Похищенные

— Силы у меня уже не те, что прежде, — говорит старик Дорсет, — но думаю, что за десять минут могу вам ручаться. — Этого довольно, — говорит Билл. — В десять минут я свободно успею добежать до каданской границы.       — Графу Савиньяку сообщать будем?       — Нет. Зачем?       Темные глаза графини холодно щурились. Арлетта была изрядно близорука, а обращаться к целителям упорно не желала. О близорукости знали только свои, а хищный прищур как раз производил нужное впечатление — даже на тех, кто знал, в чем дело.       Граф Валмон зябко передернул плечами. Эти мне черные! Идалия, случись что с Марселем или Сержем, первым делом уведомила бы отца, потому что ну а как же иначе. А графиня Арлетта… Граф Арно в действующей армии. Прямо сейчас он, по слухам (точно, разумеется, гражданским знать не положено, но источники слухов у Валмонов надежные), занят какой-то войсковой операцией. Отлавливать злодеев и освобождать заложников — вообще не его профиль. Таким делом должны заниматься специалисты. И все же… все же…       — Одно из двух, — сухо сказала Арлетта. — Либо он не приедет и будет попусту волноваться у себя на севере. Либо он приедет. Это, разумеется, станет известно, потому что полностью скрыть такое не получится. И злоумышленники поймут, что мы сообщили о похищении и что-то предпринимаем.       Бертрам тяжело вздохнул и мешком осел в кресле. Что-то в последний год его одышка замучила… Граф Валмон сделал блестящую карьеру, к тридцати пяти дослужился до должности главы регионального надзора… а в сорок пять вынужден был уйти в отставку по состоянию здоровья, к вящей радости почтенной супруги: Идалия полагала, будто он наконец «остепенится». Теперь вот сидел у себя в имении, разводил астры, вел переписку с десятком самых серьезных магов-природников Талига (а вы думали, это так просто — астры разводить?)… но от души надеялся, что остепенился еще не окончательно. По крайней мере, сейчас, когда его любимой соседке требовалась помощь. И именно по его части.       — А чего они хотят-то?       Арлетта устало махнула рукой.       — Бред какой-то. Какие-то древние артефакты, совершенно бесполезные с точки зрения любой магии… Явно неадекватные люди, нахватались где-то эзотерической чуши и вот, затеяли… непонятно что. Да это и неважно. Я часть требований выполняю, какие в принципе возможно выполнить, частично отговариваюсь… в целом, тяну время. Но вы сами понимаете, до бесконечности это не получится. Надо мальчишек вытаскивать. Тем более, дети в таком возрасте…       Бертрам кивнул. Сам он, слава Создателю, с детьми-черными дела практически не имел — вот с подростками того возраста, когда относительно невинные шалости перерастают в нечто серьезное, имеющее все шансы попасть в поле зрения надзора, работать приходилось то и дело, иной раз и на постоянной основе (собственно, именно Бертраму принадлежала гениальная идея завести в надзоре специальную «детскую комнату», где юным черным, не доросшим до возраста уголовной ответственности, разъясняли за жизнь особо назначенный инспектор на пару со штатной эмпаткой). С юнцами вроде маркиза Алвасете, присланного в Сэ своим грозным батюшкой «погостить» на лето, у которых ума хватает на подвиги, но не на то, чтобы как следует просчитать последствия, а отцовского ремня они уже не боятся — и даже потихоньку начинают проверять родительский авторитет на прочность, — никому, кроме надзора, не справиться. Вот и приходится возиться… хотя, между прочим, надзор придуман совершенно не за этим! Но дети…       Бертрам часто бывал в гостях в Сэ (отчего, собственно, Арлетта и решилась вызвать его на помощь: подумаешь, заехал пузатый отставник в гости к соседке… лишний вес, помимо минусов, имеет и плюсы: с таким пузом тебя попросту перестают воспринимать всерьез… а зря!) и близнецов знал неплохо. При матери они вели себя примерно (для черных). Мальчишки были похожи, как две горошины из одного стручка, и активно этим пользовались, так что Бертрам постоянно их путал; но теоретически знал, что вроде бы как Эмиль более шебутной, а Лионель потише и себе на уме — с такими-то больше всего хлопот обычно.       Но теперь оба мальчишки сидели где-нибудь в подвале у каких-то нелюдей. И были просто детьми. Маленькими, беспомощными детьми, ровесниками Марселя…       Тощий гад пытался накормить Эмиля и при этом не быть укушенным. Удавалось ему это с переменным успехом. Пока что Эмиль вел по очкам. Вот он особенно энергично боднул головой, тощий гад шарахнулся, и с него слетела маска. Гад засуетился, шваркнул миску с кашей на стол, кинулся подбирать маску. Эмиль воспользовался этим, чтобы прицельно пнуть его по башке… Эх, не дотянулся! Жаль.       Лионель наблюдал. Сперва он опасался, что гады разозлятся и изувечат Эмиля, но быстро понял, что причинять пленникам серьезный вред похитители явно не намерены — видимо, это было не в их интересах. И сдерживать Эмиля перестал. Точнее, перестал даже пытаться — всерьез сдержать Эмиля могла только мама. Ну, и папа, разумеется, но где тот папа. Пусть младшенький порезвится вволю. Когда-то еще появится возможность делать что угодно, и чтобы тебе за это ничего не было? Сва-бо-да!!!       Маски они понадевали! Ха! Думают, это им позволит остаться неузнанными! Идиоты. Лионель, как и большинство черных, лица запоминал не очень хорошо и давно уже привык опознавать людей по тысяче мелких характерных особенностей внешности и поведения, которых никакой маской не спрячешь. Тут были тощий гад, здоровый гад и гад сутулый, время от времени заходили еще бородатый гад и важный гад, явно главный в этой шобле. И Лионель был совершенно уверен, что опознает их в любое время, в любой одежде, хоть на улице, хоть в толпе, хоть со спины, хоть в лицо. Лицо вообще штука второстепенная.       Пока Эмиль дрался, плевался, брыкался и кусался, Ли собирал информацию. Заодно старался втереться в доверие. Они с Росио читали один детектив, там был «злой следователь» и «добрый следователь». Злой следователь преступника запугает как следует, а потом преступник попадет к «доброму», размякнет и потечет, как переспелая груша. И добрый следователь из него запросто выжмет все, чего бы он злому никогда в жизни рассказывать не стал. Вот Эмиль, значит, из них двоих был злой следователь — у него это выходило само собой, даже притворяться не надо, — а Ли взял на себя роль доброго. Хороший, тихий, покладистый мальчик, которого можно не бояться, к которому можно спокойно поворачиваться спиной… Да-да, дяденьки, все так и есть, я тихий и спокойный, можете даже по головке погладить, я не укушу… хотя очень хочется! Впрочем, его все равно побаивались. Может, за Леворукого принимали — светлