в отражении тебя

Паксли и Юджин — соседи по комнате. Чаще всего их разговоры заканчивались оскорблениями и бессмысленными спорами, после чего наступало часовое молчание. Конечно, Оттингер помогал Паксли, если это было нужно, обещал помогать ему. Скорее всего, ему просто нравилось учить и объяснять темы другим. Отношения между ними были не такими уж плохими. Просто характерами они не сошлись. тяжелые веки Паксли приоткрылись. он засыпал Первое, что он заметил на своей нижней кровати, а проснулся наверху. Мало ли, забыл что-то или что-то вроде того. Он перевёл взгляд на свои руки смуглые, тонкие пальцы. В глаза лезли кудрявые волосы... Что за хрень? Паксли вскочил. Вернее, попытался потому что ноги вдруг оказались слишком лёгкими, а движения неловкими. Он споткнулся о край одеяла и чуть не упал. - Юджин, проснись! У нас мини-проблема! Снизу послышалось недовольное ворчание, потом тихое бурчание сквозь COH: Если ты снова пролил кофе, я вытирать не буду. Юджин, я серьёзно! Голос дрогнул от раздражения. Юджин наконец-то открыл глаза, увидев перед собой... себя. Пропал дар речи. Пакс, что за фигня!? — испуганно завизжал он, вставая с кровати и направляясь в ванную, чтобы посмотреть на себя. Почему? Каким образом это произошло? Паксли стоял в дверном проёме, наблюдая за Юджином. Со стороны я такой секси, конечно... прошептал себе под нос он сам себе.Юджин резко обернулся. Ты издеваешься?! Мы... мы что, буквально поменялись телами?! его голос дрожал, а руки беспомощно размахивали в воздухе. Ага, спокойно ответил Паксли, скрестив руки на груди. Добро пожаловать в моё тело, Оттингер. Это не смешно! за плечи. Юджин схватил его Как это возможно? — Ну, я уже заметил, что у тебя фигура полегче, — хмыкнул Паксли, легко освобождаясь из хватки. Даже вставать непривычно. Всё такое... хрупкое. Юджин нахмурился и прижал ладони к лицу. Это сон. Просто сон. Сейчас я проснусь, и ты опять будешь спать снизу... Hea. Паксли щёлкнул пальцами. Сон бы не был таким забавным.Юджин уставился на него, а потом на себя в зеркале. Ох, нет... Мы так не можем оставаться. Нам надо сразу это исправить! Паксли пожал плечами, слегка ухмыляясь: А мне, если честно, даже нравится. Я надеюсь, что в школу мы сегодня не идём, да? с улыбкой проговорил он с надеждой. Юджин обернулся к нему, всё ещё в шоке, с круглыми глазами: Ты издеваешься? У нас обмен телами, а ты улыбаешься, как будто выиграл лотерею! Ну а что, пожал плечами Паксли, лениво осматривая кудри на своей новой голове. — Я хоть узнаю, каково это не выглядеть вечно уставшим. Паксли! Это не время для шуток! Юджин нервно провёл рукой по волосам, потом осёкся. Боже, мои волосы... мои кудри в твоих руках! Опусти их немедленно!- Расслабься, я аккуратно, усмехнулся Паксли. - Хотя теперь понимаю, почему ты тратишь полчаса на расчёску. Юджин простонал и рухнул на кровать. Нам нужно понять, как это произошло. Может, вчера было что-то странное? Ты трогал что-то... проклятое? Кроме твоих учебников по биохимии? с издёвкой спросил Паксли. - Да, страшная вещь. Почти умер со скуки. Юджин бросил на него убийственный взгляд. Паксли лишь поднял руки в притворной защите и ухмыльнулся: Что? Раз уж мы в этом застряли, может, хотя бы пропустим первый день. Ладно, ладно. Если завтра ничего не улучшится идём к Уэнздей.Юджин уговорил Паксли сесть, чтобы тот смог расчесать его кудрявые волосы укладка и всё дела. - Ну, давай посмотрим, что у нас тут, пробормотал Юджин, осторожно беря расческу в руки. Пальцы аккуратно раздвигали пряди, распутывая завитки. Паксли наклонил голову вбок, стараясь не дергаться, хотя улыбка всё равно вырывалась. - Слушай, они оказываются такие мягкие на ощупь. Юджин чуть пожал плечами, стараясь сохранять серьёзность, хотя на губах непроизвольно заиграла улыбка: Видишь? Я же говорил, что за ними стоит ухаживать. Они требуют внимания, аккуратности"Юджин с заботой расчесывал кудри, распутывал. Как же необычно смотреть на себя со стороны. И что теперь? Чем займемся, у нас же целый день впереди... задал вопрос Аддамс, хотя прекрасно знал, каков ответ будет у его собеседника. Почему-то Юджин именно сейчас очень тупил, через чур даже для Оттингера. Нихера