Игры мафии

Комната была погружена в тишину, лишь из-за толстого стекла едва доносился глухой гул живого города — белый шум, лишённый смысла. Ни одна лампочка не горела, но не потому, что обитатели спали. Женщина стояла у окна, словно на самой кромке мира, а серебристо-золотой свет луны, смешивавшийся с заревом ночного Лондона, делал её светлую фигуру, укрытую одним лишь шёлковым халатом, почти прозрачной. Как будто она и не человек вовсе, а призрак, явившийся в полнолуние. Длинные волосы, обычно уложенные в низкий безупречный пучок и закреплённые изящными заколками-снежинками, сейчас свободно струились по её спине и плечам, чуть спутались на концах — но едва ли её это волновало. Мэри Хэдфорд, казалось, ничто не трогало. Она стояла неподвижно, наблюдая за миром у своих ног, как бессильный ангел, которому дозволено лишь смотреть, но не вмешиваться. Обхватив себя руками, она смотрела в пустоту, не произнося ни слова, не шевелясь, казалось, даже не дыша — постепенно превращаясь в одну из тех прекрасных мраморных статуй, что блистают в свете музейных прожекторов. Такая же холодная, совершенная и совершенно мёртвая внутри. Даже если в этом лунном свете был виден каждый волосок, каждая начинающая проступать с возрастом морщинка у глаз, она уже не походила на ту женщину, что всегда входила в комнату, притягивая к себе все взгляды жизненной силой и неоспоримым присутствием. Теперь она казалась хрупкой, почти неосязаемой. Казалось, дотронешься — и она растает в воздухе, как видение на рассвете. И Базилио было больно. Больно смотреть. Больно видеть её такой. Больно чувствовать своё бессилие. Больно осознавать, что едва ли он — да и, пожалуй, уже никто — может помочь. Что бы ни произошло, то сообщение, которое она получила от своего единственного сына… этого уже не изменить. Было бессмысленно твердить, что всё наладится, что это лишь этап. Потому что это было не так. Это было очевидно всем. Абрам уже не простит. Он, возможно, будет делать вид, что ничего не произошло, но ничего уже не будет как прежде. Как Мэри радикально, почти отказалась от него, так и он, пользуясь своими ресурсами, дал резкий и неоспоримый ответ. Решил, что раз матери он не особо нужен, то и она ему также не нужна — по крайней мере, пока не разберётся в себе и своих чувствах к ситуации. Но, зная его, он, вероятно, скажет, что простил, — и окончательно отдалится. Будет прилетать только по работе или чтобы провести время с Кейтлин и Александром, причём, возможно, даже не в Лондон, а на нейтральной территории. Будь он обычным подростком, ушедшим из дома, не составило бы труда вернуть его. Но он — наследник семьи Виснински. И Мэри как Хэдфорд не имела права что-либо от него требовать, даже будучи его матерью. Таковы правила их мира. Так что о требовании «приехать» не могло идти и речи. Официально Абрам — в первую очередь Виснински. А Хэдфорды имеют с ним такую же связь, как и Ваны. Пекин был его домом в такой же степени, что и Лондон. А Ваны — семьёй для него в такой же мере, как и Хэдфорды. Как бы безумно это ни звучало. — Мэр, тебе нужно отдыхать, — подойдя к ней, Базилио втиснул своё массивное тело в то малое пространство, что было между женщиной и окном, закрывая ей вид на город. — Доктор Аоки прописала тебе постельный режим на следующие два дня. — Он не вернётся. Не ко мне, — словно не слыша его, прошептала Мэри, глядя сквозь него в пустоту. — Совсем. Я собственными руками… — она прикрыла глаза, до побелевших костяшек стиснув пальцы на собственных плечах. — Ты можешь возненавидеть меня за эти слова, если хочешь, но, — Базилио вдохнул поглубже и выдохнул то, что хотел сказать с самого начала, — чего ты от него ожидала? Что Абрам снова всё проглотит, как это было с нашими отношениями и тем, что он узнал об измене? Ты правда думала, что он забудет, как ты не стала его слушать и просто вышвырнула, почти отказавшись от него? Думала, Абрам и правда способен на подобное? Он не глуп, Мэр. Только не Абрам. — Я не хотела, чтобы он ушёл от меня навсегда! — она вскинула голову, со слезами на глазах глядя на Руссо. — Мне сообщили, что кто-то отдал приказ, а потом подвесил измученного человека на глазах у всего кампуса, как бабочку на булавке! Я даже мысли не допустила, что это могут быть Кейтлин или Эмма! А Абрам… Абрам вполне мог. Вспомни даже то, как он идеально спланировал резню в Тибе и даже тебя подключил, умело манипулируя твоими чувствами ко мне. Он мог. И по неизвестной причине приехал в «Гнездо» без предупреждения… Я была не в себе. Он был логичным вариантом. Намного более логичным, чем Эмма или Кейтлин! — И что? — ударил словами он, заставив Мэри в ужасе отшатнуться. — Прости меня, но это далеко не первый наш с тобой разговор об Абраме, и, знаю, Натан тоже не раз это обсуждал. Каждый раз, стоит ему показать себя миру, ты приходишь в ужас. Что с убийством Малькольмов, что сейчас. Да, он юн, но это далеко не худшее, что он мог бы сделать. Да, то, что он выставил это напоказ всему кампусу, даже с моей точки зрения идиотизм. И честно, когда я впервые услышал о случившемся, был в шоке. Но со временем понял: идиотизм был в самом затевании этого. А твой сын, несмотря на все мои издёвки и слова, — не идиот. Кто угодно, но не идиот, Мэр. Он — наследник. Тот, кто однажды встанет во главе одного из сильнейших кланов в нашем мире. А ты прекрасно знаешь, что власть в нашем мире — синоним жестокости. Он не сможет стать сильным, хорошим главой, если будет… Что? Думаешь, это осуществимо, если он будет сидеть смирно и всем говорить «пожалуйста»? Или пытаться что-то объяснить или уговорить? Так не работает. И ты это прекрасно знаешь. — Это разные вещи, — пробормотала Мэри, пятясь и отводя взгляд. — Абрам… он — вырос, — перебил её Базилио, не давая и шанса. Мэри должна была понимать, видеть правду. Если нет — Стюарт должен был ей это втолковать. Но, видимо, придётся самому. — Он вырос, Мэр. Думаешь, я, Натан или Стюарт — другие? Я убиваю людей с шестнадцати. Много. И с куда большей жестокостью, чем Рам. И Стюарт, и Натан, да тот же Александр — не менее жесток. Просто Ария, пусть и не родилась в нашем мире, в отличие от тебя, понимает, что её сыну нужно быть жестоким, чтобы выжить. Думаешь, нам всё легко преподнесли на блюдечке? И мы просто сели на трон и начали управлять? Нет. Мы брали то, что, как знали, принадлежит нам. Боролись за это. Хотя, казалось бы, за что бороться, если мы с рождения наследники? Но это так не работает. То, что мы наследники, ещё не значит, что перед нами будут склонять головы, беспрекословно выполнять все приказы без единого возражения. Всё это нужно заработать. Говорю это тебе как человек, которого посчитали слабым и дважды чуть не свергли, хотя Август и назвал меня своим преемником после смерти. И Абрам также будет рвать этот мир на части и грызть глотки, чтобы получить своё. Ничего он не добьётся, если будет просто плести интриги, пусть у него это и неплохо выходит. Глава должен показать себя в деле. Он должен вести за собой людей. Никто не пойдёт за вожаком, который прячется за чужими спинами. Это закон природы. — Может, ещё скажешь, что он правильно поступил?! Скрыв от меня то, что произошло на самом деле?! — взвилась Мэри, и её поблёкшие серо-голубые глаза вспыхнули гневом. — Я этого не говорил, — спокойно отозвался Руссо, сложив руки в карманах брюк. — Но, по-моему, он мог рассказать. Вот только не задача: ты не стала его слушать. Ты отреагировала слишком резко, не разобравшись ни в чём. А то, что произошло, — лишь ответ Абрама на твои действия. Он ведь уже несколько раз говорил с тобой на эту тему, я прав? — Хэдфорд отдернула взгляд, яростно поджав губы. — Говорил, — без слов понял Базилио. — Думаю, и объяснял, и просил понять. Он тебя обожает, это очевидно. Мэр, я не тот, кто может раздавать советы, особенно на эту тему. Но, возможно, за счёт того, что я не так привязан к Раму, могу мыслить трезвее, чем вы со Стюартом. То, что сделал Рам, — гений. Хитрый, жестокий и неукротимый гений, который станет одним из величайших глав в истории, без капли сомнения, — заявил Руссо. — Он уже зарабатывает себе репутацию. Люди начинают уважать его не потому что он Виснински и наследник, а за то, что это — он. Его уважают, ценят и, что важно, — боятся. Да, это ужасно признавать, ведь он твой сын. Я прекрасно понимаю: мне сорок три года, но моя мама до сих пор не хочет видеть всего меня, желая закрывать глаза на то, что я один из самых жестоких и кровожадных глав в истории. Он уже не твой маленький львёнок, не тот кроха с ангельскими глазами, который считал тебя лучшим человеком в мире, любил и не видел твоей жестокости, которая тоже есть, в своей степени. Ты его потеряешь. Абрам всегда будет любить тебя, но уже не преданно и слепо, как раньше. Его чувства к тебе не помешают ему отдалиться. Да, он уже давно начал отдаляться, но до этого момента просто умело делал вид, что это не так. А ты так боялась этого, что игнорировала все тревожные звоночки. Уверен, ему это тоже далось не просто. Но он не видит другого выхода. Если не хочешь потерять сына, просто… отпусти. И покажи, что признаёшь… — Не тебе учить меня, как быть родителем! — рявкнула Мэри, оборвав его на полуслове. Базилио дёрнулся, будто от пощёчины, и всё сочувствие мгновенно сошло с его лица. — Ты не знаешь, каково это — любить своего единственного ребенка, которого у тебя пытались отнять. — Остановись, — едва громче шёпота прохрипел он. — Я знаю, что во мне борется. Знаю, чего боюсь. Думаешь, это так просто?! Мой сын живёт на другом конце света! После развода я не имею права что-то решать в его жизни, потому что по правилам он — наследник Виснински, а я как Хэдфорд не могу ничего ему указывать! И всем плевать, что он мой сын! Мой мальчик… Он смотрел на меня, словно я ребёнок, который… — А разве ты не ведёшь себя сейчас как ребёнок?! — не выдержал Базилио. Видел Бог, он был терпелив и старался, но это переходило всякие границы. — Ты боишься, что он уйдёт и отдалится от тебя. Думаешь, я не видел, как ты стискивала зубы, когда Рам обнимал Аврору и непринуждённо болтал с ней? Ты ей завидуешь. Потому что перед тобой сын ведёт себя как безэмоциональная каменная статуя. Потому что ты не видишь его — ты видишь ребёнка, которого родила и растила, того мальчика, который боялся грозы и при каждом приезде не отлипал от тебя. Но он уже никогда не будет прежним. Он узнал причину вашего с Натаном развода, и пусть говорит, что простил, — осадок остался. Ты не сможешь его вернуть… — Нет! — Да! Ты хоть саму себя слышишь?! Ты вышвырнула его прочь, как щенка! Вышвырнула сама, отказалась от него! Ты хоть понимаешь это?! Ты сослала его! Хотя он даже не был виноват! Тебе нужно было с ним поговорить, но ты этого не сделала! «Я была не в себе»… Ты хоть понимаешь, что если не Абрам, то остались бы только Кейтлин и Эмма? Что мне оставалось? Из них троих именно Абрам попал под подозрения, потому что уже устраивал что-то подобное! — сорвалась на крик Мэри. — Мы не в Англии, где я могла бы легко замять произошедшее! Меня волнует всё и сразу! Я не могла долго думать и размышлять, меня и так пытаются осадить и выдворить! А эта ситуация… Я не только мать! Как и Рам — не только мой сын! А теперь он отказывается приезжать, обидевшись! Это банальная детская обида, но ты хоть понимаешь, какие у этого будут последствия?! Все будут думать… — она осеклась и поджала губы. — Думаю, такие, какие нужны Абраму, — выдохнул Базилио, и на его губах растянулась мрачная улыбка. — Ты забываешь, что я был тем, кто работал с ним во время резни в Тибе. Пусть он не участвовал лично, но он всё спланировал, Мэр. Ты недооцениваешь своего сына. — А вы переоцениваете. Как и он себя. Он должен был всё продумать, сказать мне правду, объяснить, не покрывать… Или ты не был со мной рядом последние несколько дней? Нам приходится перестраивать все планы! Я не верю, что он не знал! Кейтлин и Эмма всё ему рассказывают! Он должен был сказать! Мне, Стюарту, Арии, Натану, Авроре — кому угодно! И мы бы обрубили всё на корню! Но он молчал! Это тоже не нормально! Так не должно быть! Он не может умалчивать о таких вещах! Это не разбитая ваза. Это куда серьёзнее. — Может, я и никудышный отец, — тихо сказал Базилио, — но мне казалось, что именно в этом и заключается роль родителя. Помогать убирать разбитые вазы, а когда придёт время — учить детей делать это самостоятельно. Возможно, вместо того чтобы сразу выгонять, ты должна была поговорить, узнать всё, а потом собрать Кейтлин и Эмму, посадить рядом и просто показать, через что тебе каждый раз приходится проходить, поддерживая их. Они не глупы. Поняли бы. И многому научились. — Он качнул головой, вспоминая, как Абрам через пару месяцев после задания прилетел лично — проверить, все ли солдаты в порядке, а раненым обеспечил лучшее лечение и даже навестил их семьи, пусть и не представившись по имени. Чувствуя ответственность за людей Руссо, которые пришли, пусть и по приказу Базилио, но для того, чтобы воплотить в жизнь планы самого Абрама. — Хотя откуда мне, никчёмному отцу, знать, верно? — он широко, безрадостно усмехнулся, а потом пошёл прочь. — Я переночую в другой спальне. Тебе нужен отдых. — Базилио… — обессиленно позвала Мэри, но тот не обернулся. — Я обещал Джул помочь с выбором театральной школы. Он ушёл, тихо закрыв за собой дверь в их спальню. Как бы ему ни хотелось быть сейчас рядом с Мэри и утешить её, как бы ни хотелось помочь, — кто-то должен был сказать ей правду. Жестокую и уродливую, совсем неудобную, но ту, какая она есть. Быть родителем в их мире и правда было куда сложнее, чем в обычном, хоть и это и так колоссальная, ужасно тяжёлая работа. Возможно, он и правда переоценивал Абрама. И был паршивым отцом для своих детей. Но в одном он был уверен: Абрам уже впитал всё, что мог, — передавать ему что-то дальше было поздно. Он вырос. И мог учиться теперь только на собственных ошибках. И его руки были в крови. Этого тоже было не изменить. Если Мэри не поймёт этого сейчас… Абрам никогда не перестанет её любить. Но эта любовь и преданность больше не были фанатичны, как раньше. И его чувства к матери точно не помешают Абраму поступать так, как он считает верным. Он будет любить издалека, будет следить и оберегать, но близко больше не подпустит. А для Мэри это будет всё равно что потерять сына. Больно будет всем. Но Базилио не сомневался: Абрам был достаточно амбициозным и жадным до жизни, чтобы сломать себя — и срастить заново так, как было нужно ему. Потому что таким его вырастили. И не только Натан, Стюарт и Мэри. Но и Ван. Потому что его не просто так приняли в восточную семью. Потому что он был и их ребёнком тоже. И об этом забывать было нельзя. Стоило двери закрыться, как Мэри тут же рухнула на стул у туалетного столика. Ноги попросту не держали. Ей хотелось заплакать, только вот слез больше не осталось — за последние дни она пролила их все. Она понимала — должна была понимать — правдивость слов Базилио. Но… это было не так просто. Мэри разрывалась изнутри. От противоречивых чувств матери. От давящего веса звания главы города. От всего. Абрам был её сыном. Она несла за него ответственность. Она была его матерью — ну, по крайней мере, она так считала. Тогда как весь мир то и дело говорил: «сын Натана Виснински», «наследник Натана Виснински». Словно после развода Мэри перестала играть какую-либо роль в его жизни и стала просто тенью, о которой всегда забывали, когда говорили о её же сыне. Ведь она — Хэдфорд. А он — Виснински. Она уже не знала, что ей делать и как относиться к произошедшему. Базилио был прав — Мэри никогда не пачкала собственные руки, но это ничуть не помогало сейчас. Однако даже не это было главной проблемой! Всё дело было в том, насколько он отдалился… И в том, как до сих пор — даже спустя столько лет! — покрывал сестёр. Если бы он только сказал… то она бы… А что бы она сделала? Наказала племянниц? Как? Их нельзя было просто куда-то отослать — у них не было слабостей, на которые можно было бы надавить. Кроме, конечно же, Абрама. Сама мысль была чудовищной. Мэри прикрыла глаза и нервно взлохматила и так растрёпанные светлые волосы. Она даже думать не хотела о том, что будет, если Кавагунди заговорит. Если он видел хоть что-то… А вокруг него сейчас была такая охрана в больнице, что подобраться было едва ли возможно. Но почему-то об этом никто не думал! Не думал о том, что политики и органы сходили с ума, что среди людей началась паника, что среди глав Японии поползли шёпотки о том, что «эта выскочка» не может даже собственных детей контролировать, что уж говорить о территории… Спрятав лицо в ладонях, женщина постаралась не думать. Хотя бы секунду. Просто побыть в тишине без терзающих мыслей и тревог, которые не отпускали её который день. Ей нужно было успокоиться и взять себя в руки. Необходимо было решать проблемы по мере их поступления. Абрам не отвечал никому из них. Что ж. Значит, сначала она разберётся с последствиями произошедшего. А уже после… когда они встретятся на свадьбе Волковых — а появиться там они все были обязаны, — она поговорит с сыном. Найдёт слова. Или хотя бы попытается. ***** — Госпожа Минчжу! — дверь в кабинет с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и паникующая служанка ворвалась внутрь, едва поклонившись, не то что спросив разрешения. — Госпожа, скорее! — Что происходит? — женщина отложила перьевую ручку, поднимаясь на ноги. В этом доме никто, кроме её отца, не посмел бы вести себя так без веской причины. Холодная струйка предчувствия пробежала по спине. — Господин Абрам и госпожа Юна! — выпалила девушка, едва не рыдая. — Они… Они умирают! — Что?! — Из комнаты господина Виснински был слышен грохот, что-то упало… Господин Гуанмин не обратил внимания сначала, потому что готовился к занятиям, но потом почувствовал запах гари и… и… — Где Абрам и Юна? — резко перебила её Минчжу, понимая, что слушать сбивчивый рассказ сейчас — непозволительная роскошь. Детали успеются. — В комнате господина Абрама! Врач уже должен быть у них, скорую вызвали, они… Минчжу уже не слушала. Она побежала по коридорам, впервые за много лет чувствуя подступающую, холодную и безрассудную панику. Лишь крикнула через плечо, чтобы о произошедшем немедленно доложили отцу. Если Абрам или Юна… или они оба… Даже если с голов этих детей упадёт хоть волос… Мысли неслись быстрее шагов. Виснински, Кимы и Хэтфорды придут в ярость. Это будет не просто скандал. Это будет война. Кровь польётся рекой. Никакое «жизнь за жизнь» их не успокоит. Они надорвутся, но отомстят за своих. А они оба — наследники. Юна — единственная наследница Ким. Абрам — будущее Виснински и опора Хэдфордов. Женщина даже не помнила, когда последний раз бежала с такой скоростью. Да и бегала ли вообще? Но сейчас это не имело значения. Мысленно она порадовалась лишь одному — что много лет назад отец поселил мальчишку поближе к своим, а следовательно, и к её покоям. Через несколько поворотов она почти долетела до дверей Абрама. Дала себе пару секунд, чтобы перевести дух и взять под контроль выражение лица — паника теперь была смертельно опасна. И вошла. Воздух в комнате был тяжёлым, с едким, химическим привкусом. Гуанмин, смышлёный молодой человек, заканчивавший университет, стоял у стены, смертельно бледный, наблюдая, как врачи суетятся у двух тел на полу. Помощницы придерживали Юну и Абрама, которые метались в судорогах по паркету, но едва ли это спасало ситуацию. Лица обоих были белее снега и блестели от холодного пота, градом стекавшего по вискам и скулам. От влаги рыжие волосы Абрама потемнели, слипшись на лбу. Его губы были синими, а взгляд — стеклянным, пустым, словно у рыбы, выброшенной на берег. Он походил на уже начавший коченеть труп. Только мелкие, рваные подёргивания мышц и судорожное, хриплое дыхание доказывали, что он ещё жив. У Юны ситуация была не лучше. Её длинные, чёрные, словно воронье крыло, волосы были влажными и растрёпанными. Глаза, обычно такие живые и острые, теперь были широко открыты, обрамлённые длинными, мокрыми ресницами — красивые, но стеклянные и невидящие, как у реалистичной куклы. Пухлые губы приоткрыты, также посинели и потрескались, а из уголка рта сочилась тонкая струйка крови. Когда одна из медсестёр осторожно отодвинула прядь волос с лица Юны, сердце Минчжу пропустило удар. На левом виске у девушки зияла рваная рана — видимо, полученная при падении. Из неё тонким, упрямым ручьём стекала алая кровь, уже успевшая запёкться в волосах и на коже. Часть тетрадей была свалена с рабочего места Абрама на пол, палочка с благовониями опрокинута, и, видимо, именно из-за неё загорелась одна из книг, которую успели залить чаем, стоявшим на углу. Низкий столик, у которого сидела пара, был опрокинут, и не только доска, но и все камешки для го разлетелись по комнате. Картина напоминала внезапную, жестокую катастрофу. Казалось, Ким и Виснински просто работали вместе, пока у них не случился этот страшный приступ. Абрам, судя по всему, попытался встать — возможно, когда Юна внезапно потеряла сознание, у неё начались судороги, — неловко смахнул вещи со стола, не заметил возгорание, а потом, потеряв равновесие, так и не обойдя столик с другой стороны, упал, ухватившись за край, перевернул его и рухнул сам, уже не найдя сил подняться. Один врач пытался звать парня по имени, другой — достучаться до сознания девушки, но единственная реакция, которой они добились, — слабое подёргивание век. На большее Абрам был попросту не способен. Юна же и дышала с трудом; каждый вдох, казалось, причинял им обоим невыразимую муку. Поняв, что ответа не будет, старший врач отдал тихий, отрывистый приказ помощнице. Та, метнув взгляд на Минчжу, тут же бросилась прочь, на ходу увлекая за собой столпившихся в ужасе служанок. Вернулась она в рекордные сроки, едва ли не летя по воздуху, с двумя тазами и кружками с водой, и начала доставать ещё какие-то инструменты из большой сумки, которая уже стояла между телами Юны и Абрама. С запозданием Минчжу поняла: они промывают им желудок, вливая через зонд угольный раствор. Процедура выглядела чудовищно. Зонд в горле. Тела, изгибающиеся в конвульсиях на полу, которые удерживали от резких движений мёртвой хваткой. Отчаянные, хриплые попытки вдохнуть, почти безуспешные. Когда чёрная жидкость начала поступать внутрь, тела Ким и Виснински словно по синхронной команде изогнулись под совершенно неестественным, пугающим углом. И уже через несколько секунд их начало рвать — чёрной, вязкой, почти смолистой смесью, которую едва ли можно было опознать. Тонкие струйки крови покатились с уголков их губ вниз по щекам — то ли от повреждения слизистой зондом, то ли от внутренних кровотечений, вызванных ядом. На мгновение, не выдержав, Минчжу отвела взгляд. Но тут же заставила себя снова смотреть. Она должна была видеть. Должна была понимать, что происходит, и, отталкиваясь от этого, принимать решения. Любые, если понадобится. — Что с ними? — подойдя ближе и присев на корточки между двумя молодыми телами, тихо, но с ледяной чёткостью спросила Ван, буравя взглядом главного врача. Тот в это время маленьким фонариком, осторожно оттянув веко Абрама, проверял реакцию зрачка на свет. Зрачок едва дрогнул. Врач перевёл взгляд на Минчжу. Лицо его было напряжённым, профессионально-бесстрастным, но в глубине глаз читалась та же тревога. — Я ничего не могу сказать точно без анализов, госпожа. Но могу предположить, что это тяжёлое отравление. Возможно, цианид или производное, судя по запаху и симптомам. Пока что… пока что они живы. Учитывая то, что, судя по всему, они упали, мышечная слабость, судороги, затруднённое дыхание, нерегулярное сердцебиение, пониженная температура тела, холодный пот, бледность и синие губы… — Мужчина лихорадочно сопоставлял симптомы, снова и снова осматривая своих пациентов внимательным, цепким взглядом. — Это отравление, а не приступ. Вскинув голову, он орлиным взглядом начал осматривать комнату, пока… не увидел чайник на столе. — Ты! — дернул он обращением Гуанмина. — Принеси этот чайник! Живо! Молодой человек тут же метнулся к столу и передал врачу то, что тот потребовал. Снял глиняную крышечку, от которой ещё чувствовалось тепло. Поднеся посуду к носу, он принюхался, ощущая приятный букет трав. С первого раза не было ничего страшного — просто ароматный чай. Только с четвёртой попытки врач уловил те самые нотки горечи, которые его насторожили. Если бы на полу не содрогались два тела, мужчина, возможно, и не обратил бы внимания, но сейчас… Понимая, что не время церемониться, он с размаху ударил чайником по полу, даже не моргнув, когда тот разбился, а подостывший мутноватый желтоватый напиток растёкся по паркету. Керамические осколки разлетелись во все стороны, но едва ли это его интересовало. Попросив у госпожи Минчжу одну из её шпилек для волос, он начал осторожно перебирать влажные травы, которые были заварены, не уверенный в том, что прикасаться к набору голыми руками безопасно — пока не заметил среди них нечто бледное, разбухшее и по текстуре походившее на маленькие кусочки губки. Если не искать, и не заметишь вовсе. Замерев на мгновение, он метнул взгляд на всё ещё подрагивающих парня и девушку, которым промывали желудок, а потом выругался и, отбросив ненужную больше заколку, тотчас бросился к сумке. — Что? — требовательно позвала Минчжу, но врач даже не обернулся на неё. Быстро найдя в упорядоченной сумке необходимый препарат, мужчина ловким движением откупорил ампулу с каким-то лекарством, лишь на мгновение затормозив, мысленно рассчитывая необходимую дозу, отталкиваясь от состояния каждого из своих молодых пациентов. Потом, быстро набрав в два шприца жидкость, подхватил напряжённо подёргивающиеся руки подростков, рванул шнурки, удерживавшие рукава ханьфу, и без промедлений вогнал иглы в вены, вводя вещество. Хорошо, что его учили делать это двумя руками сразу — он не был уверен, у кого из этих двоих состояние было хуже. Когда укол был завершён, врач просто откинул уже ненужные ему одноразовые шприцы в сторону, заняв свои пальцы тем, что начал следить за пульсом своих неожиданных пациентов. — Давайте, давайте, давай… — шептал он себе под нос, словно молитву, всматриваясь в онемевшие лица. — Что вы им дали? — прорычала Минчжу, теряя всякое терпение. — Атропин, — не отрывая глаз от двух красивых, но мёртвенно-бледных лиц, жизни которых он держал в руках, спокойным и размеренным, ни на секунду не дрогнувшим голосом начал отвечать врач. — Это медицинский препарат, который используется как противоядие при отравлении ядами, воздействующими на нервную систему. Он блокирует действие ацетилхолина на рецепторы, помогая восстановить нормальную работу сердца и дыхания. — Почему вы не дали его Абраму и Юне сразу? — Потому что я не был уверен. Они и так были на грани. Если бы я ошибся, это бы ещё больше усугубило их состояние. Вновь выхватив фонарик, мужчина опять посветил в глаза сначала Юны, а потом и Абрама, отслеживая даже малейшие изменения. — В заварке можете найти белесые, губчатоподобные… кусочки. Это аконит. Точнее, его корень. После заварки он сильно видоизменяется. И в чай он теряет весь вкус, так что его нельзя обнаружить с первого раза. Я смог почувствовать его запах только с четвёртого. — Аконит? Взгляд Минчжу метнулся к полу. Опустившись на корточки рядом с горкой влажной заварки, она нашла глазами то, о чём, вероятно, и говорил врач. Если бы ей не сказали, приняла бы за кусочки каких-то нарезанных фруктов. — Умницы, вот так. Давайте, вы справитесь… Облегчённый вздох врача заставил женщину вновь посмотреть на Юну и Абрама. Их до этого момента беспорядочно дёргавшаяся в попытках вздохнуть грудь успокоилась, а лица даже немного разгладились. Лекарство помогало. Это и правда был аконит. А Юна и Абрам, судя по всему, попросту отключились, так и не придя в себя. — Им всё ещё нужно в больницу, — предупредил доктор. — Желательно на одну, а то и две недели, чтобы они могли хоть немного восстановиться. — Нет, — Минчжу вытащила из рукава свой платок, а потом накинула его на заварку, собирая с пола. — Им должны оказать всю необходимую помощь, но пусть восстанавливаются здесь. В больнице они будут чувствовать себя ещё менее защищёнными. — Менее защищёнными, чем в доме, в котором их отравили? — уточнил врач. — Вы уверены в этом? — У меня очень много вопросов, — вместо того чтобы дать ответ, задумчиво протянула Ван, рассматривая влажные травы и корешки, лежавшие поверх её дорогого платка. — Позаботьтесь о них лучшим образом. Завязав уголки платка, чтобы ничто не выпало, она снова посмотрела на Абрама и Юну, потерявших сознание, словно выискивая что-то, после чего двинулась к рабочему столу, разглядывая конспекты и книги, вчитываясь в текст. Подобное дерзкое покушение на двух наследников верховных семей прямо в сердце дома — несусветно глупый и рискованный поступок. Но, что ещё важнее, Минчжу не могла уловить мотив. Показать этим двоим их место? Они и так сидели, не высовываясь, не лезли в конфликты и исправно выполняли работу в саду. Ни Виснински, ни Ким ни разу не жаловались на то, что их «разжаловали», не требовали особого отношения, чтобы всё вернулось к тому, как было прежде, не брали на себя лишнего. Они были незаметны. Если изначально кто-то и хотел причинить им вред, то теперь? Да даже когда Минчжу хотела спровоцировать их тем документом чуть больше недели назад, ничего не вышло. Абрам и Юна не пытались выведать что-то для своих семей или получить выгоду для себя, но в то же время не показали слабость. Они оба провели анализы договоров и нынешних показателей рынка, которые нашли в интернете, и попросту посчитали вероятности дальнейших событий. Решение о снижении цены для товара, поставляемого «львам» и «пантерам», обоими было предложено, основываясь лишь на статистике и логике. Не больше и не меньше. Травить их было попросту бессмысленно. Тем более что это обострит международные отношения и выставит Ванов в весьма невыгодном свете, ведь теперь, из-за состояния здоровья, ни Абрам, ни Юна не могли поехать на свадьбу Волковых, где были обязаны появиться как наследники, не имея права пропускать такое мероприятие. Очевидно, Вэмину придётся рассказать, почему его ученики по совместительству наследники семей Виснински и Ким, ответственность за жизни которых он несёт, пренебрегли подобным мероприятием. А что начнётся, когда все узнают, что Абрам и Юна едва не умерли? Это же скандал, на фоне которого… Минчжу замерла, держа в руках одну из подгоревших тетрадей мальчишки, осознавая простую истину. Это будет скандал, рядом с которым событие, произошедшее в университете Юкио Мисимы, меркло и походило на неудавшуюся шутку. Резко обернувшись, Ван вперила взгляд в бессознательного мальчишку, которого приехавшие на скорой врачи укладывали на каталку, проверяя показатели и уже ставя какую-то капельницу. Он ведь все эти две недели работал, помогая Юне с садом… А она всё никак не могла взять в толк, зачем Абраму это понадобилось. Ему нужен был растительный яд. Очевидно, профессионалом в этой сфере Виснински не был, найти рецептурные препараты не мог, а рассчитать точную дозу лекарств было бы очень сложно, не имея необходимого образования. Зато в саду было множество на первый взгляд безобидных растений, которые на самом деле были ядовиты. Олеандр, золотой дождь, беладонна, чемерица, наперстянка, падуб… и