Я предал волью Божью

Воздух в кафедральном соборе был густым от ладана и тишины, прерываемой лишь мерным эхом шагов каноников. Кардинал Решилье стоял на коленях в своей частной молитвенной комнате, но его взгляд, устремленный на распятие, был пуст. Внутри него бушевала буря, сравнимая с адским пламенем. За каждой святой строкой, которую он пытался произнести, вставал другой образ — не лик Девы Марии, а лицо с нежно розовыми волосами, умными, горящими зеленой глазами и улыбкой, которая обжигала сильнее любого костра. Шули... Новенштайн Она была его личным искушением. Воплощенным грехом, прикрывшимся маской благородной вдовы и заботливой матери. Он видел, как она ловко управляется с каждым камнем н ее пути, что подсовывал ей Ватикан, как ее ум и воля подчиняют себе амбициозных аристократов. Она была как изощренный дьявол, принявший облик ангела-хранителя, и одним лишь взглядом способная заставить его, кардинала, забыть о долге и вере. Предать веру? Это значило уничтожить основу своей жизни. Бог был его спасителем, но как служить Богу, когда каждая молитва превращается в еретическое желание? --- А Шули в это время находилась в солнечных покоях особняка Новенштайн, наблюдая, как Джереми и Элиас с азартом играют в шахматы, Леон наблюдал за их мыслительным боем, а маленькая Рейчел старательно выводила буквы в своей тетради. Она улыбалась, поправляя прядь волос Рейчел, но порой ее улыбка замирала, а взгляд становился отсутствующим. Она ловила себя на мысли о нем. О Кардинале Решилье. Почему же этот холодный, как лед, человек смотрел на нее таким пронизывающим, тяжелым взглядом? Вначале она чувствовала лишь неприязнь и опасность. Он был частью того мира, что стремился отнять у ее детей наследство, мира интриг и лицемерия. Но со временем она начала замечать нюансы. Как в его ледяных глазах вспыхивала искра одобрения, когда она ловко парировала удар на светском рауте. Как его длинные пальцы сжимали ручку кресла, когда кто-то позволял себе неуважительный тон в ее адрес. Эта сдержанная, почти невидимая борьба, которую она одна, казалось, замечала, почему-то вызывала в ее душе не понимание, а странную, тревожную симпатию. «Нелепость, — мысленно отчитывала себя Шули, встряхивая головой. — Он — кардинал, правая рука Империи в делах веры. А я — вдова, вынужденная бороться за место своей семьи. Его интерес ко мне — лишь политика». Она брала со стола чашку чая, пытаясь согреть внезапно похолодевшие пальцы и заглушить непонятное щемящее чувство под грудью. --- Спустя несколько недель, когда сумерки уже окутывали сады особняка, к парадному подъехала карета с гербом Ватикана Решилье. Его визит был формальным — обсуждение благотворительного фонда для сирот, который курировала церковь. Но, поднимаясь по мраморной лестнице, Решилье чувствовал, как сердце бьется с бешеной силой, словно он шел не на деловую встречу, а на тайное свидание. Их оставили одних в кабинете покойного маркиза. Комната, наполненная темным деревом и запахом старой бумаги, была молчаливым свидетелем их одинокой битвы. «Вы считаете, что воля Божья может изменить предначертанное? Сломить человеческую природу?» — неожиданно спросил он, отложив в сторону пергамент с отчетом. Шули, удивленная резкой сменой темы, отложила перо. «Я считаю, что Бог дает нам испытания, чтобы мы проявили свою природу, а не сломили ее. Чувства… даже самые темные и сложные… они тоже часть Его замысла. Отрицать их — все равно что отрицать саму жизнь, которую Он даровал». Она говорила о вере, но ее слова звучали для него как и оправдание, и приговор. Решилье слушал, завороженный. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержавшись на губах. Таких выразительных, таких живых, произносящих слова, которые разрывали оковы его души. Шули замолчала, почувствовав его тяжелый взгляд. Она смотрела уже не в его пронзительные вороньего цвета, глаза, а на его губы — тонкие, строгие, красиво очерченные.В кабинете повисло напряженное молчание, густое, как смола, и сладкое, как запретный плод. И он пал. Решилье медленно приблизился, давая ей время отступить, оттолкнуть его. Но Шули замерла, парализованная странным ожиданием. Его губы коснулись ее с неожиданной нежностью, в которой читалась вся накопленная годами тоска. И вместо того чтобы отпрянуть, ее тело ответило само. Ее губы мягко приоткрылись в ответ. Этот едва заметный отклик стал сигналом, снесшим все плотины его самообладания. Стоило ему почувствовать ее ответ, как сдержанность превратилась в всепоглощающую страсть. Он резко прижал ее к резной деревянной панели стены, и его поцелуй стал глубже, жарче, отчаяннее. Он отпустил ее губы, чтобы запечатлеть пылкие поцелуи на ее шее, в уголке ее губ, дыша ее ароматом — дорогими духами, чернилами и чем-то неуловимо родным, что было сутью самой Шули. Он желал не только ее тела. Он жаждал ее острого ума, ее несгибаемой воли, ее смеха и ее слез. Разум помутнел в огне желания. Его рука скользнула по ее талии, прижимая ее еще ближе, и он уже собирался подхватить ее на руки, чтобы положить на массивный диван, забыв о Боге, долге и всех условностях этого мира. Но в этот миг из коридора донеслись громкие, звонкие голоса и топот быстрых ног. — Мама! Мама, ты здесь? Джереми нечестно играет! Голоса близнецов прозвучали как обухом по голове. Решилье замер, резко оторвавшись от нее. Его глаза, полные тьмы, стыда и неутоленной жажды, встретились с ее широко раскрытыми глазами, в которых читался шок, осознание и вспыхнувший румянец на щеках. Он отшатнулся, будто коснулся раскаленного железа. Воздух снова заполнил его легкие, неся не сладость грехопадения, а ледяное дыхание реальности. Ни слова не сказав, он посмотрел на нее последним мучительным взглядом, полным отчаяния и предостережения, и, резко развернувшись, вышел из кабинета. Он оставил Шули одну у стены, с губами, еще горевшими от его поцелуев, с телом, дрожащим от пережитого накала, и с сердцем, в котором хаос новых, пугающих чувств вступал в яростную битву с голосом рассудка.