Хочу стать твоим разочарованием

— Увидимся завтра, Дазай-кун. Это был даже не вопрос, но Осаму всё равно ответил. — Разумеется, Фёдор. Мило улыбнулся, закрывая входную дверь своей квартиры. Что-то внутри накатывало, рвалось наружу, органы сворачивались от нетерпения. Чёрные, скользкие пальцы царапали между рёбер, застревали в горле, давили на корень языка… Дадзай склонился над раковиной, сплёвывая кислую слюну. Глаза бешено метались по тесной ванной. Взгляд как назло ни за что не цеплялся. Поблескивающие в свете жёлтой лампы губы приоткрылись в немом стоне, когда Осаму нащупал на дне выдвижного ящика небольшую фетровую коробочку. Он открыл, удовлетворённо хмыкнув.

«Не нашёл».

Тонкое, словно бумага, лезвие удобно легло меж пальцев. Этот способ определённо был его фаворитом — Осаму нравилось наблюдать, как эпителий слой за слоем расступается, как секунду спустя кровь заполняет образовавшийся порез, как она медленно (или не очень) вытекает. Никакой боли, только эстетическое удовольствие. Хотя, конечно, специально сдирать корочки и заливать раны чистым спиртом тоже было приятно, но по-другому. Были ещё другие способы — например, ожоги. Не только от сигарет, хотя во время воздержания (которое никогда не длилось долго) Осаму начинал больше курить. Также ему нравилось стоять под кипятком в душе, чтобы почти терять сознание от пара в ванной, или подолгу держать пальцы на рабочем чайнике. Или, к примеру, одеваться совсем легко, застуживая организм на ледяном приморском ветру. Это заставляло чувствовать себя живым. Осаму, кто бы что ни говорил, уже давно не пытается себя убить. С появлением в его жизни этого человека что-то поменялось… Появилась почти осязаемая цель — узнать его полностью, залезть в чужую голову, понять. Мир вокруг стал намного интересней, чем раньше, пускай Дадзай до сих пор отказывался связывать это с Фёдором. Однако, как бы он ни был счастлив сейчас, вредные привычки остались, а у Осаму всё ещё слишком мало воли, чтобы от них избавиться. Мужчина обработал лезвие найденной перекисью водорода и сжал металлическую поверхность как надо, большим и указательным пальцами. Любимая игрушка слегка подрагивала от предвкушения её хозяина. Дадзаю хотелось резануть посильнее, как раньше, чтобы кровь не останавливалась больше получаса, чтобы уродливый, вздутый шрам (Осаму никогда должным образом не заботился о порезах, чтобы этого избежать) оставался красным ещё долго, чтобы доказать себе, что всё ещё может, но…

Не может.

Фёдор Достоевский заключил с ним нечто вроде «пари». Они не говорили об этом, но русский не раз меланхолично гладил холодными пальцами его многочисленные шрамы и говорил что-то вроде: «мне не нравится, когда люди занимаются этим. Разве другие способы саморазрушения менее увлекательны?», или «человек — величайшее творение Господа. Почему многие люди не хранят своё единственное тело в порядке?». Большинство его фраз были монологичными. Он никогда не пытался выстроить или поддержать полноценный диалог. Или так было только с ним, с неполноценным Дадзаем Осаму? Хотя иногда с Фёдором было приятно поболтать. Ему было чуждо человеческое, однако он с интересом погружался в слушание различных историй самого Осаму. Редко Фёдор мог даже улыбнуться или мрачно посмеяться, но черту близости они никогда не переступали. Так почему Дадзай парализован? Он не может двинуть рукой, чтобы прорезать сильнее, не может унять лихорадочную дрожь. Он ведь не давал никаких обещаний, не клялся и не присягал на верность. Почему он не может нарушить целостность собственной кожи сейчас? Кровь всё-таки заструилась по руке и бедру, однако то были не слишком глубокие, короткие порезы, боль от которых никак не спасала от боли душевной. Закружилась голова. — Какого чёрта ты и здесь тоже, Фёдор? Осаму в ярости откинул невесомое лезвие в раковину. Открыл воду. Стоило лишь на секунду закрыть глаза, как по старым и новым шрамам заскользили ледяные пальцы. Вода проникала в неглубокие ранки, смешивалась с кровью и ужасно болезненно раздирала где-то под кожей. Или это всё кажется? Чувство вины и стыда никак не удавалось заглушить уже более глубокими и длинными полосами. Всё становилось только хуже, Дадзай чувствовал себя где угодно, но не здесь. Рука двигалась на автомате, лезвие становилось всё более остервенелым и наглым, пока коже оставалось послушно расступаться под его давлением. Осаму потерял контроль.