аконит. Все эти растения были красивы и нередко встречались в традиционных китайских садах. Были они и у Ванов. Если даже просто предположить, что теория Минчжу была верна, всё вставало на свои места. И зачем Абрам выбрал уборку листьев — разве вызовет подозрения то, что человек, ответственный за ухоженность сада, копается в земле? И почему не старался выделиться — он заранее знал, что не пройдёт и месяца, как всё внимание вновь будет приковано к нему. И почему не обратил внимание на выразительный горький вкус и жжение после употребления, свойственные акониту — потому что прекрасно знал, что пьёт и каким будет эффект. Отпадали любые вопросы и несостыковки, которые могли бы вызвать затруднения в процессе разумного объяснения произошедшего. Абрам отравил себя сам. Картина, которую Минчжу наблюдала собственными глазами, безусловно, была ужасна. Казалось, Абрам и Юна и правда вот-вот умрут. Но если предположить, что история, сложившаяся в её голове, правда, каким бы болезненным ни был процесс, у мальчишки просто не было шанса погибнуть. Он даже выпил не весь чай, что был в чайнике! Проводив глазами спешащих врачей, увозивших Виснински и Ким, она еле сдерживала смех. Если она была права, комнату можно было не обыскивать. Никаких следов не будет. Но она бы не удивилась, если бы он ещё и подставил кого-то. А что будет дальше? Правильно, они обязаны будут провести расследование и в будущем уделять Абраму и Юне как пострадавшим очень большое внимание, держа их рядом, оберегая на случай повторного покушения. Но был и другой вариант, при котором она переоценила мальчика, а в доме и правда нашёлся тот, кто осмелился на подобное, что отметать также было нельзя. И тогда… Тогда наследник семьи Виснински и наследница семьи Ким были в настоящей опасности. Те, кто не просто были рождены в семье, а приняты в неё извне, ещё и являясь при этом наследниками других семей… Но была одна нестыковка. Ким Юна… Конечно, она могла бы по собственной воле принять участие в этой авантюре. Но по тому, что Абрам разбирал конспекты, рабочие бумаги, можно было понять, что девушку он в гости не ждал. Да и чайник стоял с её стороны — они, как принято в Китае, со стороны хозяина, который должен был разливать чай гостю. Обратное, то есть когда гость наливает хозяину, было бы сродни величайшему оскорблению. Так что был один возможный вариант: Абрам не хотел травить Юну. Она просто появилась не в том месте, не в том времени и, вероятно, пришла к Виснински что-то обсудить. И пока он попивал чай и разбирал бумаги, при этом, скорее всего, запретив Ким трогать чайник, у них, как и всегда, организовалась мини-перепалка, свидетелем которых она не раз становилась. И Юна, проигнорировав Абрама, налила себе чай и, вероятно, выпила его залпом, из-за чего и не почувствовала вкуса. А когда почувствовала и встала, чтобы налить воды и запить горечь, её ноги подкосились, она упала и ударилась головой. Абрам испугался за неё — ведь она, судя по их последней перепалке, прекрасно видела, какие взгляды на девушку бросал Виснински. Если он не был в неё влюблён, она как минимум была ему симпатична. Он вскочил, забыв про то, что выпил, в глазах поплыло, и он понял, что, сядь он перед ней, не доделав своё дело, то, вероятно, уже не встанет. Поэтому он… — Минчжу, дорогая, что здесь произошло? — размеренный голос отца вернул женщину в реальность. Она так задумалась о том, что вероятнее является правдой и как теперь поступить, что даже не заметила, когда отец вошёл в уже пустую полуразгромленную комнату Абрама. Видимо, он был в саду, когда прислуга побежала или кто-то из младших доложил. Но не стал бы ведь он бежать? Да и находился он, вероятно, в отдалённой беседке в глубине сада, откуда даже бодрым спешным шагом сюда добираться минут пятнадцать, если не больше. — Абрам и Юна выпили чай с аконитом. Здесь та самая заварка, — Минчжу приподняла руку, в которой держала влажный платок, полный трав. Доброжелательное и расслабленное лицо Вэмина в мгновение ока ожесточилось, а глаза почернели. — Предположительно, — подтвердила она. — Предположительно? — У меня есть теория, что Абрам отравил собственный чай. А Юна стала жертвой обстоятельств. — Считаешь, что это была попытка самоубийства? — мрачно усмехнулся Ван. — Абрам и самоубийство — вещи несовместимые, — возразила Минчжу. — Пока что произошедшее можно назвать только покушением на жизнь. Понимаете, о чём я? Старик нахмурился, а его взгляд опустился на влажную заварку на платке в ладони его дочери. По виду он с уверенностью мог сказать, что это обычный чай, который можно было найти на их кухне, не один из тех сортов, что Абрам выбирал и хранил у себя. У юноши было специфическое увлечение — мешать самые несовместимые вкусы, стараясь получить что-то вкусное и приятное. Этот же чай был совершенно обычным… за исключением корешков аконита, которые, вероятно, и правда можно было не заметить при насыпании и заварке, но… уж точно не при употреблении. Вкус должен был быть отвратительным, как и ощущения. Это не та лёгкая горчинка, которую можно было не заметить или проигнорировать, списав на специфику сорта чая. Подойдя к рабочему столу своего ученика, Вэмин подхватил рукав своего ханьфу и осторожно приподнял простой, невыразительный чабэй, внимательно рассматривая. На дне был едва заметный осадок. Судя по отсутствию лужицы на тетрадях или на полу рядом, выпил Абрам всё, что налил, но сколько было отравы, неизвестно. Не успел заметить вкус во рту, потому что выпил залпом? На него это было не похоже. Выросший при доме Ван мальчик уже в одиннадцать лет знал основы чайной церемонии и этикета, а также научился ценить и пробовать разные сорта, смакуя вкус. На памяти Вэмина залпом он только несколько раз пил воду после особенно тяжёлых и утомительных тренировок. Чай — никогда. Даже в детстве воспитанный Виснински наследник старался вести себя прилично за столом и никуда не спешить. Кроме исключений, когда они с Юной спорили по поводу того, кто знает сорта чая лучше, и специально пили залпом, чтобы в течение десяти секунд определить, что это за чай. Тогда как он мог выпить яд, отличавшийся особой горечью и начинавший сильно жечь нутро буквально через несколько секунд после употребления? Или Минчжу была права, и он знал, что было в чае? Искусство отравления было столь же чутким, как каллиграфия. У мастера не было шанса на ошибку. Этому учились годами и десятилетиями, познавая все тонкости науки. Как один препарат перекрывал другой, как оттянуть момент действия вещества и замаскировать всё под болезнь или несчастный случай. Аконит же был таким же грубым инструментом, как кирка для скульптора эпохи Ренессанса. В чае его можно было определить даже по запаху, что уж говорить о вкусе. Попытайся так кто-то отравить самого Вэмина, он счёл бы это за оскорбление своего интеллекта. Но Абрам… Едва ли мальчик знал хоть что-то о ядах, кроме самых знаменитых. Вероятно, он слышал название «аконит» и что-то о его действии. Возможно, мог примерно представить внешний облик. Но не более того, насколько Ван было известно. С другой стороны, те, кто осмелились бы причинить Абраму и Юне вред в этом доме, были достаточно умны, чтобы использовать что-то более изощрённое и неочевидное. Даже если предположить, что мальчик отравил сам себя, Вэмин не мог понять, зачем тому было так поступать. И подключать к этому ещё и его дорогую Юну? Да, они постоянно спорили друг с другом, пререкались, но, как Ван знал, ни один из них не испытывал к другому ненависти или настоящей неприязни. Их стычки были скорее на соревновательном уровне, так как оба были умны, хитры, целеустремлённы, да ещё и оба являлись наследниками. Некоторое время Вэмин даже подозревал, что у Абрама есть какие-то чувства к ней, но потом, когда Минчжу сообщила, что он начал развлекаться с их помощницами, он отмёл эту мысль. Но отравить, отправить её он бы никогда не смог. А ещё… Юноша мог сделать это и другими, менее болезненными для себя методами. Тем более что рассчитать дозу аконита было непростой задачей, и была велика вероятность того, что их не смогут спасти. Так зачем? Для чего? — Расследуйте это дело, — приказал Ван, поставив чашечку обратно на стол. — Здесь что-то не так. Даже если это сделал Абрам, должны были остаться улики. Переверните всю комнату и вскройте полы, если понадобится. — Вы не верите, что он сделал это с самим собой, так ещё и затянул в это дело Юну? — хмыкнула Минчжу, холодно усмехнувшись, позабавленная привязанностью отца к этим детям. — Не хочу делать преждевременные выводы, — уточнил Вэмин. — Абрам непредсказуем и на многое способен, это правда. Но в то же время он достаточно расчётлив. Я не могу найти мотив для подобных его действий. — А я могу. Он не сможет появиться на свадьбе Волковых. И вместе с ним — и Юна. Нам придётся дать объяснения. Это будет скандал. И он затмит происшествие в университете Юкио Мисимы, про которое все тут же забудут. Не думаю, конечно, что Абрам разбирается в ядах, но про аконит знают даже самые простые люди. Спросите любого встречного на улице, что такое аконит, и они скажут, что это отрава. Зная, как действует этот простейший и знаменитый яд… после того как Юна упала в обморок, он, вероятно, хотел убедиться, что с ней всё хорошо, но у него начала кружиться голова, и он понял, что, если сядет, то не встанет. Поэтому он сначала уронил книги, а потом поднял шум, опрокинув низкий столик с доской для го. — Минчжу демонстративно прошла путь, который, предположительно, проделал Абрам, повторяя его действия, словно стараясь воспроизвести события поэтапно. — На случай, если грохот проигнорируют, он, вероятно, заранее «перевернул» благовония на тетради, — она вернулась к отцу и показала на обгоревшие листы и дерево стола, — рассчитав, что тлеющая палочка подожжёт сухую тонкую бумагу где-то за пять минут, прекрасно понимая, что запах гари уж точно привлечёт внимание обитателей дома, и они найдут их тела и спасут. Вероятно, Юна в изначальный план не входила, но устроила неожиданный визит, и когда он запретил ей пить чай, заинтересовалась и залпом решила выпить его, чтобы, как и всегда, вывести его из себя, что у неё, в отличие от других, прекрасно получалось. Произошедшее подвергнется огласке рано или поздно. Узнает весь мир. Весь наш дом будет считать, что Абрама и Юну кто-то отравил, а нам придётся держать их рядом ради их же безопасности. Да, он пострадал, но все