Ну куда уж хуже?

      Сумка стукнулась об пол и раскрылась, вывалив из себя партитуры. Дирижёрская палочка выкатилась и стала спадать по ступенькам лестницы прихожей. Чак Ланчи, известный в музыкальном обществе чудак-маэстро, стоял несколько минут, смотря в одну точку. Руки взметнулись к голове, сорвали осеннюю восьмиклинку, и та с хлопком шмякнулась об пол. Объёмные светлые волосы, видавшие страдания своего хозяина, были жестоко схвачены. Ужасная репетиция. Хуже, чем в прошлый раз. Дирижёр протопал до гостиной по валявшимся партитурам, рыча и крепко сжав пальцы на волосах. Снова терялся, опять зависал на одном и том же. Что за дирижёр, который потерялся? Чак опёрся на стену и стал биться о неё плечом. В ушах звенело. Тупая-тупая голова! Оркестр ненавидит! Зрители погонят со сцены! Чак сжал зубы и резко, с криком, вырвал клок волос. Идиот! Старый идиот! Мужчина свалился в кресло и широко раскрыл рот, неспособный закричать. Горло заспазмировало, хотелось почистить его от песка и лезвий. Плечи потряхивало, руки повисли, а слёзы жгли лицо, слепили, жарили щёки и подбородок.       Мокрыми глазами он пялился на лепнину под потолком. Уже столько лет он страдает от затяжных депрессий, а всё никак не может с ними "договориться". Чак медленно моргал, уже смотря на контейнер с таблетками на другом конце кухни. Пальцы рук подрагивали от усталости. Надо бы выпить их. Взгляд упал на стол, на мусор по всей комнате. На стационарный телефон. В ушах неприятно зазвенело от предчувствия звонка. Так и случилось: звонок разломил уши на осколки. Чак заставил себя приложить руки к ушам и отвернуться. Никаких разговоров сегодня. Никого не хочет слышать. Нет. Ногти вжались в виски, теребя заусенцы кожи. Песок в голове сыпался с макушки, уходя вниз по позвоночнику. Кресло кололо в спину, совсем не дружелюбное. Чак перевалился через подлокотник и замычал. Звонок прекратился, тишина обволокла его. Но стойкий писк в ушах продолжал нагнетать. Измученно простонав, Ланчи заставил себя снять пальто. В следующие три часа на большее его не хватило.       Плотно закрыты ставни террасы, жалюзи не пропускают и луча света. Чак поставил лампаду на пианино и положил тонкую ладонь на клавиши. Поводил ей, поблямкал пару раз да закрыл крышку. Слабак, отменил выступление в церкви Святого Франциска. Кривые пальцы не потрогают мощные клавиши органа. Пусть лучше кто-то из твоих учеников там сыграет. Нет. Пусть никто не скажет, что учился у такого ничтожества. Позорище. Чак упал головой на пианино и замычал. Он сцепил длинные пальцы в замок над затылком и стал молиться Деве Марии. Маэстро не знает, когда его мольбы дойдут до Неё, но в глубине души надеется, что быстро. Встав на ватных ногах, он взял плотную чёрную простынь и укрыл ей пианино, спрятав его от себя. А после свалился на кровать. Как бы Чак не боролся с самим собой, тело ощущалось, как пытка в железной деве. Хочется содрать с себя кожу, вылезти и улететь, но никак не получается. Он набит мусором, отходами, стеклом. Закрывая глаза, Чак видел перед собой полицейский участок. Поисковые группы. Как новость о пропавшей без вести невесте разразилась по всему городу, но поиски ничего не дали. Как адвокаты боролись за невиновность Чака и его семьи. Ничего. Исчезла. Тоска встряхнуло истончившееся сердце. Кадры болезненных воспоминаний окунали его глубже в собственное сознание. А потом работа. Как он срывается на своего ученика, хотя утром был нормальным. Как отчитывает духовиков, как случайно роняет пюпитр и ломает его. Приходя домой, чтобы поработать над игрой для выступления, он лажал на самых простых моментах. Пропал голос. Слух обострился так, что невозможно стоять в концертном зале. Чаку перестала сниться музыка, вместо неё — его повешенное тело то на кухне, то на ручке двери. Чак снова подумывает накинуть петлю на шею, когда голова и пальцы снова не дарят ему желанных результатов. Раньше он действительно предпринимал попытки, сейчас порыв сдерживается только собственным бессилием. Он может только мечтать. Сны были страшными, но из них не хотелось выходить. Здесь Чак мог исполнить то, что хотел. На него набрасывались на улице, он вешался в церкви, разбивался, как бутылка, на осколки. Как спирало в груди, будто его закопали заживо. Ничего не получится.

***

      Добраться до отключённого телефона было настоящим испытанием длинною в бесконечность. Чак не знает, как долго он шёл до трубки, но наконец-то смог связаться со своим психиатром. Во время разговора он смотрел на себя в зеркало. Опять похудел. Жилистая ладонь щупала торчащие рёбра, впалый живот и ключицы. Щёки впали ещё больше, обрамляя форму черепа. Чак проморгался от скопившихся слёз и не сразу ответил врачу на том конце провода. Он не может сказать, что ел эти дни. Помнит, что пил кофе и курил сигареты. Как сейчас. Тёплая чашка эспрессо ожидала, пока её возьмут, а сигарета тлела в пепельнице. Идея одеться...нет, сначала помыться... ох, ещё хуже. Массируя морщинистый высокий лоб, Чак переспросил врача о том, что тот говорил. И снова потерял нить разговора, уставившись в точку.       Как Чак оказался в психлечебнице он не мог вспомнить. Периоды депрессивного состояния нехило влияли на память. Всё, что ему нужно сейчас знать, так это свой распорядок на ближайшие месяцы. Просыпаться, заставлять себя есть, принимать таблетки, снова учиться радоваться. И маленькую радость приносило ему переслушивание любимых композиций на кассетах. Чак мог подолгу сидеть у магнитофона и наслаждаться чужой фантазией, рушащей классику работы. Руки сами поднимались в желании подирижировать, но опускались, когда даже знакомую мелодию он не мог предсказать. Авангард он любил, урбанизм в музыке тоже, механика гипнотизировала. Чаще всего Чак переслушивал "Pacific 231" Артюра Онеггера. Сочетание инструментов, подражающих знаменитому паровозу, поражало. Ланчи хотел бы создать что-то подобное, но обязанности перед театром, церковью и учениками зажимали его. Хотя у него витают несколько идей, накиданных на пыльные листки. Не хватает ему чего-то... Какого-то пространства в голове, свежего ветра.       Чак уже был дома, придавленный к кровати. Он оттянул уголки губ, пытаясь вспомнить, как он улыбался. Лицо неприятно заболело. Антидепрессанты кончались, но не помогали. И через месяц маэстро снова оказался в палате. Мысли съедали. Клевали. Горькая правда витала в воздухе: надо уходить из музыки. Приносит только страдания. Но как, когда эта самая музыка была делом жизни? Как если бы выпустили в поле без ничего и сказали: "Выживай". А как, когда всё, что было, забрали? Чак облокотился на стену и замычал. Уйти в инженерию? Стать часовщиком, как отец? Сидеть и слушать тиканье механизма, стук по стеклу вместо аплодисментов? Да кому оно надо?       Вспышка. Чака осенило. Взгляд заметался на потолку. Уехать на последние деньги в Альпы. Да. Арендовать самый дорогой номер. Да. Взобраться на высоченную точку. Да. Скатиться на лыжах, "случайно" напоровшись на камень.       И разбиться.       Да... Звучит куда лучше работы часовщиком.       

***

      — Синьор Ланчи, Вы не можете!

      — Не хочу больше. Уйду на пенсию и будет, что будет. Дирижёров в Италии полно.

      — Прошу Вас, подумайте ещё разок! Музыканты меня доконали вопросами, когда Вы вернётесь.

      — Они все сильные.

      — И Вы сильный дирижёр. Умоляю Вас, ещё один концерт!

      — Я уже не в состоянии.

      — Мы обсуждали поставить в нашем театре концерт авангардной музыки.

      — ...

      — Алло?..

      — Если в программе будет "Pacific 231" Артюра Оннегера, я соглашусь.

      Знакомые кулисы театра Феделе Фенароли радостно обнимали маэстро своей атмосферой. На сцене музыканты разминались, делали заметки в нотациях, ещё раз прорабатывали сложные приёмы. Чак постукивал дирижёрской палочкой себе по виску, читая программу. Каждый раз он убеждался, что его желанное произведение не убрали, а поставили самым первым. Честно признаться, Ланчи бы ушёл сразу после исполнения "Пасифик 231", но вернувшееся чувство ответственности убеждало его держаться. Новые антидепрессанты что-то сделали с его головой, и теперь он работал, как на автомате. Глаза сами следили за ходом игры, руки сами двигались. Внутреннее "я" будто открепилось от стенок и опало вниз, наблюдало со стороны за происходящим. И по возвращении домой Чак не чувствовал себя слишком сломанным, чтобы не приготовить себе ужин. У него получилось завязать мусор, сходить выкинуть и вернуться! В комнате на укрытом тканью пианино стояла ваза с подаренным роскошным букетом цветов. Неужели они действительно ждали его возвращения? Чак не верит. Сделает последнюю работу и уйдёт. Деньги в конверте в Альпы беспрекословно должны исполнить последнюю волю обладателя. Сквознячок с окна представился альпийским ветром, что дует в лицо на высокой скорости. Скоро.       Репетиции проходили хорошо, как по учебнику. Коллектив музыкантов шептался, что лечение украло изюминку их шефа. Экспрессивный метод "воспитания" запоминался лучше, чем чуждая монотонная речь без выражения. Будто Ланчи всегда хотел спать: доказывали его вечные мешки под глазами. Повезло, что дирижёры стоят спиной к зрителю.       Чак сидел в личной гримёрке и несколько раз поправлял ворот своего пиджака. Он готовил улыбку, с которой всегда выходил на сцену. Прямая осанка, поднятые брови, растянутые губы. Отлично. Синяки под глазами замазаны, все подумают, что он выспался перед концертом, а не морил себя фантазией проспать и исчезнуть. А он пил сегодня таблетки? Чак приложил руку к шее. Чёрт... Какой же идиот... Маэстро остановил себя, чтобы не вырвать еле отросшие волосы после жестокого обращения с ними. Он взял в руки дирижёрскую палочку и стал крутить её меж пальцев. Просто выступить. Выйти, улыбнуться, отыграть. И в Альпы.       Свет сегодня странно барахлил. На это бухтели все: от гардеробщиц до световиков. Частью сердца Чак надеялся, что концерт отменят, а другой — что он будет. И лучше бы отменили: именно на его выходе отключился свет на добрые две минуты. Никто так и не увидел отработанную днями улыбку. Чак тяжело вздохнул и осмотрел своих музыкантов. Он мысленно поблагодарил каждого за пройденный карьерный путь и извинился, что был груб в каких-то моментах. Как только свет подали, Ланчи обернулся, чтобы поклониться зрителям. Взмах дирижёрской палочки — и виолончелисты начали великую композицию. Первые минуты рисовали Чаку образы загруженного вокзала, где люди с раннего утра готовят поезда. Как машинист подъезжает к перрону, как в вагоны бегут пассажиры, а за ними следит контролёр. Сразу вспоминалось, как он с оркестром разъезжал по странам на гастролях. Вспомнил звонкую весну в Португалии, сладкую осень в СССР, унылое лето в Англии... Он и себя видит на этом перроне. Без ничего, только с конвертом денег. О! Они уже доиграли до любимой части Чака. Вот он садится в купе, смотрит в окно. Музыка нарастает. Вот поезд разгоняется и...       Будто насквозь Чака пробил хлёсткий звук в уши. Стреляющая боль в пояснице пошатнула его, скосив ноги. Рефлекторно схватившись за пюпитр, он сваливается с подиума на сцену. Глухой хруст коленей. Кряхтя, Чак пытается подняться, но боль-капкан не позволила ему опереться на ноги: разбиты коленные чашечки и раздробленная поясница. Шум паникующей толпы эхом раздаётся у него в голове. Оркестр в ужасе сбегает со сцены. Чак оглядывается, смотря то на одного, то на другого музыканта, что бросают инструмент с характерным звуком. Несочетаемые. Грохот, топот, диссонансы, издевательство над струнами... Какофония. Брови Чака поднялись вверх.       

***

      Снова больница. Травматологическое отделение. Он не мог спать, пока ему не введут снотворного внутривенно. Но он каждый раз рыдал, когда глаза закрывались или когда его везли на перевязку. Нельзя спать, нельзя говорить, иначе он забудет ту какофонию, что услышал на последнем концерте. Чак не думал, что с ним произошло. Он думал только про комбинацию звуков. Пальцы в воздухе нажимали на невидимые клавиши, пытаясь мышечной памятью вписать желаемое. Страх забыть съедал все жизненные потребности. Должна выжить только эта мелодия. Но лишь когда Чак ослабел и уже не мог держать взгляд ровным, он осмелился и попросил листок с ручкой. Быстро нарисовался кривой нотный стан, несколько нот, тональность, размер. Только тогда Чак Ланчи уснул, прижав листок к груди, так и не осознав до конца, что под одеялом у него парализованы ноги, а из поясницы вытащили пулю.