Личная борьба Тёрнера

«Возможно, через сто лет появится великий человек, который даст им спасение. Он возьмёт меня за образец, воспользуется моими идеями и пойдёт по назначенному мною пути.» Вот только выбившись с пути, по которому принято было перемещать ожидавшие массы, и двинувшись по указанному ранее направлению, того не ожидало ничего выдающегося, кроме исключительной привилегии ощущать себя на всём этом пути взбирающимся в гору, пока все остальные же топчутся на месте и оттого страдают не меньше него, при этом за просто так... Ему же всяко легче сносить те пакостные мудачества, что регулярно подбрасывает система примитивному обывателю (дабы держать его в тонусе, а соответственно и готовым к исполнению приказов), ибо сталкиваться с ними банально не приходится! Его пилотаж круче той горы, по которой он ранее карабкался с другими, менее удачливыми прозревшими. Он над ними, он полноценен и посему абсолютно заслуженно присуждает себе же фахрерский напашник, коим впоследствии распихает покусившихся на его величие членососов! ...В голове у него всё обставлено лучше, чем в собственной квартире, как и полагается всякому другому уберменшу. А чего же, собственно говоря, не похвастать своим внутренним убранством? Может, кто-то, воодушевлённый свершениями нашего героя, после всё пересоберёт и воздаст по средствам этого оду жертвенной его фигуре? Может, это подтолкнёт кого-то также сойти с протоптанной стадом тропы, невзирая ни на что, кроме его измышлений? Думается, что от этого может быть прок, во всяком случае, так будет кому-то казаться, что вполне удовлетворит хомо нынешнего повыша, как-никак само восприятие превыше всего, поэтому, будьте уверены, последующие строки найдут столь желанный отклик, а вместе с тем и место быть. Офиговательно удобно выходит, правда? Начало было положено на Восточном побережье дрянного американского континента, в одном из тех гнилых местечек, куда иудейский идол заглядывал разве что движимый желанием поглазеть на ту дикость, что выродилась без патронажа с его стороны. Место это было и вправду злачное, спору нет, будь это не так, к каждому из его уроженцев не приставало бы то фантомное зловоние, которое можно было уловить, разве что лобызаясь с протухшими трупацкими губёхами, но именно это место взрастило нашего с Вами героя, потому Вам остаётся лишь свыкнуться с разящим от этого места духом разложения человеческой плоти. Подчёркиваю, это место не породило нашего удальца, он был поневоле к нему привязан, только и всего, вот почему от него исходил совершенно иной, чуждый трупоедскому нутру этого местечка, смрад, вот почему он не был им зомбирован, вот почему он с самого своего малолетства имел понятие о том, кто чужой, а кто свой. Это звучало даже романтично, если смотреть на это под определённым градусом, тем не менее, наш шельмец не был с этим достаточно поверхностным суждением солидарен. Ведь тогда идея о пребывании в перманентной борьбе с враждебно настроенной по отношению к нему действительности, прямо скажем, пиздецки сильно страшила, что, впрочем, не мудрено, тогда он даже опериться толком не успел, а его уже подталкивают к отвесному склону с расчётом на то, что у него выйдет продемонстрировать свой в будущем хвалённый пилотаж. Как тут не струснуть нашему пока ещё не состоявшемуся герою? Он бы и рад поддаться страху и схорониться где-то в земле, нарочито тем самым подчёркивая свою готовность сдаться, да вот только слеплен был наш щегол из совершенно другого материала. Не из жидковатого, точно нет. Потому-то он и прозван героем. Гордо и достойно тому предстояло прожить свой век. У него было много заметных достоинств, однако, с генеалогической точки зрения, не всё было в порядке. Признаться честно, своих мерзотных родаков он бы устыдился упоминать лишний раз. Мать его причисляла себя к касте развращенного шавья, aka хиппи. Поистине удивительное создание было! Впоследствии, наш герой не раз дивился, насколько сильно эта сухожопая шкура была когда-то впечатлена тугомотными разглагольствованиями о важности каждого жалкого человечка для всего уёбского социума (ну и, конечно же, доступностью ранее казавшихся ей такими далёкими непотребств), что пронесла вычлененные по их окончанию постулаты у себя в черепной коробке через всю свою жизнь! С папашей же его вышел пренеприятнейший конфуз, потому и отношение к нему долгое время оставалось весьма-таки неоднозначным... Этот говнистый мудазвон поначалу казался нашему тогда ещё не в меру впечатлительному юнцу убежденнейшим борцом с той самой несправедливостью, что отчасти исходила и от его развязной мамаши, а значит, он мог бы закрыть глаза на степень того пренебрежения, с которым старина Зиг отмахнулся от своего восторженного отпрыска. Для того чтобы таковое мнение у него сложилось, хватило одного лишь показательного случая, свидетелем коего поневоле он однажды стал. Произошёл этот самый случай в тот момент, когда брак Ублюдка Зигги с Мэри Малафьёй трещал по швам из-за проскочивших между ними каких-то несущественейших разногласий вроде блядства, разврата и наркотиков, с недавних пор однозначно являвшихся неотъемлемой частью её жизни и не оставивших в ней места для отца с сыном. Тогда папаня позволил себе наконец поднять голову и оглядеться вокруг (Вы уж извините, дряхлый кабель был больше озабочен отсутствием былого жара при сношениях с наиболее ведомой и оттого доступной части тогдашней ребятни, нежели чем навязанными ему когда-то сучьими обязательствами, будьте добры войти в положение), чтобы оценить тот упадок, к которому пришла его совместная житуха с хиппарьской потаскушкой, неудобно залетевшей конкретно от него, а не от кого-либо ещё из своих бесчисленных трахарей, после чего пришёл к закономерному выводу, что его самого сейчас имеют, причём по полной программе и с его молчаливого согласия. По итогу, тот рассудил, что с этим всё же пора бы что-то сделать. Немудрено, что всё это окончилось страшной конфронтацией — нашла коса на камень. В тот вечер наш герой застал своего папочку не в себе, и именно тогда от него послышались те самые, судьбоносные слова, врезавшиеся в неокрепшее сознание нашего героя и оставшиеся там на долгие годы. Что же это были за слова? Это были отборнейшие ругательства, приправленные громкими обвинениями в убогости на генетическом уровне и связями с... «Oжидeвшим сообществом сганых педегастов»! Ох, как же эти слова прозвучали страстно! Этот пыл, этот жар... Он был им глубоко впечатлён, причём даже не понимая, что стоит за этими чарующими словами, настолько силён был тот нажим, с которым бюргер-дерьмократ обрушился на неказистую вырождеческую проблядь в тот вечер. Правда, она бравады не оценила, поутру собралась и, прихватив с собой ещё не отошедшего от вчерашнего потрясения сынка, покинула жизнь сраного жиголо навсегда. Они, может быть, и покинули его, но он их нет. Стоит ли повторять, что оба бежавших отличались особой впечатлительностью? Мысли о произошедшем никак не могли отвязаться от них, хотя, казалось бы, папаня просто-напросто выдал свою непоследовательность, вопреки всем своим прошлым блевотно-гуманистическим утверждениям, в моменте презрев всё то, что ранее было им выпячено, чтобы затолкнуть этим очередную промытую поблядушку к себе в постель... Явление, примелькавшеесе американцам с незапамятных времён (то есть с полвека назад, если не меньше), откуда и повелось думать, что сигарета — это просто курево, а слова — это просто набор различных звуков. Хуже аналогии подобрать не вышло, Вы уж простите, кашко-головый наш народец. Тем не менее, герой наш и вправду принял те слова за отменный табак, аль опиоид какой, поскольку вскоре возжелал заиметь такой канальчик, по которому бы в его черепушку потекло нечто подобное, такое, с Вашего позволения, жиденькое, чтобы быстрее оседало на подкорках сознания и, соответственно, скорее зачинало в нём схожую с той вечерне-ошеломительной