Жертва Шинигами

Комната Мисы была залита розовым светом заката. Напевая, она разбрасывала одежду, готовясь к свиданию с Лайтом. — Рэм, как думаешь, эти серёжки ему понравятся? — щебетала она, вертясь перед зеркалом. Рэм молча наблюдала со своего привычного места в углу. Её каменное сердце, которому полагалось ничего не чувствовать, сжималось от странной боли — не от ревности, а от страха. Страха, что этот человек с холодными глазами однажды сломает её яркую, хрупкую девочку. Миса, не получив ответа, надула губки. — Ладно, я пошла! Дверь захлопнулась, и Рэм осталась в одиночестве — ждать возвращения Мисы, чтобы снова погрузиться в её болтовню. Шинигами знала: что бы Лайт ни говорил и ни делал, Миса всё стерпит, даже не помыслив о сопротивлении. Именно это и терзало Рэм. Время текло мучительно медленно, но она всё же дождалась. — Он снова на меня зол, — голос Мисы дрожал, когда она робко закрыла за собой дверь. — говорит, я всё испортила... Девушка плакала, уткнувшись лицом в подушки. Рэм стояла над ней, неподвижная статуя из страха и боли. Каждая слеза Мисы обжигала её сильнее, чем солнечный свет. Он пользуется её светом, как свечой — греет руки, а когда она прогорает, тушит без сожаления. Он не видит, как она сияет. Он видит лишь свою удлинняющуюся от этого сияния уродливую тень. Миса всхлипнула, и этот звук пронзил Рэм острее любого клинка. — Он... он сказал, что я глупая... — выдохнула она, не поднимая головы. «Глупая?» — мысленный рык Рэм оглушил бы весь мир шинигами, умей мысли звучать. «Ты — единственная искренняя вещь в его лживом мире. Твоя "глупость" в тысячу раз мудрее его расчётливого гения. Он строит царство из страха, а ты предлагаешь любовь. И он слишком труслив, чтобы принять её.» — Рэм? — тихо позвала Миса. — Я здесь. — Спасибо, что ты всегда со мной. Я бы, наверное, не справилась без тебя… — Это ты заслуживаешь благодарности. За то, что всегда сияешь. Рэм смотрела, как сон постепенно смывает со щёк Мисы следы слёз. И в этот момент её древнее, бесстрастное сердце сжалось от ясной и окончательной мысли: Он — ничтожество, чья жизнь измеряется его амбициями. А ты — девушка, чья жизнь бесценна. Я должна защитить тебя. Я сотру его. Напишу его имя. Ты должна жить спокойно. Я об этом позабочусь. Комната погрузилась в предрассветную тишину. Миса наконец уснула, измотанная слезами, и даже во сне её пальцы судорожно сжимали край подушки. Рэм наблюдала за этим с тем особым видом безмолвной ярости, что бывает лишь у тех, кто веками учился не чувствовать. Он снова сделал её несчастной. Холодный, самовлюбленный кобелина в костюме бога. Его имя стало грязным пятном на идеальном сиянии её девочки. Рэм медленно, почти церемониально, протянула руку. Её коготь, отточенный веками смерти, завис над разворотом Тетради. Это не был порыв. Это был приговор. Она коснулась страницы. Бумага не шелохнулась, но воздух в комнате застыл, словно в страхе. И она начала писать. 「夜」 (Йору) — «Ночь». Первый иероглиф лёг на бумагу не чернилами, а самой её сущностью, тёмной и густой, как сама ночь, что породила её. 「神」 (Камми) — «Бог». Второй иероглиф вывелся с холодным, безжалостным изяществом. Самовознесение. Вызов, брошенный самому миропорядку. 「月」 (Цуки) — «Луна». Последний иероглиф встал на место, завершив приговор. Холодное, отражённое сияние. Символ его сути — он не был настоящим светом, лишь бледной подделкой. Имя «Ягами Лайт» лежало на странице, излучая зловещее, завершённое свечение. Оно было написано не с ненавистью — это чувство слишком мелко и по-человечески. Оно было написано с холодной, безграничной уверенностью. — Спи. Больше этот лже-бог тебя никогда не обидит. Она оторвала руку от Тетради и увидела, что её палец начал рассыпаться. Это не было похоже на разрушение плоти. Её тело, вечное и незыблемое, превращалось в песок, мелкий и сухой, как пепел. Песчинки, каждая из которых была крупицей её бесконечной жизни, отделялись и уплывали в невидимый поток. Она посмотрела на свою руку — и увидела сквозь неё спящее лицо Мисы. Так вот как это — умирать. Она попыталась сделать шаг назад, к кровати, но её ноги уже не слушались, распадаясь на две песчаные колонны. Века, тысячелетия её существования — и всё это оказалось таким хрупким. Ценой одной строчки в Тетради. Тетрадь вместе с ручкой бесшумно выпали из её рассыпающихся пальцев. Зловещий разворот лежал на полу, в то время как та, что совершила этот акт самопожертвования, умирала. Её горла уже не существовало, чтобы издать звук. Глаза, эти красные угли, померкли, потухли и рассыпались последними, оставив после себя лишь лёгкую, тёмную дымку в воздухе. И тогда её не стало. На полу, где только что стояла шинигами, не осталось ничего. Лишь лёгкий запах серы и пепла и абсолютная, оглушительная тишина. --- Лайт в это время сидел в своей комнате, снова вписывая имена преступников в Тетрадь. Внезапно острая, колющая боль пронзила его сердце. — Рюк, это твои проделки? — едва выдавил он. — Ха-ха-ха, похоже, на этот раз твой конец. И это не моя вина. — Чт... — он не успел договорить. Его глаза закрылись. Навсегда. --- Первые лучи утра золотили пылинки, пляшущие в воздухе. Миса потянулась, и странное, непривычное чувство покоя медленно разлилось по её телу. Как будто тяжёлый камень, годами давивший на грудь, вдруг исчез. Она спустила ноги с кровати и тут же отдернула их. Пол был усыпан тонким слоем тёмного, почти фиолетового пепла. Он был холодным и пах… одиночеством. Сердце её ёкнуло, предчувствуя нечто непоправимое. Миса подняла взгляд и увидела Тетрадь Смерти. Она была открыта. На чистой странице, чёрным по белому, без даты и причины, с леденящей душу простотой, стояло единственное имя, которое она никогда не ожидала там увидеть. 夜神 月 Миса не закричала. Не заплакала. Она просто сидела на краю кровати, глядя на эти роковые иероглифы, а потом на пепел на полу. — Неправда... Это сон... — прошептала она, с надеждой хватая телефон и набирая любимый номер. — Алло, Лайт? — Здравствуйте... — голос в трубке дрогнул. — Это его мама. Лайт... он... скончался ночью. С обеих сторон воцарилась мёртвая тишина. Пересилив себя, Миса разорвала соединение. Теперь она сидела в полной тишине, с тяжёлым осознанием: у неё больше не было смысла жизни. Но и прекратить её она не могла — ведь её шинигами отдала за неё свою вечность.