Задумался ли расчесыванием или это так его заворожило, мда, что с этим сумасшедшим происходит, фиг знает. Через несколько секунд ответ дошёл, хотя и не принёс важной информации, кроме того, что Паксли был прав. Он не знает, он часто отвечал так. После нескольких минут Юджин закончил с расчесыванием волос. Время медленно шло. Юджин смотрел видео в телефоне, а Аддамс сидел рядом и что-то рисовал на полях тетради, показывая Юджину, что у него вышло. Юджин, конечно, одобрял увлечение другого, но не когда он рисует пальцем на запотевшем от пара зеркале. Паксли притих на несколько десятков минут, для него это было как-то странно. Неполучается лучше, чем обычно. Паксли отдал листик с своей "музой". С этими брекетами так неудобно, чёрт возьми, как ты с ними ходишь? задал вопрос Пакс, проводя языком по каждому брекету. Со временем привыкнешь, потерпи денёк или два. Хотя я надеюсь, что к тому времени я вернусь в своё тёплое тельце. Если теоретически я тебя поцелую, это я типа нарцисс или как? произнёс Паксли "мысли вслух", смотря с улыбкой на реакцию другого. Это странно звучит, пробубнил тот, прижимаясь к спинке стула; из руки пролетела маленькая молния, только ударив Паксли. Аддамс почувствовал жгучую боль, несмотря на то, что его тело почти не испытывает боль, точно... тело теперь у другого, видимо, как и его же силы. Пакс, я не хотел, прости! выкрикнул он, хватаясь за край стола, чтобы искры не летели во все стороны. Паксли, несмотря на жгучую боль в руках и на лице, мягко улыбнулся и подошёл ближе к испуганному, пытаясь его успокоить: Юджин, расслабься, всё хорошо, вдох, выдох, мне не было... Конечно, было до невыносимостиПарни успокоились, точнее успокоиться надо было лишь Юджину. Силы тоже поменялись, теперь попробуй не убей прохожего. Теперь любая яркая эмоция Оттингера будет бить по окружающих, супер. Прошел час, возможно немного больше. Юджи... окликнул того Паксли, он явно придумал какую-то безумную идею, казалось, это было хуже, чем идеи самого Фестера. Кудрявый поднял глаза, ехидная улыбка Паксли немного насторожила. Ну если есть такая возможность, начал тот, может, точнее, если мы в телах друг друга, и всё равно увидим себя обнаженными, может... ну ты понял. С каких пор Аддамс стал таким наглым? Лёгкий румянец покрыл лицо Оттингера. Паксли и Юджин? Звучит маловероятно. Если быть честным, то даже думать о том, что именно имел в виду черноволосый, смущало до потери сознания. С чего такая пошлость? Аж передергивало, то ли от стыда, то ли ототвращения, может, всё вместе? — Что, нет, не сейчас! — "Не сейчас" звучало как-то странно, это не то, что должно было быть озвучено. Должно было быть "нет", твёрдый отказ, а получилось наоборот, как у Юджина при дурке. Сейчас нет, а потом да? Он улыбался так широко, что казалось, сам Чеширский кот позавидует такой улыбке. Просто забудь! — выпалил Оттингер, закрывая лицо теплыми ладонями. Такое не забывается, буду ждать, получается... Ты... ты ненормальный! простонал Юджин сквозь пальцы, чувствуя, как уши горят так, будто он вот-вот задымится. Ну, в семье Аддамсов это считается комплиментом, спокойно ответил Паксли, откинувшись на спинку стула идовольно скрестив руки на груди. что спасибо. Так Я не это имел в виду! — Юджин поднял голову, но тут же пожалел об этом выражение лица Паксли было слишком самодовольным. А жаль. Такой шанс бывает раз в жизни, о, Оттингер. Я тебя сейчас придушу, тихо выдохнул тот с неким отчаяньем и брызнул маленьким током. Это было специально. Тебе повезло, что ты слишком миловидный, даже в моем теле, протянул Паксли с ленивой ухмылкой, скользнув взглядом по Юджину сверху А то я бы уже всерьёз подумал вниз. тебя придушить... ну так... нежно, ага? - Пакс, ну хватит, ты меня так до сердечного приступа доведёшь, ты не представляешь, как сложно, когда ты это всё представляешь.И что представляешь? Как я притягиваю тебя к себе, а потом... Он немного нагнулся к соседу и продолжил ...