химическую реакцию. Вот только где же он мог услышать такого рода нарративы, поддевающие его извилины и перекручивающие их на нужный лад? Не на ТВ же, мать вашу! По нему течёт одна лишь неубедительно-постная муть, куда более жиденькая, чем ему было нужно, потому она также и не пригодная к потреблению, нисколько не походящая на проводник к насыщению, дрянь, но никак не то, что он хотел бы впитать! Хотел он было совсем отчаяться и с гкристиянсгким смирением погрузиться в унылую апатию, присоединившись ко всем остальным бeлым людям своего времени, как вдруг, совершенно неожиданно ему снизошла подачка откуда-то свыше, не иначе, представленная в виде задрипанной брошюрки, одиноко пылившейся где-то в углу Шейд-стрит. То была правда очаровательная в своей убогости работа! Но и той хватило, чтобы подтолкнуть нашего героя в нужном направлении. Именно оттуда он узнал, что где-то когда-то существовал некий Фахрер, представший ему в виде помпезно разодетого тевтона (?), сверяющего взглядом протянувшего ему руку латентного англосакса (?), облачённого в форму, пошитую на странный манер, вроде чая, разбавленного молоком или тоником (сильно развитое ассоциативное мышление снова по-ребячьи шутит шутки, ха-ха!), видимо, с намерением после ответить на этот жест взаимностью, о чём недвусмысленно намекала надпись под этими двумя, что-то из разряда:«Единены под жидoвским гнётом!». За это наш непоседливый мальчишка и зацепился! Что-то знакомо бодрящее, наконец! Впоследствии эта находка помогла ему выйти на этого самого Фахрера, а после и на то, что он так рвался найти. Так он и пришёл к подножью горы. Офигевательно удобно вышло, правда? Собственно говоря, дальше последовало углублённое изучение завлёкшего его феномена, по ходу которого ему открылось многое. Да чего уж там, всё и даже больше! Его пытливому разуму наконец было разъяснено, по какому обыкновению всё было заведено и какова его сущность. Вот только вместо тех вопросов, его головку стали занимать уже другие, касающиеся тех, кто себя выдавал за благоразумных просветителей. А те сами оказались безумно похожи на гонимых ими же инородческих элементов! Это как это так?! Поручиться вышло только за чистоту того самого Фахрера, вроде как имевшего подобающий внешний вид и такое же внутреннее убранство, чем-то похожее на то, что было у остального консилиума «благоразумных просветителей», но всё-таки не идущее ни в какое сравнение с ним. Это вызывало одно лишь недоумение у нашего героя, ибо теперь выходило, что деструктивна по своей сути не вся прослойка инородческих элементов, на которые так взъелись райховцы? Есть и те, к кому удалось присовокупить толику «благоразумия»? Как показали Штрахер, Габебесон, Наумабатен, Шпательштайн, Лелейбаум и прочие «благоразумнейшие» составители ренегативной жижки? Выходит, что да, вполне. Но это и не плохо, вовсе нет, так как после этого открытия перед нашим героем открылся целый пласт новых возможностей, которыми тот на правах благоразумнейшего из благоразумных собирался насладиться далее. К примеру, он мог, при отсутствии иного выбора, конечно же, рекрутировать всякую около-aрийскyю шваль, дабы чуть снизить нагрузку на свои фахрерские плечи. Стоило донести до них мысль о собственном превосходстве над чуть отличной от неё швалью и вот, они будут готовы показать его в деле, (себе же между прочим, ха-ха!) а проходить этот парад самолюбования будет под чутким взором давно образумившегося фахрера. Всё-таки благоразумия у тех выродков было не занимать, раз они всё же сумели сами примерить на себя «это» и в то же время продолжать держаться в прошлом положении, над запутанной швалью! Сиoнскe иудрeцы конкретно так заглатывают необрез, прям по самые яйца! Хотя и те не так уж и профанисто управлялись с чужим восприятием, стоит отдать им должное... Плюсом, поганую швальную плоть при необходимости не жалко было и в топку бросить, заслонив себя от обжигающе-ласкающих языков пламени, заодно умилостивив его, тем самым сохранив себя для будущих свершений. В который раз повторюсь: офигевательно удобно выходит! В теории… Офигевательно это выходило лишь в первичных представлениях нашего героя о контингенте необработанных унтa, которыми он планировал когда-нибудь начать помыкать, вооружившись сладкими, приятными словами для их уродливых ушей, послужившими бы ему прямым канальчиком к их скисшим мозгам. Как выяснилось же на практике, к его риторике никто не оказался восприимчив, тема-то, поднимаемая нашим незатейливым проповедником, оказалась табуированной! Мать вашу, чего убоялись-то главное? Неужто хоть сколько-то нонконформисткие подвижки пугают американское общество до усрачки? Действительно, зачем же выражать какое-либо стремление к чему-либо новому, если в большинстве домов в округе точно будет размещено по холодильнику с телевизором? Зачем им, спрашивается, даже пробовать возобновить когда-то непрерывно тёкший мыслительный процесс? Вот зачем? Схожесть с идиллическими представлениями жидковатых фантастов чётко прослеживается, а значит, они были направлены именно туда, куда им правда было нужно и менять ничего не следует. Он просто не мог подобрать нужного слова, чтобы пробиться сквозь пелену в их взгляде и через серную пробку, приведшую к перекрытию, ранее подававшего большие надежды и несущего в себе огромный потенциал в деле становления нашего героя общепризнанным фахрером, канальчика. И вновь ему приходилось мириться с собственной ничтожной беспомощностью. Это чувство настолько сильно ему приелось, что он, презрев всякую брезгливость, пошёл на абсолютно ублюдочный компромисс, позволив себе ухватиться, как ему казалось, за всоснейшего из всоснейших рекурта, подвернувшегося ему в тамошней коррекционной школе. Теперь стоит поговорить о том, кто ему такую возможность предоставил. Звать этого выродка будут условным Маймзер, совсем позабыв про известные своей жуткостью имя с фамилией. Больно уж те режут слух. Этот самый Маймзер происходил из бессарабских (?) ростовщиков, именно поэтому он предстал нашему герою таким, какой он есть — убогим. Дело было как раз в его происхождение. Чистокровным представителям его рaсы было свойственно иметь некоторую дeфeктивность, которая в основном выражалась обыкновенным внешним уродством, но в его конкретном случае этим всё не ограничивалось — тот был также по случаю своего рождения одарён умственной неполноценностью и... Опережая Ваши пакостные мыслишки, заявляю, что это не так уж и плохо. Из таких, как он, и должна была состоять его паства. Слабо блеющие овечки не будут услышаны, а потому остальные с той же охотой готовы будут ринуться туда, куда их будет гнать уже не пёс, а волк. Сечёте? Но, пожалуй, не станем отходить ещё дальше от начатой темы. Казалось, что Маймзер своей разноплановой убогости не признавал, посему никакого зазорного противоречия в своей увлеченности фигурой нашего героя он также не увидел. Эту деталь мимо глаз наш герой не пропустил, подметив ещё некоторую схожесть построенной им ранее поведенческой модели своего потенциального рекрута с припизднутым характером мышления Маймзера, благодаря чему у него всё-таки получилось приписать их сближению некоторую обоснованность, означавшую, что ему всё же быть. В заплатоном подбрюшье Соединённых Штатов копошиться стало на одного опарыша больше. С того момента стала яснее ощущаться манящая романтика быта совсем ещё молоденького революционера, пенис которого фонтанировал прославленным юношеским семенем раздора, ведущем к разладу с заскорузлой прожидью веков и к последующей её утрате давно насиженного места на хребту истории. Вот только им всё равно пока приходилось себя обременять недозрелым хулиганством (дабы далее у них с большей уверенностью выходило что-то более стоящее), выраженное в едва заметном для общественности вандализме и несущественнейших изуверств над захудалой зверушкой какой-нибудь... Впрочем и этого было вполне