал губы. — Не ври.       — Правда ничего.       — Рукия! — Ренджи повысил голос и она распахнула глаза шире от неожиданности. — Что с тобой? Ты становишься хуже Кучики-тайчо!.. Ах, ну да, — он растерянно потер затылок.       — Я теперь тоже Кучики-тайчо, — хмыкнула Рукия.       — Да… забавно, правда? — Ренджи абсолютно невесело заулыбался. — Вас же можно перепутать. И если позвать на улице, вы оба обернетесь.       — Забавно, — тихо сказала она.              — Да ничерта на самом деле не забавно, — Ренджи сжал кулаки. — От тебя даже сейчас веет холодом, ты ни с кем не разговариваешь, ты… ты вообще что-то ешь? От тебя же одни глаза остались!       Она ела, потому что это было необходимо; первый признак наличия духовной силы — голод, без пищи силы исчезали совсем, но вся еда казалась пресной и Рукия съедала ровно столько, чтобы не падать в обморок. Видимо, этого все равно было недостаточно.       — А еще я видел твои отчеты, — продолжил Ренджи. — На них нет Чаппи!       — Какие могут быть Чаппи на документах? — Рукия вскинула бровь.       — Раньше они были!       — Раньше я была лейтенантом.       — И что, разве это важно, если все равно твои отчеты поступали в Первый? Тебя не волновало мнение Ямамото, а теперь вдруг волнует мнение Кьёраку?       Рукия отвернулась.       — Меня ничего не волнует. У тебя что, так много свободного времени?       — Рукия, — голос Ренджи отчаянно дрогнул. — Ты меня пугаешь. Пожалуйста, поговори со мной. Накричи, что ли… хотя бы.       Зачем ей на него кричать? Он не заслужил ни этого, ни того, чтобы она его игнорировала, но иначе она не могла.       — Неужели Укитаке-тайчо хотел бы этого? — вдруг прилетело ей в спину.              Рукия дернулась.       — Или Кайен-фукутайчо? — продолжил Ренджи. — Думаешь, они бы этого хотели? Чтобы ты вот так… исчезала?       «Никогда не умирай в одиночестве, — говорил ей Кайен-доно. — Твоя душа останется с твоими друзьями…»       — Думаешь, они были бы рады, что ты такая?       — Откуда ты знаешь, что бы они думали? — не выдержала Рукия. — Я знаю, что они бы тоже пытались меня развеселить! И у них тоже бы не получилось! Я просто не могу! Я не хочу рисовать идиотских кроликов, не хочу есть больше необходимого, не хочу вообще ничего делать, даже разговаривать с тобой не хочу! У меня внутри минус двести семьдесят!       — Да кто тебя спрашивает?! — Ренджи снова схватил ее за плечи и встряхнул. — Не хочешь рисовать — черт с ним, не рисуй! Не хочешь есть — я все равно буду тебя кормить, даже если придется заставлять! Не хочешь разговаривать — слушай! Если все так продолжится дальше, ты же просто умрешь!       — Я и так умерла!       — Ты понимаешь, о чем я! Сейчас ты жива, ты не ледышка, ты здесь, ты чертов капитан отряда, и что? У тебя под началом двести душ! Укитаке пожертвовал собой ради трех миров, а ты просто угаснешь? Даже не в бою?       Рукия неверяще смотрела на него.       — Ренджи…       — Ну давай, вспомни, что ты имеешь право посадить меня на гауптвахту за то, что я с тобой так разговариваю! — почти с надеждой предложил он. — Или… или за это!       Резко наклонившись, Ренджи прижался губами к ее губам, и лед в душе будто треснул. Рукия оцепенела, широко распахнув глаза — не ответила, просто стояла, не шевелясь. Это было… странно. Горячо — для нее еще горячее, ей всегда было холодно. Приятно… наверное. Почти больно, но иначе она бы не чувствовала.       Прервав поцелуй, Ренджи прижался лбом к ее лбу.       — Ну, Кучики-тайчо, врежешь мне или отправишь подметать плац?       Он все еще спасал ее. До сих пор. Рукия сморгнула набежавшие на глаза слезы.       — Я… я не могу. В соответствии с регламентом, дисциплинарное взыскание в отношении лейтенанта другого отряда может наложить только его прямой командир. Ты правда хочешь на ковер к нии-сама?       — Прямо сейчас пойду сдаваться, — пообещал Ренджи. — Он прикажет меня казнить и ты пожалеешь.       — За это не казнят, — на ее губах отразилась тень улыбки.       — Ну как сказать, думаю, Кучики-тайчо-старший отнесся бы к этому очень серьезно. Он не переносит посягательств на свою гордость. Может даже активировать Сенбонзакуру… или, — Ренджи сделал вид, что задумался, — заставить переписывать все архивные отчеты Шестого отряда каллиграфическим почерком.       — Какой ужас, — хмыкнула Рукия.       — Еще какой. Я нарисую везде кроликов Чаппи.       Рукия представила лицо Бьякуи, который смотрит на архивные отчеты с кроликами, и впервые за долгое время тихо хихикнула.       — И в его ежедневнике, — воодушевился Ренджи. — И на официальных приказах. Представляешь, он проводит построение, а у него в руках свиток, и прямо под печатью — кролик?       Смешок слетел с ее губ сам собой — и превратился во всхлип. Забыв обо всем, Рукия спрятала лицо у Ренджи на груди и разрыдалась, оплакивая и Кайена, и Укитаке, и всех погибших, и то, что чуть не погибла сама и чуть не потеряла его, все-все-все сразу. Ренджи молча гладил ее по спине.       Минус двести семьдесят три в душе поднялся до минус ста восьмидесяти.       Как говорил Бьякуя, таять следует медленно.