а потом я притяну шептать на ухо: тебя к себе и поцелую прямо так, неожиданно. А потом скажу, что это была научная проверка твоей реакции. Юджин судорожно отскочил, как от прикосновения, и почти уронил чашку с карандашами. Щёки вспыхнули, мысли поплелись в голове от «фу, что нет, какого черта» до «представить даже стыдно». По кончикам пальцев проскользнула крошечная искра и тут же исчезла, будто сама удавшаяся мысль испугалась последствий. Пакс! выдавил он, закрывая лицо ладонью, голос каким-то неловким шепотом. Перестань. Ты же это специально. Паксли рассмеялся, но в голосе уже не было издёвки — лишь мягкая насмешка и заметная доля удовольствия от того, что сумел вывести собеседника из равновесия.Я специально, ответил он. Мне просто интересно, как ты будешь держать себя, когда я буду немного провоцировать. Ничего смертельного, обещаю. Только чуть-чуть флирта и пару ехидных замечаний. Тишина в комнате повисла тяжелым, зыбким полотном, едва дрожа от учащённого дыхания Юджина. Он стоял, впиваясь взглядом в своё отражение — чёрные волосы, острые черты лица Пагсли, искажённые его собственной, отчаянной яростью. По его — нет, по пагслиным — пальцам пробежали мелкие, злые искорки. «Прибью. На месте. К полу гвоздями из чистого электричества». — Ты... ты совсем чокнутый, — прошипел он, обращаясь не к Пагсли, а к тому, кто смотрел на него из зеркала чужими глазами. — Я не могу... Не могу этого видеть. Он резко отвернулся, словно отшатнувшись от собственного лица, на котором застыла чужая, безумная улыбка. — Мне надо... уйти. Сейчас же. Юджин, не глядя по сторонам, нащупал ручку двери и выпорхнул в коридор, не удосужившись закрыть её за собой. Его яростные шаги быстро растворились в отдалении. Пагсли несколько секунд стоял неподвижно, вслушиваясь в наступившую тишину. Потом медленно, как хищник, уверенный в своей безнаказанности, повернул голову к выходу. С лица его не сходила та самая, только что виденная в зеркале ухмылка — теперь ещё шире и безрассуднее. Тишина и одиночество были именно тем, чего он жаждал. «Бинго». Первым делом он потянулся к телефону — своему, но в руке Юджина, что всё ещё вызывало лёгкий диссонанс. Пальцы привычно вывели сообщение Энид. 《 Миссия выполнена. Зануда так смущён, что сбежал в закат, дабы не устроить короткое замыкание. Готовь 50$ :} 》 Отправив сообщение, он с наслаждением представил, как Энид хихикает, читая его. Один спор выигран, даже не пришлось сильно стараться. И вот тогда его взгляд, тёмный и прожекторный, упал на идеально убранный стол Юджина. Среди разложенных по линейке ручек и стопок конспектов лежало то, что он высмотрел ещё утром: стерильный пакетик с одноразовой иглой. Рядом болталось крошечное серебряное колечко, вероятно, от старой серьги или брелока. Пагсли подошёл к зеркалу вплотную. Он медленно, почти театрально, открыл рот, изучая в отражении аккуратные губы и невинный вид Юджина. — Не переживай так, ботаник, — прошептал он отражению. — Выигрыш с Энид — это так, разминка. А сейчас... сейчас будет главный аттракцион. Добавим тебе немного... перчинки. Он сделал неглубокий вдох и быстрым, отточенным движением приставил остриё к упругой плоти языка. Резкая, обжигающая боль на секунду затуманила сознание, но Пагсли лишь хрипло хмыкнул. Он ловко, почти профессионально, продёрнул серебряное кольцо в свежую ранку и защёлкнул его. Капля крови алым бутоном выступила на губе. Пагсли слизнул её, не отрываясь от зеркала. Инородный металл смотрелся дико и вызывающе, кричаще-чужеродно на этом всегда таком сдержанном лице. Он экспериментировально дотронулся кончиком языка до нёба, чувствуя непривычный холодок. — Вот теперь в тебе есть частичка Аддамса, — с удовлетворением констатировал он, глядя в широко распахнутые глаза Юджина в зеркале. — Добро пожаловать в клуб. И да... не забудь напомнить Энид, что она мне должна. Ты же у нас теперь такой... напоминальщик.