The Sins of the Dreamer

«Истинная сила человека проявляется в момент, когда кажется, что всё потеряно.»

Виктор Гюго.

***

      Он едва может дышать. Липкий, масляный воздух обволакивает лёгкие, ложится на кожу, словно прозрачная плёнка. Каждое дыхание даётся с усилием — как будто он вдыхает не воздух, а тёплое, густое масло. Хочется содрать всё это с себя — кожу, дыхание, холод ползущий по позвонкам — к чёртовой матери.       Тишина.       Но не настоящая — она дрожит, как провод под током. За ней что-то есть, он чувствует это кожей. Где-то глубоко в темноте щёлкает металл, будто закрывают засов. Потом — резкий треск, похожий на выстрел.       Он не знает, где находится. Пол под ногами кажется живым, чуть колышется, будто дышит вместе с ним. Уилл делает шаг — и звук отзывается эхом, слишком громким для пустоты.       Кто-то кричит. Не совсем голос — скорее рваный звук, выдранный из горла. Один, потом другой. Ему кажется, что он узнаёт эти крики, но память ускользает, как вода сквозь пальцы.       Он хочет крикнуть в ответ — спросить, где он, кто это, — но горло не слушается.       Воздух липнет к языку, к нёбу.       Темнота вязнет вокруг, как густая смола. Где-то вдали хлопает дверь, или выстрел — он не уверен. Звук идёт волной, бьёт в виски.       Он бежит. Или думает, что бежит — ноги будто вязнут в густом чёрном снегу. Пространство сжимается, скручивается, становится бесконечным коридором. Крики. Детские, взрослые — не разобрать. Они режут воздух, сплетаются в один гул.       «Назад! Не туда!» — кажется, кто-то кричит, но Уилл не различает слов. Всё сливается в шёпот, в вой, в металл.       Внезапно справа — вспышка. Холодный белый свет, режущий глаза. На мгновение он различает контуры: длинный коридор, гладкие стены, блеск стали. Всё будто вымыто, стерильно, и в этом есть что-то невыносимо неправильное. Он знает этот свет. Он его ненавидит.       Шаги. Где-то впереди. Быстрые, неровные.       Он бежит туда, не думая, просто — чтобы не стоять в этой липкой тьме. Под ногами хлюпает, будто он ступает в жидкость. Но он не смотрит вниз. Не хочет видеть.       Крики становятся ближе. В них слышится паника, отчаяние — и что-то, что похоже на приказы.       — Быстрее! — прорывается издалека, резкий, живой голос.       На миг ему кажется, что обращаются к нему.       — Быстрее! — громче.       Он оборачивается — и всё замирает. Мир вокруг будто сгорает без огня: стены растворяются, свет становится нестерпимым, и откуда-то — шаги. Тяжёлые, размеренные, как пульс. Он пытается бежать, но ноги не двигаются.       Только сердце — бьётся, сбивается, тонет.       — Быстрее, — шепчет кто-то совсем рядом, почти на ухо и от этого шёпота по позвоночнику ползёт холод. Он чувствует как сзади над ним, что-то нависло. Что-то страшное. Он хочет крикнуть, но вместо звука выходит воздух.       — Быстрее, Уилл.       Мир рвётся — белый свет лопается, и его бросает в темноту.

***

      Он просыпается рывком, словно его выбрасывает из сна. Секунду он не понимает где находится. Легкие жжет от нехватки воздуха, он пытается глотнуть хоть немного, но чувствует себя будто рыба на суше. Он зажмуривается.       Раз, два, три…выдох.       — Уилл, спускайся скорее, завтрак остынет! — он слышит радостный голос мамы за дверью и снова выдыхает, уже тише, будто боясь спугнуть эту простую, живую нормальность.       После того как всё кончилось, её голос звучит чаще. Весёлый, чуть торопливый, с привычной домашней интонацией — и каждый раз ему становится немного легче дышать. Немного легче верить, что всё действительно позади.       Медленно открыв глаза, он оглядывает комнату. Тусклый утренний свет ложится на знакомые вещи: плакаты на стенах, стопка комиксов у кровати, рубашка, свисающая со спинки стула. Всё как всегда. Всё на своих местах. Это всего лишь дурной сон. Он всё ещё здесь. В своей комнате.       Но мысли всё равно возвращаются туда — в темноту, липкую, звенящую, к тому шепоту, что ещё гулко отзывается где-то в груди. Голова пульсирует, словно его ударили чем-то тяжёлым, и он не может понять, когда именно — во сне или… до него.       Он моргает, сжимает пальцы в кулаки, чтобы убедиться, что это реальность. Кожа сухая, тёплая. Под ногтями — чисто. Всё в порядке.       Он выдыхает и бросает взгляд на часы.       08:47.       Он опять проспал.       Что ж, он должен был уже привыкнуть — к этим ночам, к снам, к утрам, когда реальность возвращается слишком медленно.       Собравшись с силами, он садится на кровати. Пол скрипит — тихо, но почему-то этот звук отзывается где-то глубоко внутри, заставляя сердце пропустить удар. Он старается не думать об этом. Просто дышит.       За дверью снова стук — лёгкий, терпеливый.       — Уилл? Всё в порядке?       Он открывает рот, чтобы ответить, но вместо слов выходит только короткий, хриплый звук. Он кашляет, прочищает горло: — Да, мам! Сейчас иду! Его голос звучит нормально. Почти.       Он проводит рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна, но ощущение липкости не уходит. Как будто что-то из того сна всё ещё прилипло к нему — тонкая, невидимая пленка, не дающая до конца проснуться.       Он резко встаёт с кровати и едва не падает вновь — темнота накатывает на глаза, как волна, гулко пульсируя в висках. Придерживаясь рукой за стену, он медленно выходит из комнаты, стараясь не наступать на особенно скрипучие доски, чтобы не вызвать новый приступ головной боли.       Пол прохладный, под пальцами обоев чувствуется шероховатость, знакомая до последней трещинки. Всё кажется таким обыденным — почти утешительно обыденным.       Он делает пару шагов по коридору. Воздух в доме пахнет жареными тостами и кофе — простые, мирные запахи, которые должны успокаивать.       Но где-то в глубине, между вдохом и выдохом, сквозит что-то другое. Тихое, почти неслышное.       — …Уилл.       Он замирает.       Звук — едва различимый, будто дыхание, будто кто-то произнёс его имя прямо за спиной, шёпотом, почти касаясь уха.       Он оборачивается.       Пусто.       Сердце бьётся быстрее, чем нужно. На секунду он замирает, вслушиваясь. Дом молчит. Только часы на стене тихо отстукивают время, и снизу снова доносится голос мамы:       — Уилл, милый, ты идёшь?       Он сглатывает, заставляя себя выдохнуть.       Пустой коридор, утренний свет, полосы пыли в воздухе — всё на своих местах. Наверное, просто показалось. Остаток сна, не больше.       Он поворачивается обратно и идёт вниз, по деревянной лестнице. Каждая ступень скрипит — мягко, устало. На кухне пахнет теплом, маслом и чем-то домашним. Джойс стоит у плиты, заваривая кофе, улыбается, когда он входит.       — Ну наконец-то! — говорит она, не оборачиваясь. — Я уж думала, придётся кормить тебя прямо в постели.             Он пытается улыбнуться в ответ, но выходит неуверенно. Всё кажется слишком нормальным — настолько, что хочется усомниться в реальности.       Он садится за стол, машинально улыбается Джойс, и вдруг замечает — на внутренней стороне запястья, прямо под кожей, пульсирует что-то тонкое, как нить.       Он моргает — и это исчезает.       — А где все остальные? — тихо спросил Уилл, поднимая взгляд. Комната казалась почти пустой: только он и Джойс.       Солнечный свет мягко пробивался сквозь занавески, освещая кухню и запах свежего кофе, который слегка обволакивал пространство.       — Джим уже уехал, ты же знаешь, ему нельзя опаздывать, — сказала Джойс, ставя перед ним кружку с кофе. Она улыбнулась, тепло и спокойно, и в этой улыбке было что-то почти магическое, что грело его сердце. — За Эл зашел Майк, они уже ушли. Джонатан, как обычно, поехал за Нэнси.       Уилл кивнул, благодарно принимая кружку и беря в руки тост. Он пробовал сосредоточиться на этих простых движениях — тепло кружки, запах хлеба, мягкий скрип ножа по тосту — но мысли ускользали куда-то глубоко в него самого. В голове был тихий хаос: воспоминания, обрывки кошмаров, чувство тревоги, которое ещё не ушло.       Но голос Джойс… такой радостный, спокойный, привычный, словно маяк в тумане. Она снова была той, какой и должна быть: уверенной, мягкой, живой. И мир вокруг неё казался восстановленным, привычным, правильным. Всё снова на своих местах, и в этой простоте, в этих маленьких бытовых радостях, Уилл на мгновение почувствовал, что и он тоже может быть частью этого мира.       — Мы решили не будить тебя, я отвезу тебя в школу, — продолжала Джойс, улыбаясь, словно заранее предугадывая, что он ещё немного будет сопротивляться.       Но он ошибся. Не прошло и минуты, как за ним снова начали бегать, словно Уилл не способен просто дойти до школы самостоятельно. Кажется, каждый шаг был под присмотром, каждое движение — предметом тревоги для окружающих.       Он сдержал желание закатить глаза, потому что даже лёгкое движение причиняло дискомфорт из-за головной боли, которая всё ещё тянулась за ним, будто цепкая тень.       — Хорошо, — выдохнул он, пытаясь сделать голос ровным.       Он поднял кружку к губам, сделал глоток кофе и на мгновение отвёл взгляд в окно. За стеклом мир казался спокойным: мягкий свет утра, тихо падающие листья, лёгкий ветерок, шевелящий ветки деревьев.       Но в голове резко пустело — словно выключили все мысли одновременно. Сердце билось ровно, но странная пустота внутри была почти ощутимой.

***

      Он рад, что это закончилось. Все рады, что это закончилось. Можно вздохнуть, сделать шаг назад и почувствовать, что мир снова на своих местах. Конечно, он всё ещё видит кошмары — те, где кого-то постоянно убивают, где крики смешиваются с лязгом металла, а темнота будто сгущается прямо в груди. Он всё ещё ощущает странный холод, который словно тянет его назад, отнимает силы и пытается обнять сзади.       Но вместе с этим он видел и другое. Мама смеялась на кухне, готовя завтрак, Эл и ребята обсуждали что-то весёлое, громко и радостно, а друзья ловили друг друга на шутках и поддразниваниях. В каждом движении, каждом смехе была жизнь, которая больше не тяготила никого. Если счастливы они, если их мир наполнен радостью — может быть счастлив и он. Просто нужно позволить себе это. Улыбнись, Уилл. Улыбнись, даже если внутри иногда холодно и страшно.       Но ведь всё хорошо? Хорошо, пока он молчит и улыбается. Пока он держит рот на замке, всё остаётся обычным. Стоит только сказать — и начнётся новая суматоха, новые взгляды, вопросы, тревога, на которую он не готов.       Улыбка, Уилл. Улыбайся. Не пугай всех своими проблемами, не показывай, что внутри тебя ещё что-то не отпустило.       Иногда ему казалось, что он чувствует нечто иное. Как будто истязатель всё ещё живёт в нём, шевелится, протягивает щупальца в его душу, сжимает, колотит, заставляя дышать тяжело. Но это бред. Всё закончилось. И всё хорошо, пока он делает вид, что всё в порядке.       Улыбнись, Уилл.       — Эй, Уилл!       Настойчивый голос выдернул его из липких мыслей, из-под тяжести темноты, которая постоянно висела где-то на краю сознания. Уилл моргнул, и реальность медленно вернулась в коридор. Майк стоял перед ним, сложив руки на груди, слегка наклонив голову, как будто пытался увидеть его сквозь стену мыслей.       Уилл оглянулся: вокруг пусто, коридор тихий, только слабый шум шагов где-то в конце. Видимо, урок уже начался.       — Ты в свой шкафчик уже пять минут пялишься, — сказал Майк, пытаясь звучать беззаботно, но что-то в тоне выдавалось обеспокоенным. — Всё хорошо?       Уилл перевёл взгляд на парня. Теплое, привычное лицо, спокойное, но внимательное. Обычно Майк редко тревожится, но когда дело касалось Уилла — что-то менялось. Он всматривался, пытался читать по глазам, по натяжению губ, по движению пальцев, что скрыто под привычной маской.       — Всё в порядке, — пробормотал Уилл, закрывая шкафчик. Он натянул свою привычную улыбку, ровную, немного фарсовую.       Но тошнота в груди не отпускала. Каждый вдох казался тяжёлым, словно внутри снова пробуждалось что-то старое, острое, что он привык скрывать.       Майк продолжал смотреть на него, словно пытался найти то, чего нет, какую-то подсказку, объяснение. Ничего не находя, он слегка кивнул, повернулся и направился в сторону кабинета математики. Урок уже начался, и он не хотел задерживаться.       Уилл провёл глазами за Майком. Его походка, привычный жест руки на дверной ручке, тихий вдох — всё это одновременно успокаивало и терзало.       На секунду показалось, что кто-то дышит ему в затылок. Холодное дыхание, чуть скользящее по шее. Он хотел потереть затылок, проверить, но подавил желание. Подавил почти всё: страх, тревогу, холод, мысли о кошмарах, прошлых страхах.       Он шагнул вперёд, ускоряя шаг, чтобы догнать Майка и идти за ним в класс. Коридор стал длиннее, а каждый звук — скрип доски под ногой, тихий шум листа тетради в сумке, собственный сердечный ритм — казался громче обычного.       И всё же он шёл. Шёл за Майком, за светом, за теплом, которое исходило от него, и даже когда холодное дыхание снова коснулось затылка — он сделал шаг. Один за другим. И с каждым шагом внутри что-то чуть ослабевало, а привычная маска улыбки оставалась на месте, ровная и надёжная.