lit

      Конечно же, они не занимаются работой над миссией денно и нощно. Конечно же, свободного времени у каждого из них — вагон и маленькая тележка, и, конечно же, в просторнейшем особняке Земо с бесчисленными коридорами и лабиринтами из комнат, Барнс неведомым и магическим образом стабильно сталкивается лицом к лицом именно с бароном.       Постоянно. Из раза в раз, это не совпадение и уже даже не закономерность, это чистая магия местных стен. Баки всегда чуял в Земо что-то паучье, и теперь понимает, что незаметно вязнет в его паутине, такой же невидимой, как влияние самого Гельмута.       Сам же хозяин особняка как всегда сдержан и делает вид, что ничего не происходит. Подонок? Ну конечно. Барнс иногда думает: а может, Земо его уже по запаху выследить может? Или по примятым ворсинкам на дорогущих коврах, смахнутой пыли вон на том столике с вазой? Как, как Гельмут его вычисляет в любой точке дома?       У Земо на этот незаданный вопрос, само собой, ответ есть: никак. Он не выслеживает Барнса, не смотрит на пыльные слои мебели под лучами солнца, не нюхает пространство в комнатах, не думает о Джеймсе и не ищет его.       Он просто живёт. И, наверное, если бы Барнс это узнал, такой вариант его бы всё равно не устроил.       Момент встречи за секунду до всегда чувствуется. Каким-то удушающим напряжением, давящей безысходностью, вынуждающей смириться. У Барнса по спине ползут воспоминания о пытках Гидры, у Гельмута — образы родных под завалами Заковии.       На секунду. Всего лишь секунду, когда мозг не успевает достать слова и оформить мысли, целую секунду — и вот, встреча.       И вот тут происходит интересное, не самое, но вполне достойное внимания. Мир растворяется. Отделанные качественными обоями стены, полы из элитного дерева, весь декор — всё растворяется, плывёт, словно лёд в жару, не оставляя после себя абсолютно ничего, кроме лёгкого тумана, в котором единственное очерченное — увиденный силуэт.       Нельзя сказать, что когда они видят друг друга, испытывают эмоции. Это что-то между мощным узнаванием, как если бы курица между сородичей курятника посреди ночи встретила волка — яркий, вопиющий эпизод, и тотальным спокойствием, когда знаешь, что с этим человеком не страшно и войной на весь мир пойти.       Это — тоже секунда. В третью мозг уже догоняет происходящее, вбрасывает аналитическое и уже до абсурда бесполезное «это знакомый», когда уже каждый нерв осведомлён, и очень старается держать контроль: он идёт, я иду, всё в порядке, мы просто проходим мимо.       Джеймс на третью секунду ловит исступленое раздражение — опять он, ну как можно так вечно встречаться, опять этот Земо со своими выдохами, отбивающимися от стен, чтобы ударить по его лицу наотмашь; Земо же видит в это что-то сакральное, судьбоносное, если угодно, и внутри лелеет почти детский трепет, словно увидел невозможное чудо.       Ещё пара секунд, где мозг отчаянно вбивает команду держаться естественно, ведь ничего из ряда вон не происходит, а глаза, выдавая смятение, так и ищут, за что зацепиться взглядом.       В эту игру Земо, конечно же, играет лучше — на правах хозяина дома. Сейчас он переводит взгляд на картину, и в груди ноет восторг от рождения повода раздуть момент из пары искр в что-то тёплое и маленькое.       И Барнс, ведомый молча, без слов, принимает правила тут же. Останавливается, глядя на созерцающего, отчего-то даже... красивого Гельмута. На картину ему, естественно, плевать.       — Это Рубенс. Сатурн, пожирающий своего сына.       Барнсу это вообще ни о чём не говорит, но ради участия он кивает, наконец, находя силы перевести взгляд на картину. Голый дед кусает ребёнка за грудь. В духе Земо, конечно.       — Мрачновато.       — Это ты ещё этот сюжет у Гойи не видел. Он Сатурну сделал крайне безумные глаза, ещё и вот эта кровь на контрасте с чёрным фоном и глазами... Таким не восхитишься.       — А есть разница? — Барнс безразлично пожимает плечами, рассматривая мышцы нарисованного старца. Что-то он сильно крепкий у художника получился, неправдоподобно. Это сколько в зале надо было времени провести? А это в то время, когда тренажёров не было...       — Конечно, есть.       — Можешь не объяснять, я..       — Не поймёшь всё равно. Я не тупой, Джеймс, знаю.       Пауза. Потенциальный диалог прерван очень глупо и сумбурно, как у них часто и бывает. Гельмуту даже жаль, такая тема для разговора глубокая, а Баки сразу же от неё отстраняется под предлогом того, что он обычный парень и ему плевать, кто какие смыслы вносит в мазки красками.       Но обиды нет. Есть граница, которую они оба знают: они несовместимы. И очередной контакт спотыкается об эту невидимую линию, заставляя Земо поджать и так тонкие губы.       — Не, ну ребёнка он нарисовал слишком довольным. Его убивают, а он кайфует.       Эврика! Гельмут реагирует тут же, лёгким движением головы, и Барнс почти слышит, как двигатель диалога тихо заурчал в такт хлопающим ресницам Земо.       Барон снисходительно улыбается. Конечно, Джеймс выдал нелепицу, но суть в том, что он просто... открыл рот. Разбирать истинный смысл они не станут, но раз Баки согласился с этим поводом, может...       — Может, чаю? — наивно, невинно улыбается, ведёт пальцами по раме с лёгким волнением.       — Только если ты не будешь настаивать на своих сладостях, — Баки легчает тоже. Выученный сценарий чаепития вместо разговоров о странных картинах, в которых он не смыслит, всяко лучше.       Гельмут улыбается ощутимее. Ого, даже на чай согласился, над ними явно звезда удачи сегодня. И Земо будет не Земо, если не позволит мягкую манипуляцию, нежно-обезоруживающую, флирт-пулю:       — Только если ты сам будешь заваривать.       — Сам позвал, а теперь я ещё и заваривай? У тебя всё равно вкуснее получается.       Может, Баки не до конца понял всю красоту вырвавшегося комплимента, но для такого ценителя чая, как Земо, комплимент его ритуальному хобби очень важен. Конечно, Барнс не хотел комплимента, но он прозвучал.       И ведь лучше его принять, чем сделать вид, что ничего не было?       — Идём. Научу варить, как я, — мягкое прикосновение к плечу Джеймса словно включает. Он не слышит слов, но ловит импульс, и делает шаг.       Шаг. Шаг рядом с Гельмутом, который уже ловко перевёл диалог на обсуждение чая, безобидного и привычного.       Комната пустеет. Только престарелый Сатурн остаётся трапезничать.

      Немо, молча, жутко.