Внезапная острая пульсация в свежей ранке заставила его моргнуть. Боль была чёткой, ясной. Настоящей. Именно такой, какую он и хотел оставить — не просто воспоминание, а физическое напоминание. Он улыбнулся своему отражению, и это уже была не ухмылка победителя, а нечто более спокойное, почти созерцательное. Он взял салфетку со стола Юджина, аккуратно промокнул капельку крови, которая снова выступила, и бросил её в урну. Тишина в комнате стала иной. Не пустой, а насыщенной. Наполненной свершившимся фактом. Он откинулся на стуле, закинув ноги на идеально чистый стол, чувствуя, как хрустят перевёрнутые листы конспектов под его пятками. Где-то там сейчас бродило по улицам его собственное тело, сжавшееся от ярости и отвращения. Эта мысль больше не веселила. Она была тяжёлой и плотной, как свинец. Пагсли провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами чужие черты. Идея, которая пришла к нему сейчас, была тише и страннее предыдущих. Он не просто навредил. Он изменил. Создал постоянный, крошечный перекос в идеальной вселенной Юджина Оттингера. И теперь этот перекос жил и в нём самом — холодный металл на чужом языке, который он уже не мог игнорировать. Он встал и снова подошёл к зеркалу. Всматривался в лицо, которое теперь навсегда будет связано с этим поступком. Оно ему уже не казалось таким чужим. Оно стало свидетельством. Сообщником. Теперь им обоим было не сбежать от этого дня. От этой метки. Он прикоснулся кончиком языка к холодному шарику. Справедливость, подумал он без всякой усмешки. Вот она какая-металлическая Дверь в комнату тихо приоткрылась без стука — только привычный скрип петли. В проёме показалась Агнес, одна из их одногруппниц, с пачкой распечаток в руках. — Юджин, привет! Я принесла тебе конспекты по электродинамике, ты вчера просил... — её голос оборвался на полуслове. Она замерла, уставившись на сцену перед собой. Пагсли сидел за столом, откинувшись на стуле так, что он балансировал на двух задних ножках. Его — нет, Юджиновы — ноги в потрёпанных кедах были закинуты на столешницу, прямо поверх аккуратно разложенных когда-то учебников. В руках он лениво крутил отвёртку, найденную в ящике, а на лице застыла отстранённая, скучающая гримаса. Но это был не главный шок. Главным был серебряный блеск, когда он на секунду высунул язык, чтобы лизнуть внезапно зудящее место прокола. Агнес широко раскрыла глаза. — Юджин... — она произнесла имя медленно, как будто проверяя его на прочность. — У тебя... пирсинг? На языке? Пагсли медленно повернул голову в её сторону. В его глазах на секунду мелькнуло что-то — не паника, а скорее дикий, мгновенный расчёт. Игра уже началась, сам того не ожидая. Он опустил ноги со стола со стуком и придал своему выражению то, что, как ему казалось, было подобием улыбки Юджина. Получилось жутковато. — Эксперимент, — сказал он голосом Юджина, но с какой-то новой, непривычной хрипотцой. — Изучаю болевой порог и изменение вкусовых рецепторов. Для... биохимического проекта. Агнес молчала. Она смотрела то на его ноги на столе, то на беспорядок, то на этот вызывающий металл у него во рту. Её лицо выражало полнейшее непонимание, смешанное с растущим подозрением. — Ты, — она сделала паузу, — ты в порядке? Пагсли почувствовал, как внутри всё напряглось. Это был не Юджин, который мог бы смущённо забормотать и как-то выкрутиться. Это был он сам, запертый в образе ботаника, и ему нужно было сыграть так, чтобы не вызвать пожар. Но азарт уже подступал к горлу. — Всё в порядке, Агнес, — он протянул руку за конспектами, стараясь двигаться плавнее, сдержаннее. — Просто... выдался тяжёлый день. Спасибо за распечатки. Она не сразу отдала папку, всё ещё изучая его взглядом. — А где Пагсли? — спросила она внезапно, и её глаза стали внимательными, как у следователя. — Вы же обычно в такие моменты... ну, он тут обычно что-нибудь чудит. Он это не... он не имеет отношения к твоему... новому виду?Пагсли не успел ответить Агнес. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме стоял Юджин. Запыхавшийся, с лицом Пагсли, светящимся от внезапного озарения. — Я ПОНЯЛ! — выдохнул он, забыв, что голос у него теперь низкий и хрипловатый. — Кажется, я понял, как работают нелинейные искажения в старом усилителе! Если мы… Он оборвал себя, увидев Агнес и своего двойника за столом. В глазах мелькнула паника. Надо говорить как Пагсли. Быстро. Шокировать, чтобы отвлечь! — …и я видел твоего парня с другой! — выпалил он первое, что пришло в голову, и тут же внутренне содрогнулся. Агнес застыла. На её лице отразилось сначала чистое недоумение, а затем медленное, растущее возмущение. — Ты… что? — её голос стал тихим и опасным. — Моего