последствия ему лишь на руку. — В твоих словах есть логика, — кивнул Вэмин, задумчиво осматривая комнату, словно стараясь найти что-то глазами. — И всё же расследование провести необходимо. Сделайте всё по стандарту. Я сам поговорю с Абрамом. Если это был он… — Если это был он сам, я не думаю, что мы найдём хоть что-то, — перебила отца Минчжу. — Мальчишка скорее подставил кого-то из семьи. И нам придётся наказать этого человека. Ни за что. — Разве ни за что? — Отец?.. — Если улики и правда будут указывать на другого человека, я накажу его, — оповестил дочь Вэмин. — И знаешь, почему? Потому что каким бы удивительным и особенным ни был Абрам, мне в доме не нужны люди, которых может подставить семнадцатилетний, всё ещё подросток, ничего не смыслящий в ядах. — Вы сравниваете своего ученика, которого наставляли всю его сознательную жизнь, и простых членов своей семьи? — в неверии спросила женщина, отступив на шаг назад. — Ставите их на одну ступень? — Абрам и Юна носят фамилию Ван потому, что заслужили её, — напомнил старик. — Они сделали то, на что другие были не способны. Дали возможность, которую без них мы не смогли бы получить. Так что да, они стоят на одной ступени с другими членами моей семьи. Что до «простых»… Простые мне не нужны, Минчжу. Ты прекрасно знаешь, почему у тебя так много братьев и сестёр. Семье нужны выдающиеся личности. Одарённые, сильные, талантливые. Если наказание одного глупца должно послужить напоминанием, значит, так тому и быть. — Мальчишка использует вас! — зашипела Минчжу. — Он использует всех. И вы просто спустите ему с рук эту дерзость?! — За свою дерзость он был готов заплатить жизнью. Ты говоришь, что он всё рассчитал. Хорошо. Тогда я награжу его за это. — Он опозорит нас на весь мир, когда они с Юной не смогут явиться на свадьбу! Как вы можете быть так слепы?! — Я не слеп, моя дорогая, — неожиданно ласково улыбнулся Вэмин. — Если ты права, я узнаю об этом, поговорив с мальчиком. — Так он вам и расскажет. — Я не собираюсь допускать тех же ошибок, что совершали другие, — сказал он, намекая на реакцию Мэри на якобы действия сына в недалёком прошлом. — Если Абрам и правда сделал это, я узнаю, зачем, почему и что он в дальнейшем хочет получить и как поступить. А он приведёт меня к этому ответу, или же я приду к нему сам. Если же это сделал кто-то из членов семьи из ревности, зависти, ненависти или глупости, то я, как глава, обязан взять на себя ответственность за это. — Вы никогда не приручите этого мальчишку, отец, — покачала головой Минчжу, отступая. — Я не знаю, почему вы тешите себя иллюзиями и надеждами. Он не подвластен никому. Вам он тем более не подчинится. Я умываю руки. Более я не собираюсь быть ни его надсмотрщиком, ни наставником Юны. Он слишком опасен… — женщина прикусила губу, — а она… Несмотря ни на что, даже спустя столько лет, она является неизвестной фигурой даже для вас, отец. Если Абрам показывает то, на что он способен, и свои пределы, тогда как Юна… она умна и хитра, но в отличие от Абрама, не показывает себя. Если не считать исключительных ситуаций… Даже с тем, что меньше чем за год она забрала те территории, на которые мы с Мариямами даже не думали вступать, потому что знали, что они не склонятся перед нами. А перед ней они склонились и меньше чем за пару месяцев дали пожизненную клятву верности семье Ким. — Она покачала головой. — Она слишком непредсказуема и, как и Абрам, не поддаётся контролю. — Контролировать, моя дорогая, — тихо рассмеялся Вэмин, а потом неспешно двинулся прочь из комнаты. — Мы не боги. Цунами и торнадо не подвластны нам, но, понимая, как они образуются, мы можем использовать это знание. — Только вы забываете, что оружие массового поражения уничтожает всех, — едва громче шёпота проговорила Минчжу, глядя в спину удаляющемуся отцу, а потом опустила глаза на платок с проклятой заваркой в своих руках. Этот мальчишка… Нет, эти дети — оба. Она думала, что смогла понять своего отца, ведь они и правда были весьма занятными, неординарными. Но теперь, увидев, как отец готов спустить Абраму с рук едва ли не больше, чем родная мать Виснински, и даже не хочет видеть, что и Юна не ангел, каким кажется на первый взгляд… У Минчжу было странное предчувствие, будто именно её все недооценили, и это ощущение пугало. Было в этой девочке что-то пугающее и не поддающееся никакому объяснению. Именно поэтому от неё, также как и от мальчишки, нужно было избавиться. Они могли бы стать сильным оружием, если бы уважали иерархию и подчинялись, если бы знали своё место. Но, даже опуская голову, они выражали лишь уважение или исполняли общественные нормы, играя роль, но никогда по-настоящему не склонялись. Это было не временное бунтарство подростков, не глупость — это была их суть. Опасная и угрожающая всем устоям. Вэмин, последние пятьдесят лет державший мир на своей ладони, казалось, не понимал, кого он на самом деле пригрел на своей груди и кого взращивал с таким старанием. Он восхищался и забавлялся успехами своих учеников, словно не понимая, что из милых котят, тыкавшихся носом, выискивая еду по нюху, ещё не разлепив глаза и не узнав, как велик и опасен этот мир, они превращались в опасных хищных зверей, которые могли не только напасть и сжать челюсти на глотке своей добычи, но и заманить в трясину, чтобы потом просто смотреть, как несчастное создание медленно и мучительно умирало. Сейчас они ещё не выросли окончательно, всё ещё за ошибки получали по носу от тех, кто старше, опытнее и сильнее, но как долго ещё это будет продолжаться? Время шло, поколения сменялись. Насколько Минчжу знала, Волков планировал в ближайшее время передать власть своему старшему сыну. А тот был на крючке у Эммы Виснински, которая вместе с Кейтлин Хэдфорд собрала вокруг себя молодых людей их мира, вертя ими так и эдак. И женщина почему-то не сомневалась, что девочка выберет не своего родного брата, а кузена. Мэри навсегда останется предана своему сыну, даже когда он станет во главе другой семьи, а с ней в неразрывной связке шёл и Руссо. Хуэйцин была лисой, вертевшей своим хвостом и строившей свои планы в отдалении от всех, но при этом связанной с Юной и Абрамом. Александр Хэдфорд никогда не бросит брата, даже пусть в будущем они, возможно, встанут по разные стороны баррикад. Близнецы будут управлять Испанией и, возможно, в будущем начнут завоёвывать её близлежащие территории, тем самым увеличивая влияние своей семьи. Оливия, кем бы она ни стала в будущем, также будет стоять рядом с Абрамом. Картели, пусть и с натяжкой являясь верховой семьёй, обладали немалой властью и были на побегушках у Кимов. Также у Тигров было огромное количество связей, которые по пользе, возможно, обгоняли самих Ванов. А также у Кимов, как она знала, были свои люди в совете почти каждой семьи, включая их. Сколько бы Минчжу ни пыталась разузнать, кто это именно, у неё не получилось… А также у Юны были много родственников, и какую бы роль они ни играли в будущем, они тоже… Минчжу стиснула в кулаке заварку, выжимая остатки отравы, что потекла по её пальцам и ладони, капая на пол. Она была наследницей, а обязанность главы — защищать свою семью, своих людей. Ото всех. ***** Отдельная палата с чисто-белыми стенами слепила глаза от солнечных лучей, заливавших все пространство. Молодой человек на больничной койке казался еще моложе и меньше своих лет. Слишком бледен, хотя с момента отравления прошли уже сутки. В первые часы, придя в себя, Абрам едва мог что-то различать, не то чтобы говорить или двигаться. Весь мир плыл, превратившись в туманную пелену, из-за которой изнутри поднималась разрывающая пищевод тошнота. Открыв глаза в очередной раз, он с облегчением обнаружил, что теперь хотя бы смутно видит помещение. Очертания предметов оставались нечеткими, но это было уже прогрессом. Он даже слышал пищание приборов — звук больше не сливался в один омерзительный шум. Врачи говорили, что благодаря хорошей физической форме он быстро восстанавливается, но сам Абрам пока этого не ощущал. Честно говоря, ему было плевать. Ему было плохо. Постоянная тошнота, даже без еды — прикасаться к ней он боялся, ведь каждое сокращение желудка отзывалось такой болью, что казалось: вот-вот начнет рвать кровью. Головокружение и ломота в теле довершали картину. Поэтому… он просто предпочитал спать, изредка думая, нельзя ли упросить врачей погрузить его в медикаментозную кому на недельку-другую. Как раз отдохнуть бы… Подросток попытался сесть, чтобы взять со столика стакан с водой, но… тянуться не пришлось. Чьи-то руки — собственные, которые он не мог толком рассмотреть, — сами протянули ему стакан и направили соломинку к губам. Абрам обхватил ее и сделал глоток. Мир перед глазами все еще плясал, но, повернув голову, он узнал мастера. Невольно он подавился, едва не выплюнув воду на одеяло, и постарался сконцентрироваться. Очень надеялся, что после всего этого ему не пропишут очки. — С возвращением в мир живых, — тихо, но отчетливо и, слава богу, по-английски, произнес Вэмин, садясь в кресло поодаль. — Мне сказали, ты уже можешь говорить. — Могу, — хрипло отозвался Рам, ненадолго прикрыв глаза. Оказалось, одновременно смотреть и слушать — очень сложно. Кто бы мог подумать. — За что? — О чем ты? — в голосе Вана прозвучало неподдельное удивление. — Я признаю, что выглядел плохо в той последней ситуации — хоть я и не виноват, но все думают иначе. Признаю, что еще не разобрался в структуре семьи Ван, поэтому брался за самую простую работу. Простите, если разочаровал вас, мастер. Но… почему просто не выгнали? Зачем травить? — Ты думаешь, это я? — Вэмин опешил от подобного обвинения. — Из всех людей ты подозреваешь меня? — А кто, кроме вас, в доме Ванов осмелился бы? — ответил вопросом на вопрос Абрам, но тут же отвел взгляд, чувствуя новый приступ дурноты. Эта дрянь не желала отпускать его организм. — Это был не я, — холодно отозвался старик. — Основные подозрения пока что лежат на тебе. — Что? В каком смысле?.. — Минчжу считает, что ты сам отравил свой чай. Что пошел работать в сад именно для того, чтобы, не привлекая внимания, выкопать корни аконита. И что Юна стала не случайной жертвой. — Я похож на идиота?! — ледяным тоном, все еще неспособный говорить громко, спросил Абрам. — Врач сказал, что я проваляюсь здесь минимум две недели. Что боль и тошнота, если повезет, пройдут только через месяц! Я… — он запнулся, почувствовав резь в поврежденном накануне горле. Он вздохнул