Голубая фея

Элли больше никогда не вернётся.

Никогда не вернётся.

Никогда.

Он знал это лучше умного Страшилы. Он решился признать это быстрее, чем смелый Лев. Он знал. Но он не так уж готов был это принять. Конечно, сделать ничего было нельзя. Она не была бы счастлива остаться здесь навечно. Она не осталась бы и вернулась домой любой ценой, как и в первый раз. Но отпустить навсегда — очень-очень трудно. Иногда хотелось взять топор и им высечь прямо на сердце, что она не придёт. Но нет-нет, сердце одно, а Гудвин не вернётся тем более, и нового не даст. Нельзя. Нельзя. Нельзя. И он строил дороги, превращая грусть в пользу для страны. Время медленно правило все изнутри. Казалось, он скоро излечится. Останется лишь тёплая смутная печаль, без которой невозможна память о прошлом. Да, казалось. Пока не пришла Энни. Как она была похожа. Какая она была другая. И как безжалостно она показала маленькую, страшную правду: время не стоит на месте. Оно не останавливается никогда. Элли уже взрослая. Элли уже работает учителем, как того и хотела. Замечательно, но страшно. Время будет идти и дальше. И однажды принесёт с собой новость ещё худшую: не просто по доброй воле, не по воле волшебства, но просто по воле Времени Элли не сможет вернуться. И когда… Когда вместе с инопланетянами Энни покинула их в последний раз, со стыдом он понимал, что даже почти рад. Она не вернётся, она не принесёт вестей. Он упросил мигунов не напоминать ему больше о времени, не говорить «прошло столько лет». Он все реже бывал у друзей. У Страшиллы тоже — не хотел делить с ним тяжёлую мысль. При всём своём уме, вряд ли он вынесет. И Дровосек молчал. Он мостил дороги. Все реже и все меньше веселили его праздники, все меньше ему хотелось спорить с тем, что мозги лучше сердца, все меньше… … силы было в руках. Иногда он замирал, чувствуя себя совсем заржавевшим. Но никакой ржавчины не было. Не было дождя. Не было даже слез. Он не думал. Хотя бы старался не думать. Может быть, он делал так зря. Может быть, стоило обсудить, если не со Страшиллой, то с волшебницами — уж они, в своих познаниях, может быть, нашли бы лекарство. Но подумал он об этом поздно. Слишком поздно, когда понял, что совсем не может поднять топора. Или молота. Или руки. Странная, невидимая ржавчина поймала его целиком. Ни туда, ни сюда, никуда. Не мог он даже позвать на помощь: рот не открывался и голос не звучал. Его, конечно, нашли. Мигуны, которых, к своему удивлению, он не помнил по именам. Не помнил их лиц. Они были… Совсем не теми, к кому он привык. Совсем не теми, кого он освобождал. И все же, они отвезли его во дворец. Сделали то, что всегда делалось, если дождь заставал его в поле. Вычистили, пересобрали. Не помогло. Стало даже хуже. Тяжелее. Стыднее от того, что он никого не мог узнает и от того, особенно, что все их усилия были впустую, а он даже не предупредил их. Они переживали. Кружили. Советовались. Наконец, послали птиц к Изумрудному Острову. Ответ был скорым: везите. Дорога была скорой, ещё скорее, чем прежде: с каждым годом способы перемещения по Волшебной стране становились все лучше и лучше. Дороги были надёжны, удобны и коротки. Тем хуже. Показаться Страшиле было ещё тяжелее. Никто и не спрашивал. Тоскливо и противно, вот как это было. А Страшила обходил его со всех сторон, и рассматривал, и искал, где и что не так. Конечно, он не находил. Дровосеку не хотелось, чтобы друг что-то понял. Нельзя выводить из строя двух правителей сразу. Когда же Страшила сумел поймать его взгляд, слезы стыда покатились вниз сами. А голос все равно не возвратился и ни одного движения совершить Дровосек не мог. Конечно, мигуны, что привезли его, поспешили стереть слезы с его лица и смазать все, чего коснулась влага… Страшила улыбнулся. — Это хорошо. Значит, ты жив, друг мой, просто сильно чем-то расстроен. Если бы все было так просто. Если бы он грустил, был расстроен, горевал — он бы мог плакать, плакать и плакать, и ничто не мешало бы. Не было бы так странно. Не было бы так… Пусто. Слезы больше не текли. Мигуны, советники Страшилы, сам Страшила пытались, но не могли найти ответа, что могло расстроить Дровосека. Сам же он мог только слушать, но не хотел и того. Постепенно он будто бы утекал, проваливался глубоко, глубже, чем простираются шахты рудокопов, и куда темнее. Если бы здесь оказалась Элли, как бы он оправдался перед ней за такое состояние? Ему стало бы ещё тяжелее, совсем тяжело, и