достаточно для укрепления их новообразованной связи. На это изначально и был расчёт. Нашему герою нужен был толковый инструмент, разработанный конкретно под него, конкретно под чей функционал он переиначивал устройство восприимчивого «романтика» Маймзера. Они ведь правда разделили нечто особенное, нечто значимое, несущее за собой череду непредсказуемых последствий... Да, именно этим они и занимались одним апрельским днём пососного семьдесят седьмого. По заведённой ими парой месяцев ранее традиции, они выдвинулись на одну из тех продолжительных пеших прогулок, когда в их распоряжении оставались пустые дома и улицы, и вместе с этим появлялась возможность вести себя так, как заблагорассудится им, а не сраной системе пространственного Авараабакадабры. В тот день наш герой принял решение потратить сей свободный час не на размусоливание очередного жизненно необходимого для сохранения Маймзеровского благоразумия вопроса (а это периодически приходилось проворачивать, ибо со временем оно тупилось об его непрошибаемый кретинизм и теряло свой первозданный вид, приятный глазу нашего героя), а вместо этого он с ним же на пару решил как следует развлечься. Очень уж ему тогда хотелось добиться небольшой эмоциональной разрядки. Почесать кулаками, выпить чего-нибудь дрянного, потыкаться в кого-нибудь. Естественная мужская потребность. Обычно для этого дела они выезжали куда-нибудь подальше от любопытствующих, но всё так же мертвенных, глаз горожан на авто Маймзера старшего. Но сегодня гнусный старикан Уолтер укатил на нём в сторону Центра Вселенной, из-за чего им пришлось развлекать себя несколько иным образом, отличным от того, который у них был заведён. Отличался он тем, что они были вынуждены осторожничать, если не хотели себе ещё больше проблем, чем у них уже есть. Так они и пришли к выводу, что стоит наведаться в место, где риск быть засечёнными резвящимися с каким-либо непотребством находился на приемлемом уровне. Это был местечковый утилизатор, в чьи шлюзы отправлялись наименее активные из целлофановых фигур, шныряющих по округе. Зачем же? Затем, что там покоятся попутчики Рузвельта в его постыдном походе через Атлантику. Надобно было оказать им почести, соответствующие их деяниям, ушли они же совершенно не обласканными... (всё как-то не выходило туда смотаться.) Мешать им никто не станет, так как в том месте никого не бывает по будням, в частности, его сторожа, дряхлого забулдыги Джареда Радемахера, а значит, времени как следует развлечься у них предостаточно. Осталось лишь до туда добраться. Займёт путь около получаса, что вполне устраивало обоих партизанеров. Начали они движение в направлении заданной точки из центра Деррота (не пытайтесь искать это место на картах, не стоит оголять свою тупорогость без особой на то надобности), там же стояли: унылого вида офисы концерна Джеральда Ворстмана; сеть нишевых рыгаловок, принадлежавших завезённым камрадами Ворстмана гукам; узенькое негритоское гетто, ну и вроде как «интегрированные» квартальчики, заселённые разномастной дребеденью с присущим ей медлительным межеумством. Вот она — ново-колониальная идиллия! Правда, постное послевкусие заметно портит всё впечатление... Видимо, кто-то из цветастых изловчился подгадить. Располагалось здесь ещё одно занятного назначения здание, где собирался этакий кафедральный сброд, дабы коллективно вливать в свои черепушки, за место исходной, разбавленную кашку, да следить, чтобы кто-то её, не дай Иэушуа, не расплескал оттуда. Вот именно мимо него проходил наш гордый отряд на пятой минуте своего шествия к цели, и именно в тот момент оттуда выходил клятый еретик, предпочёвший за место молитвенного роптания жидoвствyющeгo грамотея внимать простенькие напевы какого-то посредственного рокера, вещающего не изо одной из кафедр, а из какой-то неведомой нашим героем ранее примочки. Такому ты с большей охотой доверишься, правда? Этот еретик представлял собой щеголеватого вида… Гукa? Китaёзину? Чаполину? В общем, был тот представлен им жeлтoзaдым оборванцем, направлявшимся в их сторону, потрясывая своими припухлыми щёчками в такт бездарной аккомпанировке задушевного говноря, доносившейся из прицепленной к его ссальной шейке примочки. Воротило от таких нашего героя! При виде них весь задор куда-то улетучивается и замещается глубочайшим омерзением с примесью остаточного рвотного позыва. Похоже, им придётся несколько изменить заданный ранее маршрут. Всё же, вряд ли у них когда-нибудь руки до того дела дойдут, если продолжать действовать исключительно по наитию... Но в тот момент не уподобиться ему было за гранью их понимания. Всякую стычку следует зачинать с прямого столкновения лбами, дабы с самого момента её инициации иметь некоторое тактическое преимущество над едва осознающим своё теперешнее положение оппонентом. Стоит сперва прозондировать почву, прежде чем начать выплясывать на ней паскудный оммаж на излюбленный опошлёнными германцами канкан (?). Это самое лобовое столкновение произошло во время их попытки разминуться с косым еретиком, которого наш герой при сближении как следует легнул, вызвав тем самым забавный взвизг со стороны пострадавшего. — Хадитссс нормальна ньеееть? — предпринял попытку осклабиться (!), пихнутый в сало на боках, кафедральник. — Общественный договор обязуются блюсти одни лишь люди, мaртышкa. — защебетал голосистый наш соловей. Вменяемого ответа не последовало, жeлтoпузый лишь недоумённо промогрался, искренне не понимая, как реагировать на последовавший выпад. Типично. Только наш герой имел особую склонность к такого рода фарсу, а потому лишь ему одному было дано его воспроизводить и следовательно обескуражить им пропитанного американским малодушием туземца. Шатающийся гyк молча продолжил двигаться дальше, понуро ссутулившись и поджав раздутые обидой губки, так и не решившись вступиться за свою опороченную в тот момент честь. Это наблюдение позволило нашему герою прийти к выводу, что тот не имел за спиной никого, кто бы мог в случае чего за него вступиться, то есть ни с каким «кланом» или диаспорой (что было ясно сразу, ведь с ней имели дело оборванцы другого сорта, имеющего целый ряд отличий от той неудачной попытки мимикрировать под американца, что они приметили) он так и не снюхался. Драный аутсайдер, несмотря на свои потуги, так и не ставший частью американского сообщества — такого надо было брать, другого такого хер сыщешь потом. — Готов к ебле? — с нарочитой томностью прошептал на ухо Маймезру наш герой. Тот поначалу не смекнул, что к чему потянулось. До этого с привычным безразличием глядя в пустоту, он весь перепугался, нахохлился, но всё же мотнул головой, мол: «Сер, да, сер! Готов сейчас и здесь подставиться, сер!» Время было начинать действовать. Выждав, пока гук пройдёт дальше окон жилых домов, опрометчиво решив свернуть в загаженный всяким потребительским калом переулок, наши линчеватели двинулись за ним, проворно сокращая выросшую между ними дистанцию. Шаги их заглушал паршивенький вокал примочного педика. Резким рывком вперёд наш герой сумел взять косого за морду, крепко сцепив руки на его потной шейке и, гогоча, протащить его на пару метров вперёд, чтобы далее сделать подсечку и повалить с ног. Все вышеуказанные действия дались ему с необычайной лёгкостью, так как наш герой был по своей комплекции прирождённым «налётчиком»: короткое, но в то же время гибкое и поджарое тело позволяло ему проворачивать невообразимые финты во время таких внезапных атак. — Повалились мартышки с деревьев! Попадали все! — с некоторой истеричностью в голосе проверещал наш герой, вновь заливаясь ребяческим хохотом. Было правда весело. В то же время к распластавшемуся гуку неловко подбирался Маймзер, как бы зловеще позвякивая бляшкой туго затянутого вокруг его пуза ремня по мере приближения к подбитой обезьянке. Ухххх, сейчас гуку не поздоровится! Маймзер походил на ебучего гризли, наверное, потому