Он совершил ошибку!

Фёдор ничего не сказал, когда утром увидел его перемотанные свежими бинтами руки и ноги. Лицо оставалось немного хмурым и равнодушным, как и всегда, но тишина — вот настоящее наказание для Дадзая. Достоевский за всё время ни проронил ни слова. Конечно, он был не самым разговорчивым и его всегда было тяжело прочитать, но сейчас Осаму не требовалось даже смотреть на него — он знал, что мужчина злится. Хотя сложно было сказать, то была злость или разочарование. Дадзай пытался сгладить обстановку, честно. Отшутиться, при этом стыдливо отводя взгляд и принимая положение под вязаным пледом в кресле. Однако атмосфера в маленькой квартире была испорчена ещё до прихода Фёдора. Почему терять чужое доверие и принимать разочарование так мерзко и неприятно? Разве Дадзая когда-либо это волновало? Касательно других людей — определённо нет. Но Фёдор.. был другим. Осаму просто не имел права распоряжаться своим телом так безрассудно. — Я надеюсь, ты пришёл к правильному умозаключению, Дадзай-кун. Тело покрылось дрожью от хрипловатого голоса, обращённого к нему. Лёгкий иностранный акцент, английский. Фёдор предпочитал именно его, когда начинал серьёзные темы. На японском было проще ошибиться и выразиться не так красочно, как хотелось. — Да, думаю, что так, мой друг. Хотелось добавить к обращению «милый» или «дорогой», но Осаму сдержал порыв. Нельзя было нарушать мнимые «границы», о которых никто никогда не говорил. — Если быть честными, я надеялся, что ты не станешь меня разочаровывать. Хотя, с другой стороны, кто мы друг другу, чтобы предъявлять такие требования, верно? Достоевский издал смешок и замолчал, прикрыв рот рукой и глядя своими тёмными глазами прямо на него. Осаму поёжился, но быстро натянул лёгкую улыбку. — Ты хочешь что-то предложить мне, Фёдор? Дадзай прищурился и сбросил плед, быстро оказавшись над мужчиной. Достоевский продолжал молча смотреть на него. Отражённая улыбка не спадала с лица. — Скорее поинтересоваться, хочешь ли ты стать моим разочарованием? Глаза Дадзая заблестели, как тогда, когда он нащупал лезвие в ящике. За грудиной закололо. Свежие раны защипало от сдавленных на них ледяных пальцев. Фёдор сейчас был больше похож на дьявола, чем на человека. И Осаму понял, что падает. Даже если это была сделка на его гнилую душу, он был согласен. Что угодно, лишь бы продолжать видеть эти глаза. Лишь бы не чувствовать пожирающее изнутри одиночество снова. Сделать шаг… — Хочу! Жгучий поцелуй в губы со стороны Фёдора последовал незамедлительно. Он притянул его к себе, сильно сжав пальцы в волнистых волосах, и не отпускал, даруя долгожданное тепло. Осаму с удивлением заметил собственные намокшие глаза — неужели он так слаб? Неужели именно этого ему не хватало все эти годы? Дадзай поддался. Чужие руки всё ещё были холодными, но теперь они как-то приятно приводили в чувства взмокшее тело, лезли под бинты на спине, оттягивали ткань домашней футболки, пока Осаму пытался не выключиться от нахлынувших чувств. Фёдор всё-таки отстранился, коснулся его горячей щеки, заправил каштановую прядь за ухо… — Признаться, я рад, что ты ответил именно так, Осаму. Хотя иного я не мог от тебя ожидать. И так легко улыбнулся, обнажив зубы, и Дадзай понял, что падение только начинается. Он больше не может позволить себе навредить своему телу. Теперь всё во власти лишь одного человека.