харам

Миша первым толкает мальчика в спину, а Немец перехватывает его, как мячик во время игры, разворачивая и сдёргивая дешёвую дублёнку. На вид хотя бы тёплую. — Чушпан, ты первый день на районе или чё? — хмыкает Немец, забирая отжатую вещь. — Со старшими делиться надо, — хищно тянет он прямо в ухо. — По понятиям. — Эй! Но рот практически сразу перекрывают. Миша зажимает его челюсть, запрокидывая голову. Ладонь в совсем новенькой, и тоже украденной, перчатке без пальцев. Улыбается Миша ему широко, нахально, вальяжно и капельку садически, очень схоже с Немцем. Да они в принципе очень похожи. — Чушпанам слово не давали, — холодно чеканит он, откидывая паренька, пока Немец рыскает по карманам. Тот, роясь, принюхивается. Хмурится. — А омегам тем более, — поддакивает Немец. Миша кидает хмурый взгляд, получая саркастичную улыбку в ответ. — Куртка отцовская! Отдайте, твари! — мальчик угомонится не может, и реально рвётся на них двоих. Мелкий пиздюк. Миша ударяет точным ударом в лоб, хмыкая недовольно. Удар хоть и раскрытой ладонью, но звезды явно перед глазами появиться должны были. — Ебанько что ли? — он переводит взгляд на Немца. — Брат, что по карманам рыскаешь? Пошли, просто всё сразу заберём, — бурчит Миша, отмахиваясь от этого бедного недокормыша. — Да, я глянуть хочу, вдруг всё фигня какая-то, — Немец вытряхивает на ладонь целых две жевачки Turbo, какую-то зажигалку и немного мелочи, пересчитывает её. — Тогда должен будет. — Отдайте куртку! — малой буквально налетает на Мишу, кусая его за руку. Получает он одновременно от Миши, локтем в лоб, и от Немца ногой в живот. И мальчик сворачивается в безвольный комок на снегу. — Ахуел в край? — скучающе бурчит Миша, натыкаясь на заплаканные глаза. — Ещё и плакса, — плакать из-за куртки? Что за бред? — Отстойно. — Да, че ты, Москва, — Немец садится на картоны перед мальчиком, кидая шапку в Мишу, мол забери, и сжимает пакли волос. — Он же омега. Слез удержать не может, вся суть его побыстрее трахнуться и детишек завести, — он смеется так, словно эта реплика триумф. — Пусть плачет, может быть, ему кто-нибудь да поможет своим достойным хуём. Мальчика буквально перекашивает, но возразить он уже не смеет. И так ртом воздух хватает. Немец же наслаждается этой пыткой. Мишу становится тошно. Как же до жути отвратительно и мерзко это слышать от того, кто тысячу раз говорил: «От того, что ты омега ничего не меняется. Ты ровный пацан.» Хотя, так и есть. К Мише это не относится. Он никогда не потратит свою жизнь на такое дерьмо, как плакать в снегу. — Лох стремный, — чуть сникнув, произносит Миша. — Похуй, — Немец всё-таки накидывает куртку к себе на плечи, кивая в сторону и ударяя с ноги ещё раз. В ответ лишь слабый скулёж. — Съёбываем, Москва? — потом кидает взгляд на мальчика, доставая сигареты «Парламент» и чиркая зажигалкой. — А ты всё равно должен, — бубнит он с сигаретой меж губ. — На счётчик поставил, хоть умри, но рубль к третьему числу занесешь. Презрительный взгляд двух пар глаз на мальчика в снегу. Тот кашляет от ударов. Чушпан. В груди Миши что-то тайком сжимается, но, собственно, не так важно. Надо будет ещё подавителей хапнуть. Он шагает за весёлым Немцем, который идёт чуть ли не в припрыжку от хорошего улова. Перехватывает сигарету и тоже делает затяжку. Возвращает. На них смотрят и оглядываются подозрительно. Особенно бабки. Но одно дело Немец. Он альфа. Хотя, грубо говоря никто и не знает, что Миша не тоже. Мрачные мысли о правде бесят и крутятся в голове ровно до того момента, как в рот суют жевачку. Прямо-таки залезают пальцами в рот. — Немец! — шипит Миша, отшатываясь, как кошка, которую за хвост дёрнули. — Че как девка ломающаяся шарахаешься? — хихикает он, заглядывая в глаза. Лицо так близко. — И можно было не кусаться. Всего-то пальчики во рту, — он разворачивает вкладыш из-под Turbo, которая уже вместо курева во рту Миши. — О, БМВ. — А тебе хуй в рот нужен видимо, да? — плюется он в ответ, пытаясь избиться от вкуса пальцев в табаке. — Это ты такое любишь, — весело тянет Немец, в тот же момент получая в нос. Он перехватывает Мишу за воротник, резко притягивая к себе, ударяя лоб в лоб так, что в глазах темнеет мгновенно. Но он стоит. Не падает, а Немца это смешит. Мише нравится. Хотя бы чувствует себя равным. — Романова тут нет, чтобы нас разнимать, — ёрничает Немец. — так к чёрту драку затеиваешь? — Да ты по ебалу всегда заслуживаешь, — бурчит Миша. — Москва, — хмыкает довольно Немец, растирая нос. — Да тебя нихуя не волнует, кроме его внимания, чё пиздишь мне. Или хочешь пару ссадин получить, чтобы он тебя нееееееежно подлатал, — он щелкает ему по носу. Миша извивается и отбивается, как только можно, пока его берут на удушающий и перегаром выдыхают прямо в лицо. Немец прямо-таки упивается счастьем с его реакции. Миша же нещадно бьёт пяткой по голеностопу Немца, за что его сжимают ещё сильнее. — Старших надо уважать, — очень довольно тянет Немец, а потом шёпотом добавляет. — и альф. — Ты на неделю старше, придурок, — Миша, задыхаясь, все-таки разворачивается и ударяет локтем в ребро. — И мразь! Немец болезненно мычит, а потом досадно цокает, отпуская Мишу и отвешивая подзатыльник. — Дебил такой, — произносит Немец, наклонив голову и улыбнувшись так, словно оценил какую-то крайне важную и значимую вещь. — Кто бы говорил, — в мыслях все смешивается в один комок. — Конченная мразь ты, Немец. Он же играючи достаёт язык и на этом весь ответ. Теперь за ворот уже хватается Миша и валит его на землю. Москва замахивается, разбивая губу в кровь. Костяшки болят, а на снегу с мгновенной скоростью появляется кровь. Ещё удар. И Миша замахивается уже, чтобы ударить в эту чертовски ровную переносицу и идеальный нос. — Меру знай, дорогой, — хрипит Немец, тяжело дыша. — Я вообще то за тебя пулю получал, а ты мне нос ломать вздумал?! Миша не отвечает. Но бьёт в скулу. За спиной наконец раздаётся звонкое: «Милиция!». Разве что Немца это не трогает. Он, как обдолбанный, слишком счастливо улыбается Мише. — Флиртуешь, Московский? — и разливается в звонком смехе, показывая свои зубки в крови. Ответ он получает перекошенным лицом, полным омерзения. Больше Миша сделать ничего не успевает – взрослый дядя полицейский за подмышки оттаскивает его от Немца, ругаясь под нос. — Вот они «цветы жизни» и «будущее нашей страны». Да, видимо нас всех ждет апокалипсис. — Опять они, — отвечает ему другой. — Явно дорвутся до колонии рано или поздно. В отделении звучат обычные фразы по типу: «Московский, ну ты же из приличной семьи», «Вы же вообще друзья, а ведёте себя, как…» К тому моменту, как к Немцу и Мише вызвали родителей, прочитав первую лекцию, они снова стали дружно переглядываться на грани заржать прямо здесь в отделении. Под строгие взгляды, осуждение и колкое разочарование в них. — Москва! — одними губами шепчет Немец, пока от них отвлеклись на более важные дела. — Куртку гони! Миша сначала в недоумении хмурится, а тот подгоняет его, агрессивно двигая ладонями туда-сюда. Побитый, с опухшей нижней губой и выступающим синяком, он выглядит абсолютно счастливым. Точно конченный. Наконец, Миша стягивает куртку и кидает ее в него. Меняются ими. Резко лейтенант смотрит на них и хмурится. Строго. А они, как по струнке, сидят прямо. Да-да, виновато. В глазах лейтенанта читается легкое сомнение, взгляд бегает от одного к другому и все-таки останавливается на одном из них. — Что за кличка такая «Немец»? — ворчит он, смотря на Мишу, который кидает недоуменный взгляд на настоящего Немца. — Боже, да, у тебя отец в тюрьме! По его стопам решил пойти? Немец же краснеет от сдерживаемого смеха, а плечи дрожат. Миша, поджимая губы, тоже еле как сдерживает смех. Это правда произошло! И так просто? Перепутали! Только запал смеяться пропадает, когда ему начинают читать вторую лекцию за день. О, да, ведь была очередь получать Немцу нагоняй. Класс… Лишь через полчаса дверь резко открывает отец. Смотрит на Мишу морщась и разочаровано. — Опять ты за свое, Миш! Как оседает лейтенант и медленно переводит взгляд на до жути довольного Немца. Тот салютует двумя пальцами от виска и подмигивает. — Ах, да, Немец это я… Тут и он, и Миша ржут в голос, складываясь пополам. Лейтенант по ощущениям впервые так зол на них, да и родители разошлись. Вот же срач начался… Лишь когда темнеть начало, Мишу с родными отпускают. Измотанный отец, который готовится к ещё одной лекции, вечер гарантировано им точно не испортить. Немец хватает Мишу за руку подтягивая к себе, пока тот не ушел. Шепчет прямо в ухо. — У ДК встречаемся. Помнишь? — А вдруг не хочу? — Миша закатывает глаза, словно так и не понятно, что тот усидеть не может от одной мысли о дискотеке под присмотром Романова. — Ой, омежку нашу спрашивали? — как же довольно Немец улыбается, подмигивая. — Я тебе зад буквально перед пацанами прикрываю, так что будь мил, хоть не выебывайся. — Немец! Мишу же хватает отец. Ни слова против сказать не получается, пока его оттаскивают домой родители под душный бубнеж. А Московскому остается только мотать неприятные мысли. Буквально мерзкие. Зачем вообще существует вторичный пол. Как только родители отстают, Миша первым делом глотает столько подавителей, что если и остается какой-то запах, то феромонов там чисто физически не может оказаться. . Москва закуривает сигарету, чтобы хоть чуть-чуть разогнать ту муть перед глазами, что стоит после конской дозы подавителей. Легче становится незначительно. А вот одежда оказывается пропитана едким запахом табака. Романов не оценит. Хотя, при том, что мимо Московского уже прошло минимум три пацана, от которых воняло таким убогим одеколоном, что табак наименьшая проблема. По шее расползается гусиная кожа. Зато в новенькой зипке и в футболке, которую еле смог отжать у Швеи. Кажется, тот до сих пор готов Москве за это горло перегрызть. Но принт с Нерваной того стоит. Так еще и музыка гремит в ушах. Но Москва ни за что не пойдет домой. Он должен увидеться с Романовом. Не зря же наряжался. В спину толкает Немец так, что он чуть не валится, но кое-каком держится на своих двоих, испепеляя его мрачным взглядом. Мало вмазал. Чересчур живехенький. Китаец тоже пришел. Дружелюбно кивает Москве, смотря с явным восхищением. Как же Немца от этого перекашивает. Подлизой этого считает. Москва же на зло первый протягивает руку Китайцу, жестко пожимая её под тихий саркастичный смешок. — Здорова, брат, — первым говорит Москва. — как жизнь? — Здорова, — Китаец невероятно спокоен для тех, кто часто мельтешит перед Москвой и Кремлем. — нормально, потихоньку. А у тебя чё? Москва лишь неоднозначно отмахивается, не очень желая обсуждать всё то, к чему в последнее время всё чаще и чаще припрягает его с Немцем Кремль. Да, и кто им право давал обсуждать это? Если Кремль захочет, чтобы Китаец что-то знал, сам скажет. Немец прижимается плечом к плечу Миши, оглядывая его. — Мооооодненький, — тянет он. — Москва, совесть не мучает? — он указывает на свою разбитую губу. — Мне вот как девок клеить предлагаешь? — Слезливую историю про стрелку какую-нибудь спиздани и счастлив будешь, — Московский закатывает глаза, кривя губами. — Это ты врать ради жалости любишь, — бурчит он в ответ быстро и еле слышно. Вот когда появляется Кремль, то выпрямляется даже Немец, неохотно, но с явным уважением. Авторитет и его ярая мечта все-таки хоть когда-нибудь им стать. Будь у Немца хвостик, завилял бы. Москва стоит ровно, но скорее расслаблено, чем по струнке. Слишком уж уверен в своем положении в группировке. И Кремлю это явно нравится. — Москва, — тихо говорит он, пока его голос перебивает музыка. — Завтра в одиннадцать на месте, — звучит чуть-чуть, как «собака, к ноге», но быть собакой Кремля очень многое значило. Кивок. Опасно так отвечать, но это же Миша. Ему можно. Кремль кладет руку ему на голову и разворачивает в сторону ДК. — Пойдемте уж, не базарить же пришли, а танцевать. Напряжение, которое возникло от его появления, стихает. Возможно, это из-за службы в армии, возможно просто нрав у Кремля такой, но рядом с ним даже самая громкая музыка кажется угрожающе тихой. Немец смотрит косо на Мишу, а потом закатывает глаза. Москва увидел Романова, который видимо вышел на минут пять подышать воздухом. Бомба ядерными одеколонами сыграла очень удачно. Немец пихает Москву в плечо. — Беги уже, жалуйся на меня, — хмыкает он. — Вмазал я тебе за дело, — шипит Миша ему в ответ. Кремль ушел к одной из девчонок. Красивой, с кудрями. А Романов… Тоже с кудрями. Миша неловко, стыдливо, с нарочито выпрямленной спиной подходит к нему. Романов же молча оглядывает ученика, и вместо восхищения или хотя бы комплимента снимает шарф и наматывает на его голую шею. Запах бьёт в нос. Приятный такой, слабый конечно, но приятно дурманящий. Миша вдыхает его глубже и глубже, испепеляя Романова мутным и в тайне возбуждённым взглядом. — Совсем глупый? — заботливо ворчит он с тяжелым вздохом. — Крутость – крутостью, но не хватало, чтобы ты все диктанты проболел. Знаю, конечно, что твоя семья не бедствует, но деньги на лечение побереги. — Эээээ, — все что получается вымолвить. И Миша заплывает легкой краской, которую можно списать на холод. Он чувствует слабое касание холодных костяшек по щеке, случайное, но до безумия ценное. Хочется, чтобы оно навсегда осталось на Мише. — Вы как всегда красивы, Александр Петрович, — Миша резко расплывается в дурной и счастливой улыбке. — Да и шарф лучше себе заберите, мне не холодно. — Дурак ты, Миша, — вздыхает он, кидая взгляд на вход. — Рома уже зашёл внутрь? Мише аж приходится задуматься, о ком речь. Имя Немца звучит как-то инородно, даи… — А Вам зачем это знать? — Миша перекрывает обзор, следуя за взглядом Романова. — У Вас я есть. — А ещё 30 таких же детей в классе, и Рома один из них, — строго парирует он, упираясь серьезным взглядом и поправляя очки на переносице. — Да и если он зашёл, то я пока отдышусь. А ты, Миш, будешь со мной здесь стоять. Вы же драку затеете, а её поддержит какая-нибудь группировка и всё. Не дискотека, а как вы это называете? Стрелка? — Я с радостью постою с Вами! — Миша аж радостно переминается с ноги на ноги, по-щенячьи смотря на Романова. — И да, Немец всегда первым внутрь бежит. Танцы, танцы и только танцы. — Немец? — Рома. — А-а-а-а-а, — устало тянет Романов. — Клички эти. Не одобряю я Вашу игру во взрослых, — он упирается серьёзным взглядом в Мишу. Впервые на него смотрят не разочаровано, а обеспокоенно, от чего сердце приятно щемит. — Москва, Немец … Это всё лишь вредит и портит жизнь, как вы не понимаете? — аж пальчиком журит. — Это не детские игры, Миш. И я никогда не прощу тебе то, что ты серьёзно вступил в группировку. Так ещё и Иностранцы. — Александр Петрович, — практически болезненно стонет Миша. — пожалуйста, — и жалостливо смотрит. — Мне сегодня уже прочитали лекцию, можете хотя бы чуть-чуть помиловать? — За что? — Немц … Рому избил. — Почему? — А он что, не заслуживает? — Никто не заслуживает, — Романов тяжело вздыхает, слегка хлопая Мишу по плечу, от чего по телу идут жуткие, но приятные мурашки. — Я понимаю, что в вашем возрасте тяжело строить отношения… — Чё? — резко и нехарактерно грубо перебивает Миша. Романов слабо улыбается, будто говоря «Всё в порядке, я всё знаю». От этого становится только хуже, брови плывут вверх, а на глазах такой красочный ужас. Миша кривится в отвращение. — Если этот придурок меня домогается при любой возможности, это не значит, что мы встречаемся! «Да, и я Вас люблю!» – это он уже давит, в панике смотря, как котёнок, которого отругали. Ко всему, по лицу Романова видно, что он не воспринимает его слова всерьёз, как и Мишу в целом. Глупо. Он чувствует себя просто непоседливым и глупым ребёнком. Миша практически срывает с себя шарф, впихивая в руки Романова, и быстрым шагом идёт в ДК. Тот же спокойным шагом и с тяжёлым вздохом идёт за ним. Догоняет и кладёт руку на плечо. Нежно. Сердце разрывается от обиды и любви. — Рома правда тебя так раздражает? Хочешь я поговорю с ним… — Романова осторожно заглядывает в строгие голубые глаза Миши, получая чёткий отрицательный ответ. — Прости меня. Вы все-таки все мои дети, и если вдруг понадобится помощь … Миша резко перехватывает какую-то девочку, патлатую, чуть-чуть с растрепанными каштановыми волосами по пояс и яркими тёмными глазами, под одним из которых залегла милая веснушка. Девочка сначала хмурится, а потом улыбается. — Москва? — чуть щурится она, в мгновение