и медленно покачал головой. — Как скажете, мастер, — свистяще выдохнул Виснински. — Считаете, что я сам это с собой и Юной сделал? Ладно. Прошу лишь отложить наказание до того, как я хоть немного восстановлюсь. — Если это был не ты и не я, — Вэмин поднялся и подошел к кровати, зорко всматриваясь в бледное, измученное лицо воспитанника, — то кто еще мог желать тебе такой пытки или мучительной смерти? — В доме? Не знаю. В мире? Я многим насолил, просто родившись, — Рам качнул головой и тихо хихикнул. — Может, по мне Ичиро соскучился? Или к младшему братишке приревновал? — Ты под обезболивающими? — Надеюсь, что нет, — парень откинулся на подушки, прикрыв глаза рукой. — Если даже под ними мне так больно, боюсь представить, что будет, когда их отменят. Абрам застыл, по спине пробежала холодная струйка пота. Вэйдун прищурился, словно пытаясь залезть в голову к бледному подростку, который вчера едва не умер. Тыльной стороной руки он прикоснулся к влажному от испарины лбу и ощутил легкий жар. Здоровье Абрама, как и Юны, было серьезно подорвано. За последние сутки Вэмин не раз думал, права ли Минчжу. Они перевернули всю комнату вверх дном и, как она и предсказывала, ничего не нашли. В банке с чаем Абрама, стоявшей на кухне, яда также не обнаружили. Все, кто был на кухне в те пятнадцать минут, пока подросток заваривал чай и болтал с работниками, клялись, что не прикасались к напитку, и отзывались о юноше хорошо. Даже другие члены семьи Ван, воротившие носы, признавали: сами по себе Абрам и Юна ничего плохого им не сделали. Юйлун подтвердил, что в первые дни были те, кто хотел «поставить их на место», но с братом их удалось унять. Искали отравителя — обыскали комнаты всех, кто был в тот день в доме. Снова ничего. Никто не побежал, не возмутился. Даже Виснински-старшие или Кимы не поинтересовались, почему их наследники не выходят на связь. Тишь да гладь. Безусловно, Абрам был превосходным лжецом. Но сейчас он был слишком измучен и слаб, чтобы отыгрывать столь яркую роль. Тахикардия мешала доверять показаниям приборов, язык заплетался, слова теряли привычную силу и холод. И что он в итоге получил? Лишь отмену поездки на свадьбу да жалостливые взгляды — едва ли то, к чему он стремился. Абрам ненавидел казаться слабым. Этот ребенок всегда шел вперед, добивался своего. Подсыпать яд себе? Это было не про него. Он скорее отравил бы другого, подставил третьего, а потом нашел бы «злодея». Но почти убить себя? Да еще и Юну за компанию? — Я должен сообщить твоим родителям о произошедшем. — Мы оба знаем, что не должны, — слабо хмыкнул Рам, стараясь проявить хоть каплю вежливости, на которую сейчас едва ли был способен. — Ты не можешь полететь в Москву. — Я и не планировал, — усмехнулся парень, глядя на мастера привычно пустым, бесстрастным взглядом. — Папе я уже сказал, и он разрешил не приезжать. Планировал попросить отправить меня с Юйлуном и Цзинлуном в Японию, а если бы не вышло — просто сбежал бы. — Сбежал? — не поверил своим ушам Ван. — Да. Разве не свойственно подросткам делать такое в знак протеста? В любом случае, у меня было еще три запасных плана, как не полететь, причем с аргументами, чтобы и у семьи Ван не было проблем. Можете проверить мою переписку с сестрой или в семейном чате. Я заранее написал родным, что меня не будет, чтобы не беспокоились. Знал, что папа просто промолчит. — Но матери ты не сказал, — не упустил Вэмин. — Ни ей, ни дяде, ни брату… — старик покачал головой и вновь опустился в кресло, закинув ногу на ногу, задумчиво глядя на занятного ребенка перед собой. — Не хочешь рассказывать Мэри? — А смысл? Только никому не нужный шум поднимете и выставите семью в плохом свете, — едва заметно пожал плечом Абрам, поморщившись от новой волны ломоты в теле. — Я и так выставлю семью в плохом свете, — снисходительно улыбнулся старик, видя, с каким трудом работал обычно острый ум его ученика. Мальчик и правда едва соображал. — Мастер, вы правда хотите, чтобы я ответил на ваш вопрос? — чуть не застонал Абрам, как капризный ребенок. — Нет. Конечно, нет, — вздохнул Вэмин, решив дать подростку отдохнуть. — Я заберу тебя домой чуть больше чем через неделю, когда вернусь из Москвы, — оповестил он, поднимаясь. — И, Абрам… — он обернулся, уже положив руку на дверную ручку. — Минчжу отказалась от тебя и от Юны. Она уверена, что ты сам отравил себя, и будет стоять на своем. А Юну… — старик усмехнулся, — она побаивается. Потому что Юна не раскрывается полностью и остается непредсказуемой. — Юна и так планировала вернуться домой после свадьбы Волковых, — кивнул Абрам. — Как и я. Уж слишком долго я здесь задержался в этот раз. Ван кивнул в ответ. — Мастер? — Да? — Могу я… попросить передать маленькие подарки нескольким моим близким? — Разумеется. — Спасибо. Ответив кивком, Ван собрался уйти, но Абрам снова остановил его. — Как она? Юна? — тихо спросил он, и в голосе на секунду мелькнуло беспокойство. — Не лучше, чем ты, — вздохнул Вэмин, вспомнив бледное лицо внучки и то, как она едва могла связать два слова. — Она пришла в себя раньше, но ее тело протестует. Она в соседней палате. — Хорошо, — кивнул Абрам. Ван покинул палату. Абрам еще какое-то время смотрел на дверь, потом закрыл глаза, чувствуя, как дурнота снова подкатывает к горлу. Он раздраженно бросил взгляд на ни в чем не повинные приборы, отслеживавшие его пульс и давление, словно они были виноваты в его состоянии. Его мысли крутились вокруг девушки, которая пришла к нему обсудить последние детали плана и отправилась… Он вспомнил, как ее и без того бледное лицо побелело еще больше, а из раны на лбу сочилась кровь. Этот образ преследовал его в кошмарах, и он ненавидел себя за то, что не уберег ее. Чертов яд. Проклятый аконит. Но сейчас было не время думать о состоянии девушки в соседней палате. Ему нужно было соображать. С трудом, медленно, сопротивляясь боли и слабости, но он должен был разложить все по полочкам и принять решение. ***** Лежа в больничной койке в белой, почти стерильной комнате, Юна смотрела в окно, наблюдая, как за стеклом порхают птицы. Её тело казалось чужим, тяжелым и непослушным. В горле стояла сухость, будто она наглоталась песка из Сахары, а веки налились свинцом и не желали оставаться открытыми. Она проснулась еще вчера, и с тех пор кошмар не прекращался. Всю ночь, почти без перерыва, её рвало — сначала желчью, потому что желудок был пуст, а последние два раза и кровью. Горло и пищевод горели огнем, каждый спазм отзывался во всем измученном теле. Мысленно она проклинала Абрама. Проклинала за самонадеянность, за то, что не удосужился проверить чай. Проклинала и себя — за то, что решила пойти именно тогда, в тот самый момент, чтобы окончательно обсудить с ним все детали и тонкости их авантюры. Ирония судьбы была горькой, как тот самый отравленный напиток. Ей дико хотелось встать, дойти до соседней палаты и придушить этого рыжего придурка собственными руками. Но сил не было. Не то чтобы встать — даже голову с подушки поднять казалось невыполнимой задачей. Юна ненавидела лежать без дела. Ненавидела эту беспомощность, эту зависимость от капельниц, врачей и чужих решений. Но сейчас у неё не было выбора, только тихая, выматывающая ярость и всепоглощающая слабость, затягивавшая её обратно в забытье. В следующий раз она проснулась от прикосновения к её лбу. С большим трудом разлепив глаза, Юна скривилась и лихорадочно заморгала, ослеплённая ярким солнечным светом из окна. Более-менее придя в себя, она повернула голову и увидела деда. Ван Вэмин сидел в кресле рядом с её кроватью и нежно гладил её по волосам. В его глазах читалось едва уловимое беспокойство. — Как ты, моя красавица? — спросил он, не прекращая гладить волосы, и, слава богу, на корейском. Юна сомневалась, что смогла бы сейчас вспомнить хоть слово на девяти известных ей языках, кроме родного. — Отвратительно, — честно выдохнула девушка и прикрыла глаза, не в силах держать их открытыми. Ван наклонился к своей любимой внучке и нежно поцеловал её в висок. — У тебя до сих пор температура, — отметил он, снова взявшись гладить её слегка запутанные тёмные волосы. Это был не вопрос, а констатация факта, поэтому Юна молчала. — Прости меня, — тяжело вздохнув, выдохнул старик. От шока глаза девушки широко раскрылись. — За что? — едва слышно спросила она, слегка хмурясь. — За то, что не смог уберечь тебя. — От тебя ничего не зависело, — медленно покачала головой Юна и тут же пожалела, почувствовав острую боль в мышцах шеи. Она снова скривилась. Вэмин сжал губы, наблюдая за страданиями своей девочки, кивнул и отвел взгляд, не желая видеть её в таком состоянии. На несколько секунд между ними повисла напряжённая тишина, потому что у Юны не было сил говорить, а Ван не мог — впервые за долгое время — понять, что сказать. В итоге он сменил тему. — Минчжу отказалась от тебя и Абрама, — проговорил старик, сжимая хрупкую и ослабевшую ладонь молодой девушки. Та снова открыла глаза и удивлённо уставилась на деда. — Она считает, что Абрам сам себя отравил, — признался он, задумчиво всматриваясь в её карие, с зелёными вкраплениями, глаза. — Что за бред? — фыркнула Ким. — Она привела весомые доводы, — пожал плечами глава драконов. — Ты ей веришь? — спросила Юна, ослабевшими пальцами сжимая морщинистую руку деда. — Не особо, — признался Вэмин, задумчиво качая головой. — А от меня она почему отказалась? — хмыкнула Юна. — Посчитала, что я прекрасно знала о планах Виснински и специально пошла к нему в комнату, чтобы подставить семью? Старик тоже усмехнулся и покачал головой. — Нет, дитя моё. Она считает тебя жертвой обстоятельств. Но она тебя боится. — Боится меня? — не сдержавшись, хрипло рассмеялась Юна. — Да, — кивнул Вэмин, и его улыбка потеплела, наполнившись отеческой нежностью. — Ты для неё, как и для многих, включая меня, фигура, стоящая в тени. Поэтому она и боится. Потому что даже примерно не знает, что ты можешь выкинуть и что планируешь делать. — Если бы все знали, что я планирую, жизнь была бы для меня невыносимо скучна, не думаешь? — слабая, но хитрая улыбка тронула её бледные губы, а в глазах, несмотря на усталость и боль, вспыхнула та самая искорка — живая, острая, непредсказуемая. Она всегда заставляла Вэмина внутренне сиять от восторга, словно ребёнка, нашедшего новую, сложную игрушку в знакомой коробке. — Ты права, — мягко согласился он, проводя рукой по её волосам. — В таком случае жизнь и впрямь потеряла бы все свои