Смерть неизбежна

      Все говорят: "время лечит"

А по мне, так лучше порошок.

Руки тряслись, едва удерживая пакетик. Намгю опустился на диван, смахнул со стола пустые жестяные банки. На деревянной поверхности остались липкие круги от подсохшего энергетика, полупустая упаковка мятной жвачки. Стеклянная бутылка с грохотом покатилась по полу, но он лишь моргнул, реагируя на звук с опозданием. Голова раскалывалась. Пальцы, не слушавшиеся его, разорвали пакет, высыпав белые крупинки прямо на поверхность стола. Еле-еле ему удалось сформировать неровную дорожку. Резким, выверенным движением он втянул порошок. Откинулся на спинку дивана, зажал переносицу, зажмурился. Сейчас станет легче. Сейчас его лицо наконец исчезнет из-под век. И он получит несколько часов передышки от скорби. Но прошло всего несколько минут. Он поднял затуманенный взгляд — и снова наткнулся на неё. На гитару. Гитару Таноса, прислонённую к углу. Три секунды. Ровно три секунды пустоты, а потом боль накатила с новой силой. Сколько бы не прошло времени с той страшной ночи, а его сердце обливалось кровью от одного горького, простого осознания — Субона больше нет. И никогда не будет. Намгю с силой зажмурился, прикрыл глаза ладонями. Каждый раз — так же больно. Каждый раз он мысленно швырял её в окно, вместе с тем самым ярким худи, — единственным, что осталось от его Субона в этой захламлённой однушке. И каждый раз что-то останавливало. Возможно, именно мысль, что это — всё. Всё, что он не смог выбросить в том слепом порыве ярости месяц назад.

Вернуть бы нашу

первую встречу

Я бы туда не пришел

Пятница. Клуб «Пентагон» оглушает грохотом битов и мерцает неоновыми вспышками. И на сцене — он. Танос. Намгю, завороженный, не отрывал от него взгляда всё выступление. Низкий, хриплый голос рэпера врезался прямо в мозг, в самую его суть. Намгю уже не разбирал слова — только наслаждался звуком, энергией, им. После выступления он, опьянённый этой энергией, предложил тому выпивку за счёт заведения. И сел рядом. И слушал. О чём говорил Субон, он не помнил уже той же ночью. Но его пленяющая мимика, сияющая улыбка, этот чуть осипший от крика голос — всё это врезалось в память Намгю навсегда, как самое яркое, что он видел и слышал в своей жизни. Он отдал бы все эти чёртовы деньги, все миллионы, выигранные ценой крови, лишь бы ещё раз услышать это. Увидеть его — такого яркого, эмоционального. Увидеть Субона живым и улыбающимся. И обнять в последний раз. ...А лучше бы он не подходил к нему в ту ночь. Чтобы не знать, чего лишился. Чтобы не страдать. Чтобы безразличный женский голос, провозгласивший: «Игрок 230 выбыл» — не разрывал что-то внутри навсегда, а вызывал лишь холодную радость от прибавки к выигрышу. Но ничего не изменить. И Намгю тысячу раз проклял себя за то знакомство. И за ту боль, на которую сам себя обрёк.

До сих пор, когда

смотришь ты на меня

Я чувствую себя голым

Сердце твоё, сердце

твоё — камень

Поэтому стрелять

нужно в голову

С того момента, как Субон бросился на игрока номер 333, мир поплыл. Намгю не помнил, как сам ввязывался в драку, — он бил кого-то, пока из глаз не пропал силуэт Таноса, поглощённый общим хаосом и его собственной, кипящей ненавистью ко всем этим крестикам на униформе. Резкий поворот головы — и он увидел это. Субон сверху на Менги. И эта тварь... эта тварь с лицом, искажённым яростью, с силой вонзает вилку ему в горло. Алая струя хлестнула по униформе, тёмной и липкой. Сердце Намгю провалилось в пятки. Не уберёг. Танос рухнул на кафель, но даже умирая, его пальцы судорожно цеплялись за одежду Менги. Намгю рванулся вперёд, но прижать Субона к себе, закрыть его собой — было невозможно. Остальные игроки, обезумевшие от страха и злобы, мешали, толкались, превращая всё в ад. Всё, что он смог, — это выдернуть окровавленную вилку из ещё тёплого тела. И тогда, в тот самый миг, их взгляды встретились. Стекленеющие глаза Субона, в которых медленно гасла жизнь, смотрели сквозь него. Пусто. Холодно. Камень. В этом взгляде не было ни просьбы о помощи, ни прощания. Только безразличие небытия. Лучше бы он сам умер там, на том полу, чем навеки запомнить эту пустоту в его глазах и тёплую, липкую лужу, растущую под головой любимого. Всю оставшуюся ночь он просидел на его койке, теребя в руках крест Субона. Он принял дозу больше обычного, но тщетно — пальцы всё равно не слушались, а слёз не было. Только затуманенное сознание, в котором мелькали обрывки их прошлого. Самые яркие. Самые беззаботные. Те, что теперь жгли сильнее любого яда.