что в иyдeйскoй среде принято откармливать собственный выводок, чтобы его врoждённaя убогость была хоть сколько-то компенсирована убойной кормёжкой, вследствие продолжительного насаждения которой тот становится способным, аки ладья, сносить всё на своём пути к выживанию. Это подстегнуло гука всё же попытаться вклиниться в процесс собственного избиения, начав беспорядочно шевелить объёмистыми конечностями в попытках подняться на ноги и дать дёру. Это ещё больше раззадорило нашего героя, которому теперь больше захотелось видеть гука обмочившимся, кровоточащим и в довесок ко всему ещё рыдающим, чтобы и из него самого что-то потекло, только уже из иной серии телесных жидкостей. Он, раздразнивая всё же до сих поражённого предшествующей атакой страдальца, высунул свой розовенький язычок и, поставив руку к носу в насмешливом жесте отчей презрительности, наклонился к нему, ожидая увидеть накатившую на косого вновь волну страха. Но вот чего он не ожидал, так это резкого тычка обутой стопы по челюсти, заставившего того взвыть от боли и отсупить назад, хватаясь за подбитую часть своего личика. К тому времени уже подоспел Маймзер, по всей видимости, умудрившийся затеряться где-то посреди беспорядочно разбросанного кала и сумевший найти подбитого орлёнка только через лет тридцать, как ему и предписывал Яхуэва. Впредь, без промедлений, он принялся за дело. Поднявшийся гук не успел и пары шагов сделать, как ему в поясницу прилетел ощутимый пинок, обратно уложивший того на землю. Потом ещё один туда же. Потом чуть выше. И ещё... Пара последних пришлись дитятке огненной макаки по плечу и затылку, лишив того способности к сопротивлению. Прелестно. — С т-тобой всё в поряде, Бурман? — промычал с превратно отдающей гнусавостью в голосе Маймзер. Бурман (не пугайтесь, это всё тот же известным Вам юнец, просто выступивший под другим наименованием для конспирации) в ответ лишь злонамеренно сверкнул глазами темно-голубого отлива, после впившись ими в плашмя разлёгшегося гука. Пришло время уже для его выхода. — Подыми его! Давай, подыми! — прикрикнул Бурман, подавляя протестную боль в челюсти и последующие стенания прикушенного языка. Так и было сделано, гук был взят под руки Маймзером и оказался повисшим куколкой, готовый к предстоящей экзекуции. — У-у-у, говнюсий меликанессс! — процедил разгорячённый мститель, комично мотая ручками в попытках повторить телодвижения прославленных восточных драчунов. — Ента охненный дляхон! Получи! Получи! По пузу! По грудине! По ключице! По морде! По морде! Отвешивал он удар за ударом постепенно обмякающему гуку. Вскоре узкоглазый совсем поник, даже хрипеть перестал, как ни тормоши его! Но с ним ещё не закончили. Послаблений в приговоре никто не предусматривал. Бурман полез разнывщейся после стольких ударов рукой в карман своей лёгкой куртки, чтобы выудить оттуда дешманского вида складной нож, на пластмассовой рукоятке которого им когда-то была нацарапана причудливая загогулина, походящая ни то на ощипанного орла, ни то на бесформенный клубок змей, свившийся вокруг невообразимого столпа. Оттуда же с характерным скрежетом выскочило замызганное неопределённого происхождения жижкой лезвие, предзнаменуя будущую расправу. Бурманёнка будоражила идея снять скальп с гука, прям как это делалось бравой солдатнёй во Вьетнаме, куда его не пустили отвоёвывать у коми возможность эксплуатировать труд мартыших рук, то есть осмелиться сделать то, чего когда-то так боялось визгливое студенчество, радеяющее за мир в том склизком регионе. Заиметь наконец возможность обескуражить их обезьянолюбивое нутро словами: «Я yбил гукa.» — после горделиво вскинуть голову к небу и ожидать припаяния орденов к груди. Вот это было бы великим счастьем... Идиота. Перспектива принять участие в отстреле кoсых могла казаться при первом приближении привлекательной. Именно казаться, потому что, если смотреть дальше своего разгорячённого ствола, станет видно, что войнушка велась не в интересах его стороны. Шкварнуться об увёрточные ручишки руководства убийственной в своей мере кампании — есть край кончика надломленной ветвистости американского идиотизма. Сами посудите! Тебя, условного кельтского вырoдкa Лоуренса О’Кэхема, вырывают из породнившегося с тобой состояния беспробудного синячества, чтобы ты зверствовал не в отношении крашеной мочи, а в отношении перекрашенных гуков! Хлоп! Звяк, звяк, звяк! Хи-хи! Тебя силком потащили на встречу со святым Патриком, оставив твоей шлюшке-жене за место тебя горстку почтенных грудничков, небрежно завёрнутых в звездато-полосатую тряпочку. Ты посчитаешь эту плату более чем сносной, а? Твою жизнь выменяли на пару треснутых пенни, отправившихся после в протёртые кармашки твоего убийцы. — Брось ты его уже, ну! — выпорхнули вместе с внеочередным поспешным выдохом слова Бурмана. Маймзер не стал лишний раз пререкаться, хотя в его тёмных глазах прослеживалось смутное нежелание. Что бы это могло тогда значить? Гук повалился обратно на землю, подставив свою мягкую спину для подвижного фиксатора в виде Маймезровской ноги, (потом же она была им переставлена на грязную задницу лежачего, куда он ненароком загляделся чуть раньше) похоже, глубоко уйдя в себя. Ну ничего, в чувства его труда не составит привести. Бурман присаживается на корточки сбоку от распухающего гукa, лениво подцепливает кончиком лезвия замятую футболку, затем проводит им вдоль спины, чётко прослеживая позвонки, щекоча кожу, обтянутую вокруг них, и оканчивает путь шаловливым тычком в копчик. Гyкy повезло, что одномоментно его истязателю захотелось заиметь шкуру именно тигра, а не какого-нибудь там леопарда. Растерзанная футболка сама спала с него, поклонно отходя куда-то в сторону, раскрывая очаровательную наготу стремительно приближающемуся ножу. Ну, начнём же. Бурман чуть сменил позицию, находясь теперь перед гукoм, для удобства становясь коленом на его затылок, после чего начинает полосовать спину вмиг ожившего, чтобы заверещать, косого, с каждым новым взмахом старательно углубляя последующий порез и усиливая нажим колена на надоедливо вертящуюся голову под ней. Строгал он его так ещё пару минут, пока не почувствовал, что продолжать с прежним пылом становилось весьма и весьма проблематично из-за навязчивой мысли, всплывающей всякий раз, когда нож прорезает плоть и двигается дальше, губительно глубоко проникая в тельце гукa: «Ты явно заигрываешься, пора бы уже кончать с ним!» И мысль была отчасти даже верной, ведь они до сих пор находились посреди улицы, кишащей их недоброжелателями, только и жидущими, когда же подвернётся возможность схватить их за ухо, да поволочь отчитывать перед маменькой, но в то же время ему определённо оказалось бы недостаточно просто спустить на открывшийся ему вид исполосованной жёлтенькой спинки. Пришлось вновь идти на компромисс. Запыхавшийся, он поднялся на ноги, вытягивая руку в сторону кармана багряной кожанки, оттопыренного металлической фляжкой изнутри. До Маймзера быстро дошло, что от него требуется сделать, поэтому фляжка скоро оказалась в руках Бурмана. Наполнена она была страшно ядрёной смесью, при употреблении которой имелся риск пережить всё то, что и япошки четверть века назад, на пути к достижению верхов наслаждения. То было пойло богов, за которое велись войны миров и дохли целые народы! Небрежно открутив крышечку и чуть хлебнув оттуда, наш герой вновь удостоверился в том, что эта характеристика не была хоть сколько-нибудь недостоверной. Одного глотка хватило, чтобы его глаза затмила картина самого далёкого из миров: это был необозримый зал, пресыщенный царственным чванством с крохотной примесью имперского величия, по которому сновали жалкие в сравнении с ним существа – очеловеченные жучки на пару с обрюзгшими калько-крысами. Физиономии и тех, и других категоризировались бы убогой пошлостью, поверх исписанной ехидным таинством сего момента, несмотря на которую жизни