краски. Мне не терпится увидеть, как ты повлияешь на доску с уже расставленными фигурами, — в глазах старика вспыхнуло почти мальчишеское озорство. — Мы ничего не можем сделать с тем, как расставлены фигуры, — тихо, но чётко проговорила Юна, и на её губах дрогнула лёгкая улыбка. — Значение имеет только наш следующий ход. Вэмин рассмеялся ещё искреннее, словно разом сбросив с плеч годы. Но тут она добавила, уже едва слышно: — О моём следующем ходе ты узнаешь, когда я его сделаю. — Слышу, — Ван услышал каждое слово. — И жду этого с нетерпением, — кивнул он, наклоняясь, чтобы ещё раз поцеловать её в лоб. Широкая, довольная улыбка не сходила с его лица, когда он, кивнув собственным мыслям, поднялся и направился к выходу. — Дедушка... Он остановился и обернулся. — Да, дорогая? — Ты можешь передать небольшие подарки от меня дедушке с бабушкой? — Разумеется, — кивнул он и, наконец, вышел из комнаты. Проводив его взглядом, Ким прикрыла глаза. Сегодня утром она сообщила дедушке и бабушке, что не сможет приехать на свадьбу. Они, конечно, очень переживали, но она их успокоила, сказав, что просто подхватила простуду — ничего серьёзного, и уже через пару дней будет на ногах. Ложь была лёгкой, как дыхание, и в ней не дрогнул ни один мускул. Они поверили, конечно. И даже облегчённо вздохнули, сказав, что ждут её дома через пару дней. О том, как она будет объяснять своё реальное состояние и необходимость в восстановлении, которое займёт отнюдь не пару дней, а, вероятно, не один месяц, Юна пока не задумывалась. Сейчас её мысли были заняты другим: как пройдёт первая фаза их с Абрамом плана — того самого плана, который теперь приходилось срочно корректировать прямо на ходу, прямо из больничных коек, под вой мониторов и запах антисептика. ***** — Великолепно выглядишь. — Я когда-нибудь выглядела иначе? — вскинула бровь Эмма, на что получила сдержанный смешок от друга . — Конечно, ты всегда ослепительна, — хмыкнул тот , она усмехнулась отстраняясь от молодого человека и застегивая своё темно-бордовое пальто в пол. Она поправила воротник черной водолазки, убрала прядь медных волос за ухо и отошла в сторону, пропуская Кейтлин вперед. — А вот ты не меняешься. — Мне это не свойственно, — фыркнула девушка, а затем позволила Максиму крепко обнять себя. Они не виделись много месяцев, и если бы не обстоятельства, Кейтлин была бы искренне рада встрече. Однако последние недели выдались слишком тяжелыми. Отстранившись чуть быстрее, чем обычно, она поправила на себе большую черную толстовку, выглядывавшую из-под темного пальто чуть выше колен, и обернулась к трапу. Рядом терпеливо стоял Жан, ежившийся от пронизывающего холода, пробиравшегося под воротник теплой одежды, которая едва спасала. Пусть в Москве стоял еще октябрь, ночами температура упрямо опускалась до нуля. — Максим, это наш друг, Жан Моро. Не уверена, знакомы ли вы лично, — представила француза Хэдфорд. — Не выпадало случая, — отрицательно качнул головой Волков, подходя и протягивая ладонь. — Приятно познакомиться. — Взаимно, — кивнул Жан. — Спасибо за разрешение прилететь раньше. — Друзья Эммы и Кейтлин — мои друзья, а им всегда рады в нашем доме, — широко улыбнулся молодой человек, а затем вернул внимание к девушкам. — Эмма, тебя, кстати, уже ждут. Дмитрий и Камила так соскучились? — Ван Вэмин с дочерью прилетели раньше, чтобы решить пару вопросов, и изъявили желание увидеться лично. Уж не знаю, откуда он узнал, что ты приедешь, но… — Максим нахмурился, внимательно наблюдая за реакцией девушек. — Абрама с ними нет. — Нет? В каком смысле? — не поняла Кейтлин, её лицо помрачнело. — Он не приехал. Вэмин с отцом о чём-то говорили в кабинете, а потом вопрос не поднимался. Не удивлюсь, если даже Дима не в курсе. Кейтлин встревоженно нахмурилась, выхватила телефон и набрала номер брата. Нервно прохаживаясь, она не получала ответа, пока наконец Эмма не вмешалась. — Его и не должно быть. Сегодня утром он написал, что сильно простудился и не сможет приехать, — спокойно сказала девушка. Хэдфорд обернулась к ней и, встретившись со спокойным взглядом подруги, наконец убрала смартфон. Её тяжёлый взгляд устремился на Жана, который всё это время молча наблюдал. Что бы ни читалось в её глазах, Моро лишь отрицательно покачал головой. — Поехали, — скомандовала Эмма первой, направляясь к машине своей привычной уверенной походкой, с идеально прямой спиной. Кейтлин на мгновение прикрыла глаза, кивнула и последовала за ней. — Обед перенесём на ужин. Хуэйцин в стране? — спросила Виснински на ходу. — В небе. Прилетит через пять часов, — отозвался Волков, открывая перед ней дверь. — Откуда летит? — Из Токио. — Молодой человек пропустил внутрь Кейтлин, затем Жана и сел последним, спиной к движению. — Мне стоит что-то знать? — Если бы я сама знала! — рыкнула на него Кейтлин, но тут же взяла себя в руки и уткнулась в телефон, лихорадочно набирая сообщения. Эмма также достала телефон, но, в отличие от подруги, сохраняла абсолютное спокойствие, даже тихо напевая себе под нос какую-то песенку на испанском. Максим поджал губы, без труда узнав это состояние подруги. Кейт была в ярости, смятении и переполнена беспокойством за кузена, которого, он знал, она любила до исступления, пусть и не всегда здорово. Взгляд его переместился на Моро в надежде найти подсказки, но Жан, как и Эмма, сидел совершенно расслабленно, задумчиво глядя в окно, словно происходящее его не касалось. Волков в который раз пожалел, что Ваны не разрешили ему навестить Абрама. Может, тогда он знал бы больше. Хотя выведать что-то у Абрама даже в мыслях звучало бредово — этот парень был твёрд, как скала, холоден, как лёд, и столь же опасен, как хищный лев, коим и являлся. Но попробовать можно было бы… — Наконец-то! — воскликнула девушка, и, будь они не в машине, она бы точно подскочила. — Как ты?! — зашептала она, а затем перешла на итальянский, судя по интонации, засыпая брата вопросами. Прошла минута, другая. Хэдфорд постепенно расслабилась на сиденье и начала кивать, видимо, в такт его словам, лишь изредка вставляя реплики. В какой-то момент она повернулась к Жану, глядя на француза в лёгком замешательстве, но на его вопросительный взгляд ничего не ответила, продолжая слушать. — Ты уверен в этом? — вернувшись к английскому, сухо спросила она, глядя в пустоту. — Конечно. Что за глупый вопрос, — Кейтлин картинно закатила глаза и вальяжно развалилась, без спроса положив голову на колени к Моро. К удивлению Волкова, тот даже не дрогнул, как и Эмма, которая даже не смотрела на подругу, быстро печатая что-то в телефоне. Жан, лишь взглянув в окно, просто придержал девушку рукой, чтобы та не упала при резком торможении. — Хорошо. Это мелочь. Я спрошу, но не думаю, что мне откажут. Да, давай. Люблю тебя, — сказав это, она сбросила вызов и бросила телефон на колени, устало прикрыв глаза ладонью. — Он в порядке? — осторожно спросил Максим. — Он всегда в порядке, — мрачно усмехнулась Кейтлин, потирая лицо, не обременённое макияжем. — Для нас — да, — кивнула Эмма, наконец поднимая взгляд с телефона и убирая его в сумочку. — До скольки у вас работают магазины одежды? Мне нужно новое платье, — проговорила она, начав рассматривать свои идеально подобранные под цвет пальто ногти, словно ища несуществующий изъян. — И мне, — подняла руку Кейтлин, не открывая глаз. — Для вас — круглосуточно. — Балуешь, — открыв глаза и хитро прищурившись, протянула она. — Тебе что-то от нас нужно? — Вы всегда были моими друзьями, — мягко улыбнулся Максим. — Если у Абрама второй дом — Пекин, то вы таковым можете считать Москву. Виснински усмехнулась, но не стала комментировать столь громкое высказывание или говорить, насколько оно наивно. Сравнивать их и Рама было бессмысленно. Для брата Пекин был не просто местом, где он жил около месяца в год. Он проникался культурой, менял себя и становился частью этого общества, перенимая традиции и поведение, изучая язык, заработав себе место в этой семье. Он не просто имел второй дом — он стал Ваном, пусть навсегда и останется среди них белой вороной, что бы ни делал. Москва же была для них с Кейтлин, а иногда и Оливией, просто местом, куда они иногда приезжали, чтобы повидаться со знакомыми, пользуясь гостевой комнатой. Руссо и те были для них большей семьей. Промурлыкав что-то вроде благодарности и не забыв поправить Волкова («Для Абрама вторым домом всегда будет Лондон — то место в его сердце не займёт ни один Пекин»), а также бросив расплывчатые слова об усталости после долгого перелёта, Хэдфорд повернулась на бок, лицом к Жану, свернулась клубком и позволила себе немного подремать. Эмма также решила отдохнуть и прикрыла глаза. Встреча с Ванами обещала быть выматывающей. После неё нужно было ещё многое сделать до совместного ужина с Волковыми, а потом… Завтра должны были прилететь остальные Виснински и Хэтфорды. Выходило, изначально сложное для молодожёнов мероприятие становилось испытанием для гостей, хотя сама свадьба должна была состояться только послезавтра. Максим раздражённо поджал губы, но решил пока не продолжать разговор, лишь бросив недовольный взгляд на Моро. Тот, казалось, даже не присутствовал в машине, лишь придерживая отдыхающую на его коленях девушку за спину, словно происходящее его не касалось. Его безмятежный взгляд скользил по серому пейзажу за окном, тогда как мысли явно витали где-то далеко. Чёрные, недавно постриженные волосы были достаточно длинны, чтобы пара непослушных прядей спадала на лицо. Серые глаза, под которыми не было и тени усталости, расслабленно скользили по зданиям пригорода. Но куда важнее было едва заметное очертание совсем недавно яркой татуировки на скуле. Казалось, это не почти удалённое изображение, а просто смазанный след от грифеля карандаша. Когда они приехали, Моро шепотом на французском разбудил девушек. Эмма почти сразу открыла глаза и, пару раз моргнув, начала приводить себя в порядок. От Кейтлин он получил лишь недовольное ворчание. После этого все поднялись в квартиру Волковых, где их уже ждали. И, что удивительно, Ван изъявил желание, чтобы и Жан остался, — этой просьбой удивив всех присутствующих. Но что было ещё поразительнее: Минчжу, всегда следовавшая за отцом, окинув Эмму и Кейтлин хмурым взглядом, покинула гостиную вместе с Волковыми, не сказав ни единого слова в приветствии. Едва ли это походило на неё. Виснински почувствовала холодок, пробежавший по спине, и мысленно завалила младшего брата сотнями