парня? И какое, прости, твоё собачье дело? Юджин съёжился, беспомощно разводя руками — большими, чужими руками Пагсли. Агнес перевела ледяной взгляд на «Юджина» за столом. — Юджин, — произнесла она с убийственной вежливостью. — Ты в курсе, что твой сожитель теперь не только выглядит как обалдуй, но и несёт пургу? Или это у вас такой перфоманс? Пагсли в теле Юджина молчал, лишь пожал плечами, и это молчание было хуже любого признания. — А, ясно, — сказала Агнес, и её спокойствие лопнуло. — Ну, держите ваши долбаные конспекты! Она швырнула папку на пол. Папка ударилась о линолеум, и листы, вырвавшись на свободу, веером разлетелись по комнате. — И передай ему, — она ткнула пальцем в сторону Юджина, — что если он ещё раз полезет в мою личную жизнь с таким бредом, я расскажу всем, как он в прошлом месяце пытался сварить энергетик в чайнике и чуть не спалил кухню. Понятно? Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, хлопнув дверью с такой силой, что со стены слетела рамочка с какой-то грамотой Юджина. Тишина. Юджин стоял среди разбросанных листов, ощущая жгучий стыд, разлитый по всему чужому телу. Весь пар из-за истории с Агнес готов был выйти у него из ушей. Он обернулся к Пагсли, собираясь с силами для новой, сокрушительной тирады о вторжении в личную жизнь, о репутации, о том, как теперь жить с клеймом идиота... И в этот момент Пагсли, поймав его взгляд, лениво облизнулся. Язык мелькнул на долю секунды. Но этого было достаточно. Юджин замолчал на полуслове. Гневная речь застряла у него в горле. Его мозг, уже перегруженный обменом телами, позорным бегством Агнес и видом разбросанных по полу собственных конспектов, наконец обработал новую информацию. Он увидел. Точнее, он понял, что видел. Холодный, металлический блеск. Не там, в зеркале. А прямо тут, во рту у Пагсли. В его рту. Всё остальное — обида на Агнес, ярость, стыд — мгновенно испарилось, сжавшись в одну маленькую, невероятно чёткую и леденящую мысль. Он сделал это. На самом деле сделал. Юджин не закричал. Он даже не ахнул. Он просто издал короткий, сдавленный звук, будто его внезапно ударили под дых — по-настоящему, не метафорически. — Покажи, — выдохнул он голосом, который вдруг стал чужим даже для его новых ушей. Пагсли, поймавший эту перемену, медленно, почти церемониально, открыл рот и высунул язык. Серебряное кольцо сияло на розовой плоти, как обвинительный приговор. И вот тогда, глядя на этот кусок металла в своём собственном — но таком далёком теперь — теле, Юджин наконец осознал весь масштаб катастрофы. Это было не просто «хулиганство» или «шутка». Это был акт вандализма. Постоянный. Физический. Его язык. Навсегда. Это осознание, тяжёлое и безрадостное, придавило его сильнее, чем всё, что случилось за день. Он молча опустился на пол, на разбросанные листы с формулами, которые теперь казались смешными и бесполезными. И просто уставился в одну точку, пока холодок от пирсинга в его собственном рту, казалось, распространялся по всему телу, вытесняя последние остатки надежды, что что-то ещё можно вернуть назад.Вместо того чтобы сникнуть, он прищурился. И высунул язык чуть дальше, повернув голову так, чтобы свет лампы упал на металл. сказал Пагсли, и в Ну посмотри, его голосе (голосе Юджина) прозвучала знакомая, наглая нотка. Он и не такой уж и плохой. Красивый, даже. Блестит. Он цокнул шариком о зубы, прислушиваясь к звонкому, крошечному звуку. Взгляд его скользнул к Юджину, выискивая хоть какую-то реакцию, кроме этого леденящего отчаяния. Как маленькая звёздочка. Только... во рту. Теперь у тебя будет своя личная Вселенная, Оттингер. С одним спутником. Он говорил это с такой искренней, безумной убеждённостью, как будто на самом деле совершил не акт вандализма, а даровал космическое украшение. Это была последняя, самая глупая линия обороны — превратить кощунство в эстетику, боль в дерзкуюшутку. Потому что если это не шутка, то тогда это просто ужасно. А признавать, что он сделал что-то просто ужасное, у Пагсли не оставалось сил. Юджин смотрел на него. Сначала он, казалось, не понял. Потом понял. И на его лице — на лице Пагсли медленно, как ледник, поползло выражение такого бесконечного, бездонного