погостная эзотерика

      В общем-то, с самого начала, когда с ладони взметнулись тяжелые, влажные пылинки кладбищенской земли, и стали оседать в пространстве между лицами, она знала, что это добром не кончится. И злом это не кончится. Он скалился: тощий, жеманный, ворот водолазки плотно обхватывал горло. Он гадил: мелко, пакостно, говорил быстро, запинаясь и теряя буквы, пальцы в мелких шрамиках, запястья в бинтах, запах неприятный и жгущий ноздри. Глаза раздражающие, суетливые, голос тоже…не самый мелодичный. Все вместе это было так же ужасающе, как плохие стихи. Господи боже, как она от него текла. Нет, конечно, сначала Ангелина его прокляла: от души, не на смерть, конечно, но так, чтоб корежило. А его не корежило: бегал, как бегал, резал пальцы, нес хуйню. Она загибалась от обратки: шибануло знатно, со знанием дела, чтоб неповадно было, сильный, сильный пиздюк, хоть и на договорах, ух, какой сильный. Ну и вот, а потом оказалось, что пиздюк еще и умный, хоть и мерзкий, и в совокупности как-то так вышло, что пока он распинался про то, как правильно ставить невменячку по Сергию Радонежскому, что ее до омерзения злило, а она, почему-то, блядь, слушала его с большим интересом, выяснилось, что трусы промокли вплоть до кромки чулков. Аж по бедру потекло. Ой, фу. Это ей за грехи. Это увлекательный был аттракцион. Так еще никто не шутил…или как там было? В воздухе витал флёр проебанной молодости, еще немного пахло сигаретами, чуть-чуть столовой — из гримерки, и капелька парфюма. А сверху всего этого — сладость гниения и немного химии, вроде бензина или растворителя. Так пах ее сезон — Череватым пах, мерзопакостно, отвратительно, притягательно. В него заглянуть хотелось, как в чашку Петри, ого-го, слезевик проходит лабиринты кратчайшим путем, одноклеточный разум, все такое. Мог ли одноклеточный разум подсказать ей, почему этот…почему она вообще хочет это? Не мог, конечно. Череватый приходил на съемки, гримировался, полугаденько-полуочаровательно улыбался (в нос резко било запахом гниения и химии пополам с каким-то дорогим, пахнущим, как нефтяной магнат, парфюмом), садился рядышком, раскладывал на острых коленках бесов требник и начинал беседы негромким голосом, беседы лживые, чаровные, Ангелина это искушение ощущала до мороза по коже, но как предъявить? Они же просто беседовали об эзотерике. Точнее, как. Влад начинал нести несусветную херню, Ангелина боролась с собой и молчала, а потом рот сам выдавал что-то вроде «Ерунда какая, откуп нужно давать после ритуала, а не до», и летели часы, влажнели трусы, а она никак не могла заткнуться. Он тоже. Ну невозможно. Можно было бы подумать, что Влад…ну вот просто такой. Какой есть, жри че дали, не выдумывай. Но нет же, у Влада тряслись пальцы, плыла улыбка. Он часто сглатывал, часто касался, смотрел отчаянно, и если это были не сигналы о том, что его тоже мажет, то тогда, получается, Ангелина вообще не разбиралась в людях. А она разбиралась. Но он не делал ничего. Кроме того, чтобы в очередной раз поспорить о погостной ритуалистике, конечно. А Ангелина была не из тех, кто прыгает к мужику на хуй, даже если очень хочется. Чисто технически, им было настолько не по пути, насколько это возможно, и Ангелина в конце концов просто решила, что оно как-нибудь само собой рассосется. Вот финал битвы, а после она вернется в Питер, в свое родное, промозглое, в вонь залива с дамбы, а он останется в ебучей Москве. Пусть вот ей лекции и читает. Пошел нахуй, в общем-то. Финал пах залежалой пудрой, снова немного столовкой, очередными проебанными годами и «Долгит»-кремом (это от ее колена). Череватым он не пах — потому что Череватым пахло все остальное. Она вообще-то себя за все это ненавидела. За платье с вырезом, за чулки с люрексом, за непрогляд, за то, что знала, на что он был способен, за то, что послала нахуй, но все равно хотела. А особенно, за то, как он потянулся к ней после награждения, и она видела, что он тянется, кончиками пальцев, со своим всегдашним отчаянием, но сделала вид, что не замечает. Было холодно, пальто осталось в гримерной, и грязный снег под ногами, а в глазах сплошные всполохи синих искорок на пиджаке и на языке привкус неловкости. Влад пришел потом (это ей все еще за грехи), сияющий, поставил на гримерный столик синее-победное. Пах на этот раз не так неприятно, как обычно, просто немного…гадости. Совсем чуть-чуть. Ангелина почти привыкла, за столько-то времени, проведенного голова к голове в задушевных, еб вашу мать, разговорах о ритуалистике. Покосилась, но не прогнала. Устала. День был тяжелый, с тем самым привкусом неловкости и немного праздника, но не своего, а будто тебя вынудили прийти на чужую свадьбу, когда у тебя могла быть своя. Даже с настоящим женихом. Вон пиджак какой, даже если он в нем выглядел так, будто спиздил его у бати на выпускной. Не надо ему пиджаков: куда лучше обыкновенный, полуублюдский стиль, полный длинных рукавов и тонких бадлонов. Выпускник этого года (где ленточку-то проебал, малыш?) прислонился плечом к стеночке, скрестил руки на груди. Ангелина выловила его в зеркале, решительно стерла помаду: хватит с нее чужих свадеб. Пора снимать каблуки и в такси домой. Это было бы так легко сделать. Веретники — ребятки особенные, Ангелина