в них не было видно, пока бичеватые хвосты дам спонтанно не соприкасались со спинами чужих кавалеров, наполняя тех ободряющей болью и в миг выбивая их из глубочайшего забвения. Момент живительного соприкосновения случался в строго отведённое время, когда акцент упрятанного под пол оркестра смещался с трубных на… Погодите-ка, они играли Виндавера? Но, судя по всему, гости вальсировали, хотя под заводные мотивы старикашки Герхарда было принято стройным маршем прогонять солдафонью рать по площадям, рабам с господами на потеху, они же своими плясками всё сводят к светскому развлекалову, без какого-либо шарма, на потеху себе! Что за дерзостная насмешка вдруг стала проглядываться? Один диссонанс накладывается на другой, возникает непонимание, выходящее за всякие рамки, и сменяется жгучим зудом в глазах и носу. И тогда Бурман возжелал пресечь их глумливый вой, и с космической высоты обрушился сконцентрированный огненный град, заметно сокративший пеструю массу гостей. Остаточное количество их пребывало в настоящем благоговейном ужасе, посчитав, что судьба несчастных миновала благодаря их особому предназначению. Как бы не так. Всего через пару мгновений противоестественные телеса оставшихся покрылы ужасные нарывы, принёсшие крепкое ощущение живости на их лицах. Но не такой им хотелось жизни. Первые волеизъявились, конечно же, кавалеры, быстренько повытаскивавшие из широких штанишек компактные пушечки, с которых они стали стреляться, зажидив пульку для своих суженных, обезумевших от боли и так нуждавшихся в ней. Благо им удалось выкрутиться, удавившись собственными хвостами. По полу разлилась пряного оттенка слюнка. Так-то было лучше. Не стоило им даже пытаться обсмеять шагисткого грандмастера! Ещё легко от него отделались! Теперь зал был загажен всяким потреблённым калом, то есть орнунг не торжествует, то есть нужно было что-то снова предпринять. Тяжкое это бремя... Одна из безоконных стен зала слегка приподнялась в некоторых своих углах, из образовавшихся прорех полезли винтообразующие примочки, в миг закрутившиеся с бешеной скоростью и потянувшие стену вперёд. Лопасти вскоре стали насильно сгребать умервщлённых балерунов, перемалывая их в процессе. Блеск! Симфония их лопающихся черепов с лохматированием жучьей плоти на пару уровней превосходила натужные старания подпольной профанации! Это всё ещё не орнунг, это был ромейский прото-декаданс! Можно ведь так обозваться, верно? Ха-ха, плевать! Ебал он в рот извращённо систематизирующих его наваждение заумников! Славься вечный Цезарь! Славься его житие! Славься его ничто! Когда стена наконец доползла до другой такой же, всё погрузилось во тьму, в миг овладевшей опустевшим мирком. С ней не вышло потягаться у Бурмана, несмотря на все приложенные старания. Из властительной темени послышался раскатистый мужской голос, болезненно отдававшийся эхом по стенкам черепной коробки перепуганного молодчика. Голос вторил ему: — Будь послушен. — безотлагательно стрельнуло в одном ухе, прошибив заодно и второе. — Будешь названым сыном моим. — Двигай-ка отседова, жиденькая кашка... Твой сменщик прибыл! — еле набравшись сил для проведения необычайного демарша, воспрял подрастающий бажок. Красноречивое молчание Авараабакадабры (точно он был, братцы! Мизинец режьте, век от своих слов не откажусь!) озарило прежде кромешную тьму, поражая не столько сетчатку глаза, сколько всё тело по определённому радиусу от кончиков стоп до волос на голове. Жгло конкретно! Кожа стала слезать почти сразу, одновременно с потекшими глазами, уходя в далёкое небытие. Через ещё пару мучительных мгновений небытие Иэушуанское сменилось землёй Его дочери, где за один из ошмётков обожжённой плоти был грубо вздёрнут мученик собственного благочестия. Странно было ощущать что-либо выжженными кончиками нервов... Специфически больно. Терпеть навязанные ему той реальностью ощущения долго не пришлось, ибо его совсем скоро отпустило, и он обнаружил себя стоящим, а не висящим, посреди прохладного переулка, где обстановка, сложившаяся до его отрыва, нисколечко не поменялась. Вот и чудненько, ведь именно ему было дано право её переменить. Только вернувшийся в свою исходную ипостась, он посчитал нужным для начала размяться, почувствовать себя снова в себе, для чего стал по-аборигенньему скакать на месте, брызжа слюнкой изо рта и жижкой из фляжки. Окончив импровизированный ритуал он резко махнул рукой с ней в сторону гука, разлив тому на спину с половину из имевшейся в ёмкости жижки. Стоит ли говорить, как он взревел после этого? Ели его отчаянные воззвания заглушила примочка с земли. Кстати о ней. «Ничуть не весело, малышка...» На этом слова нашего примочного пособника, сопровождавшего всё развернувшеесе в этот день душегубство своим отвратным вокалом, оборвались под Бурмановским каблучком. Теперь гук остался наедине с осознанием своей дальнейшей участи. Надобно было его уже докрестить... Крест изломанный выкроить на нём, наконец отбив его из рук вольных веяний других еретиков. И только он собирался приступить к работе, как до него донеслось отдалённое тявканье?! Вот ведь дерьмо! Осторожничай, не осторожничай, всё равно наткнёшься на неприятности в виде планомерно растекшейся по всему городскому пласту скисшей жижки! Надо было валить, хер уж с ним, ладно! Изменение направления попутного им ветра почувствовал и Маймзер. На удивление быстро сориентировавшись, тот пустился в противоположную от донёсшегося тявканья сторону, при этом увлекая за собой под руку едва ещё протрезвевшего Бурмана. Казавшеесе неиссякаемым тявканье прервалось недоуменным восклицанием, в свою очередь оказавшеесе не способным нагнать поспешно ретировавшихся ребят. Ещё минут десять они пробегали по извилистым переулкам, стараясь избегать всякого столкновения с прохожими в их нынешнем состоянии, пока наконец Бурман не тормознул неустанно несущегося по направлению к отчему дому Маймезра. Надо было всё обдумать. Забредя не туда, шавка всё-таки их следа там не приметила... Гук навряд ли сумеет впоследствии их опознать... А если на них ненароком упадёт взгляд копов, Маймзеровская маман состряпает им алиби на пару с их подхалимистым соседушкой Шаульманом... Ну и, раз уж на то пошло, было потрясно. — М-м-м, похоже, кому-то захотелось себя проявить... — промурыкал отдышавшийся Бурман, ловко выпутываясь из хватки Маймзера. Измазанные в нечестивой крови пальцы легли на покрытые свиной щетиной щёки Маймзера, слегка сжимая их и подтягивая всё остальное лицо поближе. Как забавно в тот момент его выкаченные вперёд глаза крутились в своих орбитах! — Как думаешь, ты заслуживаешь поощрения, воробушек? — продолжал безобразно пошлить Бурман. Нет, Вы не подумайте, что он сам педегаст, никак нет, тут дело в другом... Другом человеке. Маймзер, ко всему прочему, не был способен состояться как мужчина, в общем, был тем самым педегастом, а они становятся на редкость чувствительны, когда дело касается их педегастии. Уморительно чувствительными, как заводные игрушки. Брыбыбыбыбым, бац! Механизм, однако, легко у них сбивается. — Я? Я... Джей, ну даже не знаю... — послышалось стыдливое в своей растерянности бормотание Маймзера. — Ну ты, бля, и тормознутый! — обрывисто посмеиваясь буркнул Бурман, грубо отпихнув от себя Маймезра к изрисованной поганенькой похабщиной стене. — Вообще, ты тоже! — с детской растерянностью выдал пристыженный пуще прежнего Маймзер. — Что ж, каждый по-своему. — прыснул в ответ нахальный глумитель. — Типо каждому своё. — довершилась их непродолжительная перепалка неуклюжей попыткой перевести всё в шуточную уравниловку. — Ага, как скажешь, Опенштейн херов. — поступил вскоре ответ с приложенными к нему закатившимися глазами и скривлёнными губами, на этом и закончили. — Да ладно тебе... — пробурчал чернявый, оголяя дёсны, налезающие на кривые зубы, в примирительной усмешке, на что ответа не последовало. Правда, будет им уже. Нужно