вопросов, на которые планировала получить ответы сегодня же. Главным из них был: что он такого сделал? Ведь она не сомневалась — именно он был виноват в такой настороженности и враждебности будущей главы Китая. А то, что он не просто приболел, девушка не сомневалась. Он мог врать, сколько ему вздумается, — это у него получалось непринуждённо, как и всё остальное. Но Эмма слишком хорошо его знала, чтобы вестись на подобное. — Господин Ван, — девушка почтительно, но всего на секунду склонила голову, а затем выпрямилась. — Я была искренне удивлена, узнав, что вы желаете увидеться со мной лично. — Только удивлена? — усмехнулся старик, весело изогнув бровь. — Абрам сказал мне, что ты, как и вся семья Виснински, знала, что он не прилетит. — Одно другого не отменяет, — не спрашивая разрешения, Эмма села на диван напротив Вана. Кейтлин с Жаном последовали её примеру, молча наблюдая. — Мне нечего вам сказать или дать, сэр. — Зато мне есть. Абрам попросил передать своим близким несколько подарков, поскольку заболел и не смог явиться лично, — Вэмин поднялся, взял с комода две коробки и вручил каждому. — Насколько я знаю, всё пришлось делать в кратчайшие сроки, но я дал Абраму и Юне своего мастера, так что качество отменное. — Абрам говорил, что в Китае не принято открывать подарки при дарителе, — даже не попытавшись открыть свою коробку, хмыкнула Виснински. — Я лишь посыльный, милая, — мягко улыбнулся старик, явно заинтересованный тем, что внутри, и реакцией получателей. — Отправить с вашими людьми ответ мы успеем и после свадьбы, — не сдавалась Эмма. — Вы хотели бы обсудить с нами что-то ещё? — Открывай, девочка, — растеряв всю доброжелательность, приказал Вэмин, черты лица которого мгновенно ожесточились. — Не заставляй меня ждать. — Вы не посмеете причинить мне вред, а я не собираюсь танцевать под вашу дудку, — хмыкнула Виснински, ничуть не впечатлённая такой переменой. — Если вы думаете, что изменив выражение лица, заставите меня испугаться, то глубоко ошибаетесь. Я — Виснински. Я племянница Натана Виснински, и, поверьте, его выражение лица пугает меня куда больше, чем ваше. А я, между прочим, его любимая принцесса, которой он никогда не причинит вреда. Так что даже не старайтесь. Она встала, расправляя несуществующие складки на одежде. — Ты — не твой брат, — старик поднялся ей навстречу, и Эмме пришлось сделать усилие, чтобы не отступить назад. — Его дерзость я готов простить. Твою — нет. Открывай. Девушка бесстрастно уставилась на него, неотрывно глядя в чёрные глаза главы семьи Ван. Ей едва ли представлялось, как Абрам мог чувствовать себя комфортно в доме этого человека. Ей казалось, что всё это лишь оболочка. Тот, кто скрывался за ней, был не человеком и не животным. Это была тьма. Тихая на первый взгляд, но способная подавить и поглотить в одну секунду. Вэмин ещё ничего не сделал, ни разу не угрожал ей или её семье, но она уже боялась его. Показательно подойдя к столу для покера у окон, Эмма дёрнула за бант и сняла крышку с коробки. Первым она приметила письмо и, сломав сургучную печать с их семейным гербом, едва заметно усмехнулась. Развернув плотную бумагу, она прочла послание, написанное аккуратным почерком брата: «Моя принцесса, Ты знаешь, я очень сильно скучаю по тебе. Но я уверен, ты прекрасно справишься с выполнением нашего плана и без моего руководства. Тебе пора вести свою часть нашей семейной партии и показать миру себя. Ты слишком долго и незаслуженно оставалась в тени. Скоро я вернусь в Нью-Йорк, и, зная, что тебе по учебе тоже нужно приехать, надеюсь, мы сможем увидеться. Но если нет — встретимся на Рождество в альпийском Сен-Тропе. Я люблю тебя и доверяю. Твой безумно скучающий угрюмый младший брат, Рам» Эмма широко улыбнулась и не смогла сдержать тихий смех. «Рам, мой дорогой Рам», — пробормотала она, целуя письмо и оставляя едва заметный след от помады. Продолжая улыбаться, она отложила бумагу и взяла в руки плоский прямоугольный футляр. Открыв его, она на мгновение замерла, а потом коротко усмехнулась, прикрыв глаза. На простой чёрной тканевой подложке лежал тонкий браслет из белого золота с тёмно-зелёной эмалью. В центре, на щите, где пересекались два меча и корона, блестел тёмно-изумрудный камень в окружении двух сапфиров. Крохотные камешки едва заметно мерцали, словно внимательно следя за ней. Коснувшись кончиками пальцев чуть выпуклого изображения, Эмма не могла сдержать улыбки. — Так вот над чем ты так долго работал, — пробормотала она себе под нос. Единственным, что осталось в коробке, был большой бархатный мешочек с алыми завязками и китайским узелком удачи. Забрав браслет и спрятав его в карман чёрных брюк, не показывая ни Жану, ни Кейтлин, она засунула руку внутрь… и обнаружила браслеты. Каждый из них — простая полоска кожи с таким же отпечатанным рисунком, как на её собственном. Теперь записка Абрама обрела смысл. Очень интересный смысл. Помимо браслетов, в мешочке лежали две деревянные фигурки — льва и тигрицы, сбоку у каждого был магнит. Увидев их, она застыла, вспомнив, как много лет назад, когда Абрам научился вырезать фигурки из дерева и научил этому её и близнецов, они пообещали друг другу: когда найдут свою пару, сделают такие фигурки и обменяются, чтобы было понятно. От шока её глаза расширились, а руки едва заметно задрожали. Он нашёл её? Но Эмма слегка нахмурилась, всматриваясь в тигрицу, а потом её словно током ударило: «Абрам… Он и правда…» Она покачала головой. Затянув верёвочки, она положила увесистый мешочек в свою сумочку и, обернувшись к Вану, готовая с вызовом спросить, доволен ли он, застыла. Все слова застряли в горле. Потому что внимание старика было приковано отнюдь не к ней, а к Кейтлин и Жану, которые тоже открыли свои подарки. Теперь они держали в одной руке такие же письма, а на ладонях лежали кожаные браслеты с уже знакомым оттиском. Но внимание Эммы привлекло то, что лежало на ладони Моро вместе с браслетом — маленький черепок, вырезанный из тёмного дерева. Сердце Эммы пропустило удар, кровь отлила от лица. Она едва успела заметить хищный взгляд и оскал Вэмина, шокированный и потерянный взгляд Кейтлин. Девушка могла смотреть только на эту самодельную чёрную метку. Обычно верховные семьи присылали череп из тёмного, словно ночь, оникса. Отец показывал ей те, что лежали в их доме — те, что одним видом наводили страх. Этот маленький деревянный черепок на их фоне казался бы смешным, если бы не нёс в себе ту же суть. Изгнание. Наказание за предательство. Обещание смерти за появление на территории. — Жан… — пробормотала Кейтлин. Стоило ей позвать, как Моро вздрогнул всем телом, но не поднял взгляд, лишь отпустил руку с письмом, уставившись в пустоту и стиснув в кулаке браслет и маленькую чёрную метку. — Вот поэтому я и хотел, чтобы вы открыли подарки здесь и сейчас, — тихо рассмеялся Вэмин, поправляя манжеты рубашки под пиджаком. — Даже интересно, что же в других коробках, — вслух признался старик, чуть ли не насвистывая. — Хорошего вечера, мои юные друзья! — Абрам не мог этого прислать, — выпалила Кейтлин, обернувшись к нему. — Не метку. — Ты в этом так уверена? — позабавленно спросил Ван, едва поведя бровью. — Что ты вообще знаешь о своём кузене, чтобы утверждать подобное с такой уверенностью? — Всё в порядке, — хрипло прошептал Жан, заговорив впервые с момента, как поприветствовал Максима в аэропорту. — Это… я просто не ожидал этого сегодня. — С Абрамом вообще сложно что-то предсказать или предугадать. В этом вся его прелесть. — Вы знаете причину? — спросил у уже почти ушедшего Вэмина Моро. — Откуда? Я же не Господь Бог. Моро опустил взгляд. Ему не нужно было перечитывать письмо — оно отпечаталось в памяти, как таблица умножения: «Последние несколько дней я мог хорошенько о многом подумать. Знаешь, в Пекине, лишившись всех привилегий, убирая сухую листву в свободное время вместо учёбы или хобби. Представь моё удивление, когда я позвонил брату, и он окончательно подтвердил мою теорию. В общем, я в этом и не особо нуждался, но всё же лучше перестраховаться. Я могу понять. Правда, могу. Я ведь тоже убивал тех, кто причинил мне вред. Да и решения в большей степени принимала Кейтлин. Ты лишь подтолкнул, очень вовремя воспользовавшись ситуацией. Поэтому понять я и правда могу. Но не простить. И не забыть. Я не буду говорить “докажи преданность” или “дай мне понять, что ты чего-то стоишь”. Я просто скажу, что у меня ты теперь на нуле. Можешь не бояться мести. Я не пойду за твоей головой. Пока что. Твоя жизнь — только в твоих руках. Только нам решать за самих себя. Однако советую помнить: если появится повод, одной безделушкой-черепушкой ты не обойдёшься. Обидишь мою сестру, причинишь вред семье — клянусь, я приду за тобой». Кейтлин, тем временем, открыла свою коробку. Первым делом она увидела письмо. Сломав сургучную печать Виснински, она развернула плотную бумагу с аккуратным почерком: «Пора прекращать думать, что ты против всего мира, Китти. И что только я и Эмма на твоей стороне. Так войну не выиграть. Есть те, кто умнее и сильнее тебя. Используй их обиду, зависть и ненависть. Продай им мечту. Увидимся на Рождество в альпийском Сен-Тропе. Я не говорю тебе принять это. И не давлю. Выбор — только за тобой. Я доверяю тебе». Нахмурившись, девушка отложила бумагу и взяла футляр. Открыв его, она замерла. На чёрной тканевой подложке лежал браслет из белого золота со щитом, на котором были изображены два пересекающихся меча и корона. Единственным, что осталось в коробке, был большой бархатный мешочек с алыми завязками и узелком удачи. Забрав браслет и положив его в карман толстовки, никому его не показывая, она засунула руку внутрь… и обнаружила ещё браслеты. Каждый из них — простая полоска кожи с отпечатанным рисунком. Теперь записка Абрама обрела смысл. Он делал заявление для всего мира, но только при условии, если Кейтлин последует за ним. Она могла просто не делать этого. Могла отказаться. Могла вернуть подарки Вэмину, не надевать браслет. Она затянула верёвочки и положила увесистый мешочек во второй карман. Ничто не намекало на то, что задумал Абрам. Но он никогда не раскрывал всех карт до конца. Уж точно ничто не предвещало, что он отправит Жану чёрную метку. Пусть и не родовую метку Виснински, но знак отвержения от семьи Ван — это клеймо, которое навсегда закрывало для Моро многие двери в будущем, отрезая доступ к союзам и доверию в мире, где репутация значила всё. И даже больше.