загораясь. Даже в слабом свету она выглядит очень красивой. И ничейная? — Пошли танцевать, — он практически подхватывает её под руку, на злости получается грубовато. — Сейчас скажу диджею медляк нормальный поставить. Девушка кивает, хватаясь плотнее, как за счастливый билет. Чуть гордо поднимает голову. Она не выглядит из тех, кого можно было просто завоевать, но Московское красивое лицо играет свою роль. А может и статус. Мишу это лишь слабо забавит, хоть красивая. Это главное. — Московский! — строже произносит Романов, но Миша уже заходит внутрь. Гремит музыка. Парни и девушки танцуют в кругу, тесно держась за руки, веселясь и потея в столь холодную зиму. Немец же в углу обжимается с какой-то блондинкой, крутя её прядь у себя на пальце. Упёртый, тяжёлый взгляд в неё чересчур знаком Москве, но тот через силу отводит взгляд. Опять он за своё. Романов проходит внутрь, становясь к одной из колонн. Устало смотрит на ребятишек, большинство из которых если не обчищали кого-то, то начищали морды. Хмурится тяжело. Миша надеется, что не просто так чувствует взгляд в спину. Надеется, что ему не кажется, что когда он нежно берет девушку за талию, то чёткое ощущение пары глаз нефальшивое. Миша упивается этой сладкой мыслью. Аж прижимается к девушке, кладя голову к ней на плечо. И переводит взгляд в сторону. Романов отчитывает двоих малолеток, которые пришились от силы неделю назад. А смотрит на Москву Немец. Сложил руки, скривил губы и всём видом: «Ты серьёзно?». Москва отворачивается, выпрямляется, и под явные завистливые взгляды других девушек поправляет ей прядь. — Ты красивая, — апатично произносит он, не чувствуя ничего при этом. — Спасибо, — кивает она, не продолжая разговор. По глазам видно. Она всё, что нужно было, поняла и уже получила. Она слабо отпускает его, отступает. Махает ручкой и липнет к другим девочкам, хватаясь за чьи-то плечи и вступая в змейку. И, да, на неё смотрят с огромной завистью. Москва под внимательные взгляды девушек и пацанов других группировок отходит к стене. Настроения абсолютно нет. Если бы не Кремль, то реально бы не пришёл. Миша поглядывает на Романова, который совсем не смотрит в его сторону. Как обычно. Бесит. Ведь Миша красивый, умный, даже Кремль его признаёт. Он имеет значение, он не ребёнок, но Романов… — Ну что, Ромашка тебя как обычно отшил? — Немец наваливается на него, заглядывая в лицо в плотную. Принюхивается. — Не знай я, что это твой запах, — практически губами шепчет он. — Подумал бы, что ты успел накидаться. — Не пил я. — А спиртягой так и тянет. Ммм, — в ухо чуть ли не стонет он. — Мишенька, да тебя так каждый альфа трахнуть захочет. Скажи честно, мечтаешь … Москва разворачивается так резко, чтобы вмазать, но тут же видит внимательный взгляд Романова, который уже сделал шаг в их сторону. Приходится поднять руки отступить на шаг. Немец ржёт. — Тебя так легко спровоцировать, почему же Кремль так тебя обожает? — разочаровано бубнит он, тоже смотря на Романова и махая ему рукой. — Так и будешь бегать за ним, упиваясь даже лоховским шарфом, который тебе из жалости надели минут на пять? — Я признаюсь ему. — Серьёзно? — Немец с сомнением и неясным Москве беспокойством кривит бровью. — Да. — Когда же? — даже с серьезным взглядом понятна вся вкладываемая ирония. — На выпускном. Немец словно выдыхает, пожимая плечами. — Дерзай. . Кудрявые волосы явно спутались в гнездо за целый день, а под очками синеют два огромных синяка. Александр уже дико устал. Но он до сих пор на работе. С Московским. Московским, который ни капельки не глупый. Во всяком случае, учился он до вступления в группировку блестяще. Не даром его фамилия красовалась во всех списках участков олимпиад: школьные, районные, городские. Он был лицом своей гимназии, пока не пришился. Александр упирается ладонью в щеку, скептично изгибая бровь. Он с ужасом читает сданное сочинение. Четыре ошибки в слове из трех букв. И ради этого Александр и выискивал Мишу по всей школе, едва ли не за ручку приведя того в свой кабинет и заставив раз за разом переписывать зверски заваленное сочинение. И что? Ноль