изумления, что Пагсли на мгновение забыл дышать. Это был не гнев. Не ненависть. Это было чистое, неразбавленное недоумение перед абсолютной, сюрреалистической глупостью происходящего. Как будто Юджин смотрел не на человека, а на природное явление — на извергающий радугу вулкан или поющего хором хомяка. Ты... начал Юджин, и его голос сорвался. Он зажмурился, провёл большой, неуклюжей ладонью Пагсли по лицу. Ты серьёзно. Ты сейчас... хвалишь пирсинг. В моём языке. Который ты сделал. Пока мы поменяны телами. После того как ты разругался сОн открыл глаза. В них не осталось ничего. Ни злости, ни надежды. Только усталая, окончательная ясность. Я Всё, тихо сказал Юджин. Он поднялся, отряхнулся. Его движения были медленными и точными, как у робота с севшими батарейками. понял. Объяснять что-то бессмысленно. Ты находишься в системе координат, где такое поведение имеет логику. Я нет. Он посмотрел на Пагсли, и в его взгляде было что-то вроде научного интереса к редкому, опасному экземпляру. Мы идём к Уэнздей. Не потому что я хочу с тобой разговаривать. А потому что она, возможно, единственная, кто говорит на твоём языке. И, может быть, она сможет объяснить тебе на нём же, как вернуть мне моё тело. Пока ты не решил, что мои уши выглядят голыми и им не хватает... скажем, колокольчиков. Пагсли хотел что-то сказать. Хотел отшутиться, сказать, что колокольчикиэто уже перебор. Но язык, его новый, металлический язык, казалось, прилип к нёбу. Под этим спокойным, изучающим взглядом все его мысли, обиды рассыпались в пыль. Шутка не сработала. Она отскочила, как горох от стены, оставив только тишину и холодок стыда, пронзительнее любого пирсинга. Он молча кивнул, опустив глаза. Красивая звёздочка. Какой же он всё-таки идиот. Юджин беззвучно вздохнул, повернулся и направился к двери. Он не ждал, что Пагсли пойдёт следом. Это уже было неважно. Путь был один. И шёл он по нему теперь в полном одиночестве, даже если физически кто-то плелся сзади.Они стояли перед дверью Уэнздей: один — в теле, которое казалось теперь чужим и непослушным, другой — в оболочке, ощущаемой слишком лёгкой и хрупкой. Тишина в пустом коридоре была густой, как сироп. Юджин замер, не решаясь постучать. Весь его упорядоченный мир треснул, и он смотрел на щель под дверью, как на край пропасти. Единственной твёрдой точкой в этом безумии казалась холодная логика его сестры. Паксли (в небольшом, субтильном теле Юджина) вздохнул — короткий, нервный звук, странно звучащий из этих аккуратных лёгких. Он не стал ждать. Привычным жестом брата он не постучал, а толкнул дверь костяшками пальцев. Она поддалась с тихим скрипом. В комнате горела одна настольная лампа, чей жёлтый свет выхватывал из мрака столы с образцами в банках и полки, уставленные непонятными предметами. Уэнздей сидела, склонившись над микроскопом. Она не обернулась. — Если это о твоём проекте с гниющими фруктами на балконе, мой вердикт неизменен: банальная биодеградация, лишённая поэзии. — Не про фрукты, Венз, — сказал Паксли. Его голос — высокий, чёткий голос Юджина — звучал непривычно приглушённо, без обычной растянутой интонации. — Беда покрупнее. Она медленно отвела взгляд от окуляра и повернулась на стуле. Её чёрные, непроницаемые глаза обвели их — медленно, изучающе. Сначала она посмотрела на того, кто выглядел как её брат. На Паксли, который стоял, вжав голову в плечи, засунув руки в карманы не своей, слишком отутюженной куртки. Его осанка, обычно такая развязная, была скованной, будто он боялся задеть что-нибудь. В глазах, которые она привыкла видеть скучающими или дерзкими, сейчас плавала чистая, неотфильтрованная растерянность. Потом её взгляд перешёл на второго. На Юджина — но не на того, которого она знала. Это высокое, худощавое тело Паксли, обычно такое расслабленное или угрюмо сутулящееся, сейчас было неестественно прямо. Плечи напряжены, пальцы бесцельно теребили шов на штанах, а взгляд метался, не находя фокуса. На знакомом, резковатом лице её брата застыло выражение открытой, почти детской паники — то, что Юджину Оттингеру было совершенно несвойственно. Уэнздей медленно поднялась во весь свой небольшой рост. — Любопытно, — произнесла