было продолжать двигаться дальше. Сегодня их ожидало ещё несколько потрясений. С одним из них они столкнулись после кратковременного посещения сортира во владении затюханного жирдяя, Джейкоба Боуи, последовательного рогоносца, заднеприводного импотента, предателя национальных интересов Америки и прочее, прочее, прочее. Там всё было как подобает оскотинившейся оппортунисткой гнили вроде него: воздух пропёржен бескультурьем приезжих; столы ломились от нишевой стрепни его слабой на передок жены, любимой регулярно наведавшимися сюда латино; сами латино тут как тут, совокупляются пока только губёшками с едой; где-то из угла играет сраненький рок. Криминогенная обстановка как она есть, причём взращённая в тепличных условиях. Бедное, больное американское общество... Всегда ли оно таким было? Да, именно так. Всевышние тринадцать Британских колоний обладали магнетическим притяжением мистического происхождения для маргиналов со всего Старого света. Будь то грязные вероотступники с германских земель, гонимые теми же британцами шельты или евреи русского разлива — весь сброд долго и упорно мешался под крышкой так называемого «плавильного котла», явив на свет самую убогую формацию бeлoгo человека, что могла существовать на земном шаре. Новоприбывшие звенья рабских цепей не сильно выбиваются на их фоне, уж поверьте. Хотя, принципиальное различие между ними было — повадки бeлыx было нелегко сопоставить со звериными. Все дороги ведут варваров в Рим, империям не жить без пантеона Богов во главе, цикл за циклом лучшие из лучших перемалывались в рамках величайшего евгенического эксперимента Всевышних! Вот какие мысли роились в голове нашего героя всякий раз, когда он с позиции стороннего наблюдателя старался понять суть человеческого естества, наполнявшего бедные селения вокруг него. Ах, как же это поэтично звучит! Но это всё лирика, заигрывать с ней не стоит, лучше уж продолжим наблюдение, не сдавайте свои позиции раньше положенного. Выход им по нелепой случайности перегородили две совсем ещё юные девицы, видимо, не предполагавшие, что при проходе внутрь возникнут какие-либо промедления, и потому вставшие на месте в дурманящем смятении, давая себя как следует разглядеть нашему неустанно любознательному герою. Обе были бледными, обе были облачены в стандартизированные современной модой наряды, у обеих был тупой прокуренный взгляд. До безумия посредственны, в общем-то, только вот мордочка одной из них оказалась на редкость... Томной, возбуждающе томной. Кроличьи черты, скроенные поблёскивающими на свету нитями чистой белизны, казались невероятно сексуальными в тот конкретный момент. Эта краль, небось, вышла из обеспеченного всем необходимым дома на отшибе белого квартала, чтобы после, вопреки всем наказам исходящим оттуда, отдаться наиболее половозрелому юноше и почерпнуть из его семени часть неизведанной половозрелости для хвастовства перед другими, оставшимися в ханженском неблагоразумии, сучками. Да, такую только трахать и трахать! А, собственно говоря, чего бы и не попытаться? Это стало бы отличным довершением их прошлой выходки. Не теряя времени зря, он выставил вперёд руку, сложив все пальцы, кроме оттопыренного большого, и двинулся в её сторону с ритмичной периодичностью, поднимая согнутое колено вверх, перед этим тактично отпихнув Маймезра в сторону. (ему не под силу было трахать телок с должной интенсивностью, его надо было беречь от них, во избежание последующих конфузов) Та ни черта не поняла. Как там он говорил?.. Всякое дело нужно начинать со столкновения лбами? Большой палец плавно опустился вниз, когда дистанция между ними перестала быть признаком почтительного отношения к ней, и им же он стал водить по воздуху, плавно очерчивая свою паховую область по невидимому контуру, а после он перевёл руку в полярное тому положение, чтобы большой палец указывал в сторону недавно посещённого ими сортира, в то же время как его язык стал недвусмысленно тыкаться в щёку, совпадая с движениями головы в сторону вышеупомянутого сортира. — Кончай поблядушничать, полумерок недоношенный! — вдруг послышалось у него из-за спины. Вот ведь дерьмо! Басистая голосина в миг оборвала творящуюся на выходе вульгарность. Слова принадлежали самому Боуи, внезапно решившему вмешаться в дела нашего несостоявшегося трахаря. Ох, этот полуслепой выродок опять по старой памяти решил приструнить нарушителя его эфемерного спокойствия. Но это уже была не твоя территория, ковбой! — Гомосячий гамадрил! Не ты ли мне за шторкой отсрочил? — мигом раскусив этот дешёвый блеф, прокричал Бурман, при этом отступая в сторону, давая кралям пройти. — Катись к чёрту, охамевший скот! — но за этими словами никакого действия не последовало, ведь Боуи не был способен вырваться из шкуры бeлoгo человека, соответственно сейчас был беспомощен ровно в той же степени, что и Маймзер в постели. — Пока смерть щадит тебя... — Хоть бы кто тебя в следующий раз пощадил, мудило. — выкрикнул Бурман, перед тем как вырулить на Маймезровской тяге к подъездной дорожке чёртовой матери. Смысла продолжать бодаться с Боуи не наблюдалось. Проку от этого никакого не предвидится их делу. Ах да, они же так и не заступили к его выполнению... Как много вокруг отвлекающих факторов! Заблудят их когда-нибудь, ох заблудят. Наш отрядец продвинулся ещё дальше, к достижению наставленных жгучим стремлением к воспроизведению чудовищного фюррора предшествующих им борцов, целей. Да, на то время деяния Франклина Александра с Френсисом Шперлингом считались чем-то крайне офигевательным, настолько, что по прошествии десятка лет они оставались способны породить ничем не сдерживаемое буйство крайнего молодняка. (ага, идея уродовать пастоменты не нова, слямжена у симпатизантов дела Фахрера за океаном, то бишь) Наверное, Вы даже видели, как их мутные лица мелькали в ненавистническом мельтешении телевизионщиков, организованном с целью поглумиться над крышесносным провалом их борьбы, датируемым началом шестидесятых. Широченную морду Александра тогда размозжила пуля, выпущенная деятельным ниггeрoм из тени, а тазовую кость Шперлинга наиболее активные движения одной из его краль, низведя все их старания по популяризации aрийскиx идей среди белых масс до обыкновенно хулиганского представления. Судьбой многие общественники едины. Необходимо было отметить их непоследнюю роль в истории развития общественной мысли, пробудившей в наших борцах воинствующих ненавистников системного произвола, убившей в них всякие колебания, вызванные страхом перед ним. Пусть, когда их лица выглянут из-под подмышек Фахрера, Вам они покажутся знакомыми. Александровская морда отличалась особой массивностью и округлостью, на ней красовался приплюснутый пяточек, над ним же сверкали идейной дикостью выпуклые глаза тёмного окраса радужки. Ещё выше висели каштановые волосы, скрывавшие скошенный затылок. Телосложение было у него тучноватым, сквозь жир виднелось злокачественное напряжение. Шперлинг же обладал атлантидно-лицевой натянутостью, изрезанной некоторой угловатостью, правда, утопленные в ней глаза смешанного оттенка почему-то потупились, часто съезжая к характерно волнистой спинке его крючковатого носа. Обритость нисколько не скрывала его выдающегося затылка. Увидите их по телевизору — поспешите попуститься, подлецы! А наши диверсантики в свою очередь поспешат пройти превратнейший из отрезков их паломнического пути. Пролегал он через беспрестанно дробящийся на всевозможные анклавы преступный район, расположившийся к югу от Пилигримьих лугов, через границу между ним и которыми проходила речушка, выходящая к Атлантическому бассейну Монро. Ну и гадостная же гниль была слеплена шаббизскими урбанистами! Всё, противное цивилизационным побуждениям людским, было ими невпопад понатыкано средь затопленного смогом с мусорных полигонов холмистого пространства. Естественным было полагать, что в такой среде здоровой общности