Мы в нашей маленькой

спальне шепчем друг

другу нежно: "Время —

иллюзия, жизнь нереальна,

смерть неизбежна

В той маленькой съемной квартире Намгю чувствовал себя счастливым — возможно, впервые в жизни. Не просто удовлетворенным, а по - настоящему любимым и желанным. И он отвечал тем же, с той же щедрой, почти пугающей интенсивностью. Субон ворвался в его упорядоченный мир как яркая вспышка, и Намгю, всегда такой сдержанный, ловил каждое его слово, каждый взгляд. Он не пропускал ни одного его выступления. И сразу после, запыхавшийся, но счастливый Субон шел именно к нему. За мягким, уставшим поцелуем и чтобы выложить ему все — все свои восторги и обиды, все сиюминутные мысли. И Намгю слушал. Для него это был самый ценный концерт. Их маленькая спальня была самым уютным местом в мире. Теперь одна мысль о ней обжигала желанием — спалить все дотла, вместе с собой и с этими невыносимыми воспоминаниями. Там, вечерами, они могли часами лежать, просто целуясь, и шептать друг другу какую-то бессвязную чушь о жизни и вселенной. — Все это фигня, Намгю, — беззаботно, почти смеясь, прошептал Субон, его губы в сантиметре от уха Намгю. — Вся эта жизнь... она ненастоящая. Одна большая иллюзия. А знаешь, что реально? Намгю, не вынося вдруг накатившей серьезности, не дал ему договорить, мягко прикрыв его рот своим. Но Субон был настойчив. Чуть отстранившись, он посмотрел Намгю прямо в глаза, и в его взгляде не осталось и тени шутки. — Смерть. Она одна неизбежна. Намгю тогда лишь фыркнул и потянул его ближе, отмахнувшись от этих мыслей. Теперь он понимал — Субон не шутил. Он просто констатировал факт их общего будущего.

Все говорят: "время

лечит"

Но в нем же совсем нет

спирта!

Вернуть бы наш первый

вечер

От поцелуя до сквирта

Той ночью в клубе Субон оставил свой номер на обрывке счёта. Через неделю они встретились снова, при свете дня. После второй встречи Намгю уже не мог выбросить его из головы. Он испытывал острую, почти физическую потребность в нём. И Субон отвечал взаимностью — горячо, без оглядки. Эта мысль согревала душу и давала опасную, пьянящую надежду. Уже на третьем свидании они поехали в гостиницу. Едва переступив порог номера, Намгю притянул Субона к себе и приник к его губам. Первый поцелуй был коротким, но жарким, выстраданным — Намгю хотел этого с той самой первой пятницы. Они срывали с друг друга одежду по пути к кровати. Намгю был стремителен и настойчив, а Субон сдавался его напору, наконец позволяя себе отпустить контроль и раствориться в этом моменте. Намгю завалил его на идеально застеленную кровать и навис над ним, осыпая доверчиво подставленную шею жадными, влажными поцелуями. Руки Субона скользнули под его чёрную рубашку, и Намгю почувствовал на коже жар его ладоней. Он готов был раствориться в этом тепле навсегда. Когда Намгю вошел в него, его поцелуи не прекращались, переходя на грудь, плечи, ключицы. Субон впивался пальцами в его спину, одной рукой сжимая пряди волос на затылке. Тела их двигались в едином, задыхающемся ритме, будто отмеряя последние секунды до взрыва. В этом соединении не было ни нежности, ни осторожности — лишь жадное, яростное утверждение друг в друге. Каждый стон, каждый вздох и каждое касание кожи были клятвой, обетом и проклятием одновременно. Они не просто занимались сексом — они выжигали друг друга наизнанку, зная, что уже никогда не смогут стать прежними. Субон чувствовал внутри каждый сантиметр, и с каждым движением понимал всё яснее: он больше не хочет жизни без этого человека. А сам Намгю, глядя в его помутневшие от наслаждения глаза, знал с железной уверенностью: он никогда его не отпустит.

Я бы тогда не трахал

тебя, а вместо

Вместо этого тебя

задушил

Сейчас, в гробовой тишине своей пустой квартиры, Намгю с жестокой ясностью осознаёт: лучше бы того вечера не было. Лучше бы он, увидев доверчиво подставленную шею Субона, не осыпал её поцелуями, а сомкнул на ней пальцы. Если уж они были обречены с самого начала — он сам стал бы их палачом. Он задушил бы его в тот момент наивысшей близости, пока в его глазах читалась не боль, а лишь удивление и безграничное доверие. И тогда, уже бездыханному, он мог бы подарить последний поцелуй. Это было бы милосерднее. Милосерднее, чем позволить ему стать игроком номер 230. Чем самому стать свидетелем того, как жизнь уходит из его глаз, превращая их в остекленевшие пуговицы. Чем смотреть, как алая лужа растекается по холодному кафелю, а ты понимаешь, что единственное, что ты можешь сделать, — это выдернуть из его горла окровавленную вилку. Он ненавидел его за эту смерть. Ненавидел за то, что тот заставил его полюбить, а потом ушёл, оставив его в этом аду под названием «жизнь», где время не лечит, а лишь растягивает боль на вечность.

Душе твоей в аду нет

места

Потому что у тебя нет

души

Своей смертью Субон жестоко вернул всё на круги своя. Он швырнул Намгю обратно в его прежнюю жизнь — в существование, полное грязи, расчёта и ненависти. Но с одной чудовищной поправкой: теперь к этому адскому коктейлю добавилась сокрушительная, тихая скорбь и яростная, невыносимая боль от утраты. И Намгю понял главное. Он ненавидел Субона. Ненавидел так же сильно и отчаянно, как любил. Потому что только бездушный камень, только пустота, у которой нет души, могла так поступить — подарить новую жизнь и тут же вырвать её с корнем, обрекая его на вечное горение в аду.

Время — иллюзия

Жизнь нереальна

Смерть неизбежна.