изменений. Миша уже бесит! Еще и подпихивает что-то. Александр чуть ли не с отвращением смотрит на шоколадку, которую Миша, как кот, с трупом птички меж зубов, пихает в его сторону. — Краденное не принимаю, — отрезает он, продолжая зло чирикать сочинение. — И скажи, ты специально делаешь всё, лишь бы на дополнительные попасть? — Вы только заметили? — удивлённо спрашивает он, наклоняя голову чуть ли не обиженно. Александр не особо реагирует. И так знал. Только вот зачем Мише столько внимания? Вроде уже чуть ли не в жопу целуешь, а он капризничает. Александр бросает быстрый взгляд на него, а он же полностью скопировал позу, при этом лыбится так, как кот, объевшийся сметаной. И смотрит же в упор, вообще не отводя глаз. Откровенно странный взгляд для ученика. Но Александр избегает этой мысли. Миша - просто недолюбленный ребенок. Это единственное объяснение. Снова все мысли в тетрадь. — И это не краденное, — добавляет Миша обеспокоенно и быстро, когда Александр принципиально ручкой отодвигает от себя, как нечто отвратительное. — Мама дала. — Вот сам и съешь, — он не отрывает глаз от тетради, подчёркивая что-то и ставя на полях большую букву «Г». — Я не вру, — он недовольно хмурится, резко, но осторожно закрывая тетрадь ладонями, чтобы на него все-таки глянули. — Вы думаете, кого мне надо обчистить, чтобы шоколад добыть? С моей семьёй его легче купить, чем найти у кого отжать. В груди что-то гневно сжимается. Он не хочет испытывать отвращение к Мише. Только не к нему. Он хороший ребенок, но почему именно он погряз во всем этом дерьме? Хотя мало кто из живых в это всем и не тонет. — То что ты не скрываешь, что обчищаешь людей – мерзко, — отрезает Романов, из всего текста уловив только это. И снова опускает глаза. Не хочется это все обсуждать. И так не раз лекции читал. Смысла нет. Миша, фыркнув, отворачивается. Упирается подбородком в ладонь. Александр слишком уверен в нем. Он, как будто слышит эту капризную детскую мысль, написанную на лбу. Миша явно уже обдумывает, как красочно завалит экзамены и будет жить припеваючи в кабинете Саши. Ну, уж нет. Раскрывает шоколадку и ломает пополам. Часть отдаёт Мише, а часть кладёт в рот. Сладко. Давно такого не чувствовал. — Спасибо, Миш, — тихо и нежно говорит он, откладывая тетрадь и резко переводя тему. — я даже не собираюсь разбирать всё то, что ты понаписал. — Почему же? — он ведёт лишь одними глазами к Романову, а как только натыкается на его взгляд, снова отводит к окну. Изображает наигранное безразличие. Так по-детски. — Ты написал «чЯсы», через Я, — он явно давит раздражение, поднимая очки наверх и растирая виски. — Скажи, пожалуйста, мне с тобой ча/ща повторять? — Да. — Миш. — М? — Я знаю тебя, — он осторожно прикасается кончиками пальцев к щеке, разворачивая его голову к себе. — Ты умный мальчик, — Романов смотрит ему в глаза. — И я верю в тебя. Может быть, ты что-нибудь хочешь взамен того, что напишешь экзамены на отлично? Уж не знаю, что еще с тобой делать. И тут пара голубых глаз загорается. Резко мысли путаются и странные догадки начинают прямо-таки биться в виски. Особенно от мечтательного выражения лица Миши. Он же не захочет чего-то странного? Хотя что вообще можно хотеть от учителя? Миша так нагло улыбается, что Александр аж дёргается, поправляя очки. — Именно на отлично? — чуть торгуясь, уточняет он. Кивок. — Но в пределах разумного, — быстро добавляет Романов, чуть-чуть хмурясь. — Станцуете со мной на выпускном? — ужасно довольно спрашивает Миша. За ним явно должен быть фантомный собачий хвостик, который ходит туда-сюда. — Хорошо, — кивает он, наконец успокаиваясь и открещиваясь от мыслей о будущем Миши. — Только напомни, а то ещё забуду. — Говно вопрос! — Михаил! — простанывает Александр, чуть улыбаясь. . Шумно. В ДК собрались все одноклассники Миши, да и параллельный класс тоже. Смеются, разбиваются по парочкам, танцуют и поют. Уши аж режет. Довольно странно осознавать, что они правда больше не вернутся в школу. И практически всех это радует. Сердце Миши уже до болит стучит, а огни фонарей раздражающе блестят перед глазами. Это обычная