зародиться не было суждено. Метизированное дегенеративным семенем поступательное поколение убьёт свою репродуктивную способность всего через пару лет, проведённых здесь, выведет новое венерическое заболевание в паре отчаянных оргий, а потом подвергнется поголовному изничтожению за ненадобностью. Вот, что ждало всех уродовитых местных! Но перед этим им всё же следовало повстречаться с великосудейской делегацией. На милость ей, страхожище вытолкнуло из себя повинную душу. Средь огороженных жиденькой сеткой бараков им подвернулась угашонка, явно ломанная ниггeрскoй дурмотой до оголённой зиготы. Существо крайне и крайне неприятной наружности. Пропитанные потом шатенистые волосы облепляли по бокам сплющенное гнетённостью лицо, потряхиваемое тряскучим движением худых ножек. Ссутулившиеся плечи ожидающих торча потряхиваний как будто не замечали. Грудь с задницей еле вздуваются... Во многом отталкивающее существо, но на этот раз сойдёт. Дырка она и в Африке дырка. Пройдя за ней ещё пару минут, в обозрении нашего передвижного судилища попало обветшалое зданьице, вход куда почему-то не был ничем перегорожен. И всё продолжается разбой, и сердцу тревожно в груди! Нанананэнэнэ! В нём уже было принято решение провести скорое заседание. Обрешиться надо, каким конкретно кровопролитием вернуть бразды правления социальной справедливости. Остановились на обыкновенном дисциплинарном взыскании, нужно ведь вживить этой расхлябанной бляди какой-никакой стержень, а замочить её всё же западло выходит. Вон там вот кровоподтёк сообразим, а там полноценную гематому наметим, здесь же задуман вылет глаза. Да-да, протоколу следовать необходимо по завещанию клерикальной доктрины нашего тяжебного штабиста! Не смейте пререкаться, не смейте! Отсутствующие предостережения в ней, понятное дело, не собирались предостеречь нашего героя, уповать было не на кого... Пришлось драть эту суку в рот, решительно игнорируя всевозможные неудобства при сношении в дырку через выбитую челюсть. — Что бы мне такого тебе сказать вразумительного, чтобы ты перестал на меня так глядеть, а? — прохрипел Бурман между стонами заглядевшемуся на движения его члена Маймзеру. Хотя, ладно уж, хер с ним, пускай смотрит. Делателю революции нужно было как можно ощутимо присластить путь к ней. Исполнительная часть их деятельности в рамках линчевательной миссии окончилась в одно время с эякуляторно-компесаторной лично Бурмана. Попорченную тушу решили оставить там, не разорвав живота, пусть держатель этой халупы возьмёт своё, оттянется во всех смыслах этого прелестного слова, пока наши герои продолжат вестись собственным инфантилизмом дальше. Однако же, благопристойной ли кажется оная сумбурность со стороны? Безрассудно поддаваться веяниям собственного легкомысленного мальчишества, пренебрегая попечительными расстановками в угоду ему? Диалектически подойдя к этому вопросу, можно с шатким охуением утвердить конструктивность этого подхода у себя в голове. Слышали ведь о концептуальном понятии сверхчеловека Франца Мицшеса? Того самого, что походил на нахохлившегося петуха. (стало быть, его последователи принимаются за понурых несушек? А как быть с теми, у кого клюв воробьиный?) Его виденье расположения высшей точки личностного развития человека интересно нам лишь вытекающим из него положением о саморефлексии, вернее сказать, его отсутствием. Божественное нутро сверхчеловека заключено в безупречное тело, мышцы которого сами способны сокращаться в надзвёздном направлении, посему всякая вздорность, всякое сомнение, всякое тушевание не имеет места быть по его определению. Безукоризненным будет казаться любое его дуновение, значит его воля кроет любое возражение против него, иное представление же, выходящее за пределы его высочайшей интуиции, упраздняется. Офигевательно удобно выходит, не правда ли? Лирика, лирика, лирика... Тогда она мало волновала нашего героя, всё вместе с ним могло двигаться дальше и без всяких разъяснений. По мере продвижения вглубь всеми избранного трупного мешочка, им повстречался торчилла, иной раз беззвучно рыкающий в сокрытую от наших глаз сторону, дёргая при этом своим дрочилом, указывая тем самым на её предположительное расположение. И почему та его ещё не придавила? Жалкий ублюдок, сраный мулатишка, ведомый утырок! Вот, с кем им невольно пришлось заиметь непродолжительные сношения. — Оооуу, срань! Мать моя преисподняя! Отец мой Йосиппппп!.. — первоначально проурчал он, перед тем как искоса глянуть на неумолимо приближающихся здравников. — Бля! Епт! Бля, отозвались же! Ебана роооуу! И потянул свои увялые арканки в сторону своих названых родителей. И с чего он только взял, что ему дозволено было даже попытаться это провернуть? — Да чтобы бeлый человек низводил себя до уровня oбeзьяны... — процедил Бурман перед тем как в качестве воздаяния отхаркнуть чуточку макроты в ладоши изумлённого наркоши. — До какого уровня ты планировал вообще принизить моё человеческое достоинство?! Повизгивающим рывком вперёд ему удалось ухватиться за оба его предплечья, а далее и извернуться с ними так, чтобы изголяясь с теми можно было преспокойно вытереть отхлёстнутую моментом ранее жижку об его уёбищную морду. Конечно, не посреди всё так же, как и несколько кварталов назад, опасной для их законченной законности улицы, им так увлекаться, но тогда не сумела крадучись его сознательность перегнать тяжёлую злобу и... А, впрочем, Вы сами всё однозначно полно понимаете. — Б-бурман! — вдруг послышалось у того из-за спины. — Глаза! Глаза! Это было Маймзеровское тревожное терзание, извещающее нашего чрезмерно увлёкшегося удальца о нагрянувшем палеве. Да ладно! Хер уж с ним! Это же не то место, где можно было жидать иного подхода к проблеме, кроме как невмешательства! Так отмашисто думалось ему, пока до его остреньких ушей не донеслась характерная глуховатая хрипотца ниггepcкoй борзоты, передавшая тому следующее: — Бурман? Ты африканер что ль, пидор? Вот ведь дерьмо! Похоже, мулатик торчал под их протекцией, может даже с их наипрямейшей подачки с креком, и сам факт появления в голове этих предположений нисколько не обнадёживал, даже наоборот! Объективность и поддержанность их, откровенно говоря, пугали. Ниггeры до сих пор остаются крайне сплочённой социальной группой, ввиду: до сих пор не угасшей под веяниями в сторону грядущего нового постиндустриального устройства Запада расовой сознательности; сплочённости в борьбе за предоставление им всё больших вкусностей; единения вокруг идеи об уничтожении стагнирующего белого большинства. (тогда оно ещё было хоть сколько-то заметным. Более семидесяти процентов населения штата относили себя к белым потомкам германцев, ирландцев, скотов, англичан, итальянцев и евреев, когда же был сделан последний штрих, извещающий Вас об этом, оно снизилось до сорока и меньше, но в продолжение борьбы с ними всё ещё виднеется некий резон укрытому под узорчатым балахоном новому американцу) К тому же, не стоит убирать из уравнения, посредством решения которого выходит чёрная доминация над многими другими этноцентричными и расообразованными анклавами, их физиологическую предрасположенность к ведению войны на уничтожение. Транссахариды, привезенные сюда на работы из их родной Африкании, выделялись особенно. Обделённые склонностью к постижению всякого сообразительного искусства, они преуспели в деле, неподступном их современникам, — убивать отверженцев их тупоголового властолюбия, и это было заметным преимуществом, как оговаривалось в изложении вышеуказанных наблюдений. Вкупе выходит ядерная смесь, упоровшая саму реальность и выпотрошившая оттуда мировоззрение мэгунсонского разряда. Встречи с ними допускать было категорически нельзя, даже из гуманистических соображений! Но апеллировать ими не выйдет, не пристало ведь оппортунизировать им. — Спросить за что-то у нашего ниггepa решил? Не выйдет, не на этой улице, гнида. — продолжил гнать