она. Одно слово, повисшее в прохладном воздухе комнаты. — Вы вибрируете на противофазе. Как два звука, гасящие друг друга. Объясняйтесь. — Мы поменялись! — выпалил Юджин голосом Паксли. Его низкий, слегка хрипловатый голос срывался. — Проснулись — и всё! Я — это не я! Он — это не он! Уэнздей окинула их бесстрастным взглядом. — Доказательства. Не теории. Конкретные факты, которые знаете только вы двое и я. — Она указала на Паксли в — Ты. Почему я отказалась помогать тебе с проектом по химии в прошлом месяце? Паксли (голосом Юджина, но с привычной ему ленивой интонацией) ответил сразу: — Потому что я хотел сделать шипучую бомбу из лимонной кислоты и соды, чтобы подложить её под стул декана, а ты сказала, что это «бессмысленно и неэстетично». Предложила вместо этого изучить яды нервно-паралитического действия, если уж мне так хочется что-то подкладывать. Уэнздей почти незаметно кивнула. Повернулась к Юджину в теле Паксли. — Ты. Что я сказала о твоей новой куртке, когда ты её купил? Юджин ответил, запинаясь: — Что… что она пахнет «конформизмом и дешёвым акрилом». И что если я хочу быть незаметным, то выбрал правильный цвет — цвет «угасших амбиций». — Верно, — констатировала Уэнздей. Она на секунду задумалась, затем задала следующий вопрос, обращаясь снова к Паксли в чужом теле: — Что находится в моём левом верхнем ящике стола, и почему это там лежит? Паксли усмехнулся — коротко, по-своему. — Там засохшая летучая мышь и твой старый дневник с замком. Летучую мышь ты нашла на балконе, когда нам было десять, и сказала, что она «слишком поэтична, чтобы её выбрасывать». А дневник… там, кажется, были чертежи перепланировки школьного чердака в пыточную — Достаточно, — перебила она его, не дав договорить. Её тон не изменился, но в комнате будто похолодало. Факты были неоспоримы. — Транспозиция сознаний. Факт установлен. Она медленно обошла стол, её чёрное платье не шелохнулось. Она остановилась прямо перед ними, глядя не в глаза, а куда-то сквозь них, будто изучая ауру. — Причина редко бывает внешней, — заговорила она своим ровным, безжизненным голосом. — Зеркала не ломаются сами по себе. Их разбивают. Что вы делали перед сном? Не физически. Ментально. Юджин и Паксли переглянулись — странный жест, когда твоё собственное тело смотрит на тебя с немым вопросом. — Мы... спорили, — начал Юджин нерешительно. — Про диссертацию моей тёти. Про эффективность солнечных панелей в пасмурном климате. Про... — О чём вы спорили на самом деле? — Уэнздей перебила его. Её слова висели в воздухе, острые, как лезвие. — Не о фактах. О чём? Наступила тяжёлая пауза. Паксли (в теле Юджина) заёрзал, опустив взгляд. — Он сказал, что мои идеи — это детский лепет, — прошептал он голосом Юджина, и в нём слышалось не привычное веселье, а усталость. — Что всё, что я делаю, бессмысленно и только портит ему нервы. — А ты, — Уэнздей повернулась к Юджину (в теле Паксли), — что ответил? Юджин сглотнул, чувствуя, как чужие губы дрожат. — Я сказал... что он живёт в хаосе, как животное. Что у него нет будущего. Что его бесит мой порядок, потому что он сам его никогда не сможет достичь. Слова, высказанные вслух, прозвучали ещё страшнее и пошлее, чем в пылу ссоры. Уэнздей закрыла глаза на секунду, будто проводя сложные вычисления. — Идеальный шторм, — произнесла она, открывая их. — Взаимное желание. Один жаждет порядка, но презирает его носителя. Другой жаждет свободы от правил, но ненавидит их хранителя. Вы не просто поменялись телами. Вы материализовали своё взаимное отвращение. И своё тайное любопытство. Она вернулась к комоду, но на этот раз достала не зажимы, а маленькую шкатулку из тёмного дерева. Внутри, на бархате, лежали две тонкие серебряные иглы, похожие на акупунктурные, но с крошечными петлями на концах. —конфликт требует примирения, — сказала она, ставя шкатулку между ними. — Но не сентиментального. Прагматичного. Вам нужно не полюбить друг друга. Вам нужно стать одним контуром. На время. Она взяла одну иглу. — Эти иглы будут введены в точку на ваших запястьях. Они соединят вас не физически, а энергетически. Вы будете чувствовать отголоски эмоций друг друга. Сильную боль одного почувствует