он не смел бы ей показаться, если бы мог шевелиться. Вновь прислушаться к разговору его вынудили. Он увидел, что в зале Изумрудного Острова важно сидит Виллина и читает в своей огромной тяжёлой книге: — Дерево, деревня, дети… Депрессия. Вот оно. Так и сама не поспеваю за своей книгой, новое слово выдумали — раньше то была хандра, меланхолия… — Уважаемая Виллина, каждое слово, имеет свои тонкости значения — я узнал это, изучая словари. Но что с ней делать, этой дре… Дипе… Диспе… Эх, словарями хвалюсь, а некоторые слова так вслух и не перевариваю… Виллина снова обратилась к волшебной книге. — Пускай император Дровосек отправляется в путешествие вместе со своим другом, и побывает повсюду, а в конце возвратится туда, откуда отправился, и остаётся там, покуда совсем не излечится. — Однако, недавно он отправился из Фиолетовой страны. А если поедет сейчас, то, получается, отправится с Изумрудного Острова. Так куда же ему возвращаться? Виллина закрыла книгу, подула на страницы и убрала крошечную книжицу в карман мантии. — Думаешь ты, Страшила Мудрый, что книга сказала больше, когда Элли спрашивала, что ей делать? Трое существ могли быть любыми. Кем угодно. Где остаться, то вы поймёте только сами — я бессильна вам помочь. Был ли кто-то в силах помочь? Дровосек не был уверен. Но Страшила — другое дело. К тому же, покинуть дворец, должно быть, ему хотелось и просто так. Волшебная страна чудесна и красива, но правитель есть правитель, он почти прикован. — Вображаю, каково было Гудвину, каким бы великим и ужасным он ни был: ни шагу из города не мог ступить! Они отправились вдвоём, не считая дуболома, который катил особенную, стоячую, будто кукольную коробку на колесах, в которой стоял Дровосек. Воспоминания ждали их на каждом шагу, простирали руки, пробирались в грудь. Иногда от них было ещё тяжелее. Но иногда… К Дровосеку возвращался голос. Говорил он мало, но и то радовало Страшилу как-то слишком сильно. Как ни странно, он долго не задавал вопросов. И лишь тогда, когда попали они в Голубую страну, когда заняли старую хижину Дровосека, спросил: — Что же, все-таки, с тобой случилось, мой друг? Диагноз и лечение — это хорошо, но причина важна не меньше. Дровосек хотел бы не знать ответа. Если бы позволил себе, он бы знал его с первого дня. Сердце — прекрасный и жестокий подарок. От него ничего нельзя скрыть, можно лишь обмануть себя. — Я устал, Страшила. Даже металлическое моё тело старше твоего. Я пытался отдыхать, и в труде, и в веселье, и в прогулках, и в чтении, и в беседах с тобой, но с каждым годом это лишь копилось. Страшила посмотрел ему в глаза. Строго. — Ты думаешь, что даже с самыми умными мозгами, стоит оставаться дурачком? Нет, друг мой. Ты думаешь… Ты думаешь, что наша Элли умерла? Как жаль, что он догадался. Но сил на возражение не нашлось. — Нет, я не думаю так. Я знаю это, потому что чувствую. Страшила грустно свёл брови и помолчал. — Мне было трудно понять, почему некоторые придворные совсем пропадают, а потом приходят на их место другие. Мне трудно понимать, что люди умирают насовсем, Дровосек. — Я ведь тоже был человеком… — Но другие приходят. Им все ещё нужны хорошие, честные правители. Без них жёлтая дорога снова зарастет, никто не построит новую школу и не спасёт от других напастий. — Ты прав. Но от твоих слов мне ещё хуже. Они помолчали. Страшила вышел наружу, в лес. Было жаль, что теперь он все знает. Было жаль. А ещё казалось, вот оно место, где все началось. Где нужно остаться. Может быть, навсегда. Ведь такая ему и была дана судьба, пока Элли не пришла и не спасла его. Может быть, изнутри тоже. Может быть… — Эгегегегейго! Голубым сиянием залило окна. Дровосек решил бы, что Страшила сошёл с ума, если бы только вдруг не почувствовал, что свободен. Что может двигаться. Почему же?.. Он вышел из хижины. В голубом сиянии, растерянная, удивленная стояла Элли. Это она сияла. Она была сразу маленькая, взрослая и старая, но не так страшно, как все ждали от Гудвина: во всем этом сразу была особенная красота. Она улыбалась. — Ой… Он подбежал к ней, а Страшила от неё и не отходил. — Как же так, как же, Элли?! — Я не знаю… Я уже совсем ничего не слышала, ничего не видела, да и не чувствовала. И вдруг ласковый голос спросил, хочу ли я туда, где меня очень ждут. И я сказала: «Да». И вот… — она совсем виновато улыбнулась, осмотрела себя, свои белые и голубые одежды, и закончила: — Только кажется, я теперь правда фея.