поркой свою околесицу вздорный нeгp. — Да ещё и бухгалтера регистрировать с собой притащил... Вали отсюда, жидяpa! Без тебя разберёмся! Это он на Маймезра указывал, уж слишком броской была его семитская внешность, столь неприглядная средь нeгритoских вожаков и внемлющих им. Тот взбаламутился, насупил сращенные между собой брови и как припустил в сторону борзоголового, выставив вперёд себя сжатый кулак, как благодарённый английский принц на рыцарском турнире, да так он этим выходом всех смутил, что не встретил особой закрученной реакции на своём пути, сшибив в конечном счёте выступавшего с ног ударом в солнечное сплетение. Распласталась гуталиновая клякса посреди дороги! Ликование не успело даже проскочить между моментом торжествующего вклинивания ревущего лавинного удара в премерзкую ситуацию, складывающуюся у нас на глазах, и тем, как подскочила ещё пара симпатизантов дурманного юродца и юрким кооперативом обрушилась на неповоротливую Маймезровскую тушу. Необходимо было сейчас же вмешаться, иначе им не миновать беды! — Да я тебя по асфальту размажу, гуталиновый мазок! — заводясь брякнул Бурман, с концами плюнув на дезориентированного наркошу. Он бросился вперёд, ударом плеча выводя одного из чeрнoмазых на нейтральную территорию. Не сбавив оборотов, ему пришлось всецело положиться на не менее потерянного в пылу сражения Маймзера, обязующегося теперь прикрыть собой произвольно отданную сохранность его спины. Протолкнув подмастерья сваленного со всякой опоры сторожилы до ближайшей огородки, наш ветряк берётся одной рукой за его дыхательное горло, а другой же начинает трамбовать его негритоский нос поглубже в череп, иногда снося вектор поступления оплеух в сторону глаз или лба. Он намеревался сделать из него дeбилa. Но ниггep и без ствола? Хах, не свезло же им выдумать возможность появления такого явления в живой природе. — Я тебе башку продырявлю, выблядок! — возвестил о себе их тактический просчёт припухлыми устами сваленного внезапным отбытием на асфальтированный берег ниггepa. Пришлые с, казалось бы, заглушённой точки столкновения угрозы ввергли нашего духовитого воителя в ступор, замыкающий все задействованные в нападении мышцы, особенно заметно уязвив того в глазах почти забитого ниггера. Нащупав оттопыренную складочку, прикрывающую механизм прессирующего его тёмненькое тельце поршня, он инстинктивно предпринял попытку ощутительней её оттопырить. Двинул он стопой по берберцовитой мышонке Бурмана, снимая дикую жёсткость его хвата со своей шеи, проворачивая той офигевательно шальную увертку, вынося своим лбом горбатый носовой хрящ из привычного своего положения, сминая, уплотняя, трамбуя его поглубже в то место, откуда он произрастает. Столь болезненно проходящие метаморфозы было трудно проигнорировать, реагирует же организм на нечто подобное не лучшим из возможных образом... Хватку пришлось разжать и отступить, а ниггер только этого и ждал! Взял, да и отпихал тычками туда, то сюда к взятому на мушку Маймзеру. Получалось, что только у одного из них была возможность взвести курок, а после низвести их в чуть жиденькую кашку. Звучало очень даже реалистично, если не убирать из-под глаз фантомной вырезки с перечислением недавно внесённых поправок в алгоритм действий, направленных на удержание военизированных групп внутри страны на маргинальном, отвращающем сумасбродно выдуманным наружным дикарьским индейством масс, положении. Изданное «актом Комфаница» (Мотивирована его легитимизация в правительственных кругах была их знанием о самопроизвольном изничтожении всякого подобия русской государственности парой десятилетиями раньше, ставшем возможным с дозволения наиболее духовитых из держателей её. Небось промеж Вас имели честь пролетать лишь невесомые издержки поддержания сумрачного статуса-кво между неизведанностью их равнины с Вашим перекрытым болотистыми восточными массивами предгорья?) понуждение сполна настигло лишь добросовестностью обеззубленную целлофановую фигуру и без того несклоняемого к мятежу обывателя, поэтому-то их устрашала необходимость преодоления конкретно этого отрезка пути. Здесь не было тех, кто желал устояния заложенного отчим словом порядка. Совсем скоро искромётный скуловорот допихал нашего героя до его дружка, искупительно распыляющегося пинком за пинком от исступляющихся в них ниггeрoв, расположившихся по левую и соответственно правую сторону, отмеряную от его увесистых боков. Что же они с ними собираются сделать? Шмальнутся разок, да позабудут посредь угашенной пожжённым потреблённым калом глуши их обстрелянные туши? Может, трахнуться с кем-нибудь из них они изволят... Необходимо же было понимать, кто их взял, за что и как этот кто-то будет с этим чем-то распоряжаться далее. А им было всё это ясно видно с их нынешней перспективы. Ниггepы наиболее склонны к уподоблению педегастии, нежели чем кто иной из народов земных. Именно они ведь повинны, все эти раскабалённые забитые звери, в укрепощеннии замыкающегося пространства промежду белым педегастом и белою шлюхoю венерическим столбцом, что высится параллельно попорченному пенису белячьему! Вот и их заблудить собираются, точно-точно, прямо сейчас и здесь подставиться их подталкают! — Убeй Бура! Убeй фермера! — чуть погодя прохрипел поднятый на ноги своими камрадами ниггeр, оказавшийся в таком положении обладателем всей полноты власти над прошлыми властителями своего положения над ним. — Но перед тем... Пожалуй, трахни его. Ему же нравится валяться с ниггeрaми. Ну, вот и дерьмо! Вот и то, чего следовало бы им жидaть! Их опустят на самое дно, пока вся остальная же часть её наполнения поступь свою переменить и не подумает! Или же всё-таки... Хлоп! Хлоп! Хлюп... Хлюп? Но позвольте же, капает ни с его ли конца это? Да нет же! И хлопнуло точно уж не по нему! Действительно, хлопнуло по ниггeру со стороны произвольно сданного им в пылу сражения тыла! Чикaнo. По нему стрелял кто-то из них, и именно кто-то из них сделал хоть сколько-то вероятным разбег, подтянувший бы их за собой к спасению. Теперешней их миссией было спасение высшей из ценностей — собственных жизней. Превозмогая толкучую боль, исходящую по всему его телу через великое множество разбитых капилляров, слившихся в единый скорый канал, фигура Бурмана резко вздымается по направлению к наиболее цельному из представших перед ним заборов, за ней же сам как-то уволокся и Маймзер. Их отходом никто из перешмаливающихся нисколько не заинтересовался. Что ж, им так выйдет даже сподручнее. Ох и тяжело же им дался этот манёвр в исполнении! Пока бежишь, ежемгновенными паводоками высвободятся все твои канальчики, потопив тебя значительно раньше знаменательного прошествия того момента, когда наречён ты спасённым, и не сумеешь ты разувериться в истинности его. Вместе с ними поспешают и все их попутчики. Выйдут те через рот, пока тебя неимоверно (да будет заметно Им) трясёт. Рвота — паскуднейшая из острот, что была в нём. Жжёт рецепторы на языке, режет вдоль она гортань, разобщает нижнюю с верхней челюсти, каким же гадостно было то сопровождение, что последовало с ней! Исхождение из него всего того, чем ранее достигалось насыщение духовитого нутра сущности его, повалилось уж очень ощутимо ярко, утягивая все возвышенные вздорности обратно к низам покорным. А вот и несравнимо стройный улёт под длань небесную к земле наконец был продемонстрирован Вам. Единодушествовало всё это с увертюрой к Танезеру. «Во-первых, они ярко символизировали болезнь Америки <...>. Любой человек мгновенно понял бы их значение и подоплеку. Во-вторых, эти прямые действия против врага несли <...> большее облегчение по сравнению с достаточно безличным ударом, направленным против Строя. Третьей, и наиболее важной причиной было то, что эти действия могли легко найти подражателей... Единицы были способны работать на пиратском передатчике или провести бомбежку Капитолия с воздуха, но [...] могли многие.»