дискотека, а он ощущает, что сейчас ему накаляют так, что он и встать не сможет. Похоже на то, что он чувствовал, когда его менты в первый раз повязали. И это от чего? От ровного аккуратного образа, кудрявых волос и этих изящных движений рук, которые что-то кому-то объясняют. Прямо, как на уроках. Он видит Романова. Он обнимет двух девчат, которые дарят ему какую-то поделку. Он сам то и дело поднимает свои очки и утирает слезы. Да и эта парочка расплакалась от его реакции. — Александр Петрович, — слезливо тянет одна. Миша отворачивается, резко подходя к двери. Уйти сейчас. Сбежать. Оставить это дурное намерение. Но он снова разворачивается на пятках, упираясь взглядом в Романова. Забавно, так противно смешно. Сколько раз они слышали от него, что они безумно сложный класс и как их вообще земля носит? Хотя, кто бы сомневался, как Романов их любит. Иначе бы отказался от них. Миша буквально лапает его взглядом, изучая строгий костюм, который явно одевается только по праздникам. Он любит их всех и почему-то Мише это очень не нравится. Он не особенный. И после выпуска он останется совсем без Романова. Так нечетно. Ведь Романов очень даже особенный для Миши. Немец пихает Москву в спину, выбивая из мыслей. — Ну и? — Он смотрит как-то чересчур мрачно для себя, а потом улыбается. Странно. Выглядит фальшиво. Не так кончено и дико как обычно. Ко всему от него пахнет алкоголем. Несильно. — После медляка, — серьёзно отвечает Миша, пока его руки слабо подрагивают. Абсурд! Он кусает губу. Он учувствовал в перестрелках, дрался так, что родители уже начинали обсуждать его похороны, он никогда не был таким слабаком. Как сказал бы Романов: «Всё мы слабы перед лицом любви.» Но он и сам не знает ни об этой любви, ни о том, что эта любовь делает с Мишей. Внутри всё сжимается от непонятной боли и слабой надежды. Он не хочет расставаться с Романовом. Он хочет, чтобы и завтра ему нужно было в школу, чтобы и завтра он мог бы кружится вокруг него, написывая все работы на два, чтобы переписывать их наедине с ним. Он хочет слышать эти глупые лекции о том, как правильно жить. — Не боись, — Немец плотно ударяет его по спине, а потом растирает. — Я уже откопал нам алкашку: либо праздновать, либо отпаивать тебя буду. Миша ничего не отвечает. Мрачно молчит, даже не переминается с ноги на ногу, лишь плотнее сжимает руку в кулак. — Ну, че молчишь то, — шипит Немец, капризно. — Дашь себя избить, если откажет? Он же в ответ разливается наконец не в фальшивом смехе, и Москва тоже скупо улыбается. Смотрит искоса. Немец аж за живот хватается, сгибаясь. — Хорошо. Диджей начинает что-то балаболить, кто и для кого его попросили поставить медляк, но главное, что Мишу подталкивают вперёд. А ноги прямо приросли к земле. Романов смотрит на Мишу. И идёт к нему сам. — О, видимо, Ромашка решил сам спасти нашу благородную принцессу Московского, — ерничает Немец. В голове всё становится до жути тихо. Он даже не отвечает на очередную провокацию. Романов аккуратно и невероятно изящно протягивает ему раскрытую ладонь. — Ты ведь этого заслужил — до боли родительские интонации. — будет обидно, если не по танцуешь со мной чисто из-за страха. Ко всему я обещал. — Александр Петрович! — это смущает и сбивает с толку. Немец же не отходит. Подслушивает, прислонившись спиной к стене и даже не прикрыто пялясь на обоих. Миша глупо стоит, моргая ресницами. Музыка уже началась, а эта рука, которая так рядом, кажется, такой далёкой. Пацаны застебут. Ведёт себя, как телка, какая-то. Как омега. Миша через силу кивает берясь за руку. Хватаясь. Внутри это предложение остаётся какой-то раной. Предложить должен был Миша. Он должен был преодолеть страх. Омега. Он не должен позволять этой его сущности как-либо всплыть. Но это же Александр Петрович. Миша не может отказаться только из-за принципов и ощущения, что вся ситуация подчёркивает скрываемую суть. Романов тянет Мишу ко всем танцующим. Даже заядлые парочки удивлённо оглядываются на них. Романов кладёт руки на плечи, наклоняет голову. — Видишь не так страшно, как ты думал, — кивает он. И пользуясь столь редким