плавала, знала. Чай не первый раз-то встречает. Старалась не вступать в борьбу взглядов, вот так вступишь, а потом весь день ощущение, что в тесном ботинке сбился носочек, и не поправить его никак, и не вернуть на место. Можно было сказать, что взгляд, на самом-то деле, и есть их основная сила; таких, как этот неуклюжий малыш, принято было ослеплять. Слепой веретник уже не веретник. Ангелина это знала, но все равно зацепилась глазами, ожидая ощущения, что снова сбился неудобный носочек в тесном ботинке. Но вместо носочка сбилось сердце. У Влада совсем поплыли глаза, расфокусированный влажный взгляд почти открыто кричал, и Ангелина этот крик чувствовала как наяву. Она была ему нужна. Господи, ну наконец-то. Каким макаром он столько вытерпел, понять было решительно невозможно, потому что в отличие от Ангелины, слова «сдержанность» во владовом лексиконе не было. «Блядь», «пиздец» и «запорчую», вот какие слова там были. Она продолжала держать в фокусе этот взгляд. Нельзя было отпускать, ни на секунду, отпустишь — и все волшебство прекратится, отпустишь — и особняк сложится внутрь себя, погребая под обломками ее дурацкое желание, дурацкие чувства, дурацкие эмоции. Такие…дурацкие, блядь, но имеющие право на жизнь. Влад оттолкнулся от стены, сделал шаг, еще один, исчез из зеркала, присел напротив. Казалось, что не изменился, те же шрамики на пальцах, те же повадки, бесконечное обхватывание горла пальцами, попытки потрогать лицо. Ангелина от всего этого, конечно же, держала себя в руках, но чисто гипотетически уже сняла чулки, потому что они сами слетели, так и запишите. Влад шумно вдохнул, готовясь сказать, и она почти слышала, как он запинаясь, скажет ей какую-то нелепую хрень, вроде «вас подвезти?» и ее, конечно, подвезти, сейчас и потом еще раз пять, пока у нее не закончится эта тяга уцепиться за короткий ежик, сделать больно, ткнуть лицом между ног, чтобы заткнуть хотя бы так. Он открыл рот и сказал нелепую хрень. Он сказал: — Вы, кстати, знали, что позавчера был Карачунов день? А вот девятнадцатого еще был Абара Великий. Я даже в церковь ездил на намолы. Но вы не беспокойтесь, я вашу ладанку с солью заранее снял, перед намолом. Кстати. Вы вот как считаете, если я, допустим, говорю «Ключ, замок, язык, аминь», насколько это в целом практично для меня? Я попробовал, что-то не легло как-то. Ладанка была с четверговой солью, дареная давним делом по доброте душевной, Ангелина собиралась прямо сейчас засунуть ее Владу в жопу, хлопнуть дверью и больше никогда, сука, никогда не надумывать себе хуйни, но Влад смотрел все так же, влажно и размазанно, и никаких сил не было злиться на это ублюдище лесное. И тогда она сказала: — Люба моя, ты еще долго собираешься затирать мне всю эту эзотерическую хуйню? Будущий автор монографии «Ритуалистика веретничества» захлопал глазами. Судя по приоткрытому рту — собирался он долго. Думал тоже долго, а у Ангелины не было времени, у нее, как на Крайнем Севере, год шел за полтора, и дожидаться, пока курс лекций погостной эзотерики дойдет до логического завершения, она больше не могла. У Влада, как это обычно бывало, когда ему говорили что-то неприятное, затряслись кончики пальцев: уже успел надумать хуйни. С другой стороны, Ангелину никогда не смущали мальчики-зайчики, не способные сдержать эмоции. — Я сейчас собираюсь, — медленно сообщила она, глядя на трясущиеся пальцы, которые он, против обыкновения, даже не прятал. — И ты везешь меня домой. Пальцы успокаивались. Хорошие были пальцы, если честно, работящие, и она уже нашла им применение. Глаза тоже были хорошие: распахнутые, ставшие вдруг недоверчивыми, будто Ангелина когда обманывала его, а она никогда его не обманывала. — А потом, — спросили недоверчивые глаза, — что будет потом? — Ты меня выиграл, — со смешком ответила Ангелина. Тронула пальцем статуэтку — та была прохладной и уже заляпанной чужими руками, конечно же. — Должок за тобой. Расплачиваться будешь. — Как? И она ему рассказала. А ларчик просто открывался: смелость вместе с бесом при инициации не выдавали, оттого Череватый ею и не блистал, зато блистал иными талантами. Пиджак остался забытым в машине. Как и ее чулки. Приказывать у нее не получилось. Очень сложно приказывать, когда ноги не слушаются и губы распухли. Когда ноги не слушаются и губы распухли, очень хорошо лежать звездочкой и требовать воды, свежих шуток, кислородный коктейль и проветрить помещение. Воды Владик принес, в большой кружке, и она даже пожалела, что не в ведре, она бы тогда сунула голову в ведро и пила бы прямо из-под воды, потому что, очевидно, этой крошечной кружечки, практически стопочки, не хватило бы, чтобы она напилась, и тогда Владик принес еще воды, распахнул окно в наступившее чужое Рождество, присел рядом. Ангелина все смотрела на него, ощущая, что всегдашний запах бесни сменился ее запахом, и не могла не улыбаться. — Ну чего ты? — Пальцы поскребли по колену, скользнули выше по бедру. Она собиралась напомнить про то, что «подвезти» ее надо было раза три, и одним он не отделается. Влад вздохнул. — Ангелина, вы мне все-таки скажите. Вот если я про ключ-замок-язык говорю, это имеет для меня какую-то практическую ценность? Чернокнижные намолы же отличаются от веретнических. Да еб вашу мать.