другой. Острая радость отзовётся эхом. Вы станете зеркалами не только внешне. Она посмотрела на Паксли — на его испуганное лицо в чертах Юджина. — Ты почувствуешь, каково это — когда твои слова причиняют физическую боль. — Затем взгляд перешёл на Юджина. — А ты узнаешь, каково это — когда чужой страх бьёт током по твоим нервам. Это не наказание. Это переводчик. Пока вы не научитесь понимать последствия своих действий не умом, а кожей, вы так и останетесь пленниками в чужой шкуре. Она положила иглу обратно. — Риск — отторжение, инфекция или слияние настолько глубокое, что вы никогда не сможете полностью разделиться. Выбор, как всегда, за вами. Но выбирать нужно сейчас. Пока ваши личности ещё не начали растворяться в этих чужих оболочках.Их комната — узкая щель в общежитии, разделенная пополам двумя мирами — после возвращения с процедуры Уэнздей казалась чужим и враждебным кораблем. Граница, проведенная по изношенному ковру, теперь вибрировала незримым напряжением, словно минное поле. Юджин стоял на вражеской территории. Его собственная, нет — пакслиева сторона комнаты. Стол, похожий на свалку: чашки с дном, покрытым странной плесенью, клочки бумаги с угловатыми, яростными набросками, детали от чего-то разобранного, уже забытого. Этот хаос всегда был для него фоновым шумом, раздражающим, но предсказуемым, как погода за окном. Теперь же он ощущал его физически — не как визуальный беспорядок, а как давящее чувство в подложечке. Смутное беспокойство, смешанное с колючим, незваным любопытством: а что, если попробовать эту деталь вот так? Эти чувства были чужими. Они просачивались по той болезненной нити, что тянулась от его собственного, опрятного тела, где сейчас обитал Пагсли. Пагсли опустился на кровать брата с осторожностью сапёра. Край одеяла, отутюженный в идеальную линию, давил на него не физически, а смыслово. Воздух здесь пахло пылью с полок, дорогими чернилами и скрытой горечью химикатов, тщательно вымытых с рук. Ранее этот запах лишь вызывал у него скуку. Теперь к нему примешивался едкий, металлический привкус страха. Чужого. Юджинова. Страха перед хаосом, потерей границ, растворением. Этот страх сжимал его, Пагсли, за горло холодным обручем, хоть и рождался в голове другого. — Хватит сходить с ума из-за чашки, — скривился Пагсли, потирая чужим, слишком легким жестом переносицу. Звучал голос Юджина, но снизу, из грудной клетки, поднималась хрипловатая, усталая нота, знакомая ему из его собственных лёгких. — У меня в глазах пляшут чёрные точки от твоего… твоего ужаса. — Я не в ужасе, — отрезал Юджин, и его новый, низкий голос предательски дрогнул на последнем слоге. — Это… это твоё раздражение. На мой «порядок». Я его чувствую. Как ржавую стружку под кожей. Паксли уже открыл рот, чтобы выпалить что-то едкое. Но слова застряли в горле. Юджин стоял, вцепившись в спинку стула. Он смотрел не на Пагсли, а куда-то внутрь себя. — Пакс, — его голос, низкий и хриплый, сорвался. — Я... я просто хочу назад. В своё тело. В своё теплое, знакомое тело, где я знаю, как что сгибается. Он ткнул пальцем в воздух у запястья, где пульсировала та самая нить. — Эти штуки... Я чувствую твою злость прямо тут, в солнечном сплетении. Жжёт. А ты, наверное, чувствуешь, как меня сейчас тошнит от этого бардака. И мы можем просидеть так сутки, мучая друг друга. Но мы же не вернёмся от этого. Мы просто узнаем, каково это — болеть чужими болями. Он обернулся, и в его глазах — в глазах Паксли! — была не привычная холодность, а простая, человеческая усталость. — Давай просто выговорим всё, что накипело. Как нормальные люди. А то так и останемся заложниками в этой... этой проклятой переделке. Юджин неуверенно двинулся к своему столу, к аккуратному электрическому чайнику. Движение было неуклюжим, тело не слушалось. — Чай будешь? — бросил он через плечо. Паксли молчал, глотая ком в горле. Потом хрипло выдавил: — Сахар. Две ложки. Если у тебя вообще эта сладкая гадость есть. — Найдётся, — коротко откликнулся Юджин, включая чайник. Его спина — спина Паксли — на мгновение сгорбилась, а затем выпрямилась с видимым усилием. — А ты ищи у себя чашки. И помой их, чёрт возьми. Хотя бы для вида.