шансом, Миша располагает руки на талии Романова, отводя наглый и до жути довольный взгляд в сторону. Сжимает его торс, ощущая всё то, чего он так желал это время. Внизу живота появляется недвусмысленный комок. — Куда поступать собираешься? — непринуждённо спрашивает Романов, явно игнорируя и близость, и наглые прикосновения, и чужие взгляды. — На кинолога, — Миша немного копирует манеру поведения Немца. Укатывается своими яркими голубыми глазами за Романова, и приближается к его лицу так близко, что тот пару раз удивлённо моргает. Миша делает резкий шаг назад, втягивая за собой его, чтобы хотя бы чуть-чуть взять власть над ним. Желанную власть. — Интересный выбор, — кивает Романов, слегка хмурясь, то ли недоумевая от выбора, то ли смущаясь. — Миша, я верю тебя ждёт хорошее будущее, — это звучит весьма скомкано. Он бросает взгляд на руки Миши, а тот расплывается в довольной улыбке, перехватывая взгляд. — Конечно, — он резко шагает, сокращая расстояние. — Александр Петрович, — он очень близко. — Миш, держи дистанцию хоть какую-то, понимаю, наглость второе счастье, но … — Я люблю Вас. Романов немного замедляется, обдумывая что-то. Взгляд плавает по глазам Миши, по остальным детям, по Немцу. Тот разводит руками, мол, что я то мог с этим сделать. Наконец Романов испуганно смотрит на Мишу, громко сглатывая. — В каком смысле? — Вы мне нравитесь. Я хочу встречаться с Вами, — он неожиданно быстро приближается к губам Романова, но тот уже среагировал. Миша оплашал. Перепутал порядок действий, если реально хотел получить поцелуй. На его губах лежат ладони Романова. И тот смотрит с полным отчаянием на него. А Миша чувствует эту дрожь на себе. — Миш, прости, —— тараторит он. — но нет. Я всё ещё твой учитель и всегда им останусь. От того, что ты выпустился, ничего не меняется. Тем более, ты всё ещё ребёнок. Мне жаль, если я что-то сделал, что ты не так страктовал, но я всегда видел в тебе ребёнка и только ребенка. Миша останавливается. — М, — тихо и чётко произносит он в столь любимые руки. В ушах стоит гул. Правда о чем он только думал? Потихоньку внутри закипает ярость. Хочется плакать, но вот это будет уже худшим позором. Поэтому лицо Миши просто кривится. — Прости, Миш. Голос Романова хоть чуть-чуть пробивается из-под гула, но уже не имеет значения. Это их последний день вместе, и по ощущениям последний день для Миши. Правда, кажется, наступил конец всего. Он любил его с пятого класса, и? «Прости, Миш» Он резко вырывается. — Предатель! — обиженно и по-детски бросает он. Разворачивается на пятках. Подходит к Немцу, который видимо уже знает, что его ждёт. Хмыкает, закатывая глаза, и получает по скуле в тот же момент. Немец не особо то и фору даёт. Он валит Москву за собой, получая по лицу ещё раз. И ещё раз. Внутри какой-то ад, всё пылает, а этот довольный еблет, который так похож на свой хочется разбит. Он замахивается снова и снова, пока и Немцу не получается перехватить его и самому взять на удушающий. — Москва, да ты хорошего мнения о себе, — шипит он прямо в ухо, чуть ли не интимно нежно. — Я не всё терпеть стану, ну же. Давай-ка спатеньки… Москва же рычит и извивается. Ударяет Немца локтем в ребро. Снова валит и снова замахивается. Оттаскивают Москву сразу несколько человек, в том числе и Романов с Кремлём. Тот явно будет недоволен. Отчитает за безрассудство и так далее, а Немец ржёт. Резко плюёт в лицо Мише, а тот даже стереть не может, так как держат его крепко. — Один – один, придурок. Пошли бухать, — Немец закусывает нижнюю губу любуясь. — А тебе идёт моя слюна. — Иди нахуй, — шипит Миша. Он резко тоже улыбается. Омерзительно, горько и болезненно. Как же ему паршиво. Отшатывается от руки Романова, вырываясь. Теперь его держит только Кремль и хорошо. Миша не хочет чужих прикосновений. От чужого человека. — Пошли, — кивает он. Это был последний раз, когда Миша видел Романова, когда пил с Немцем и искренне веселился с теми, кого считал своей роднёй. По крайней мере, он так решил. На следующий день после совершеннолетия в его доме разразился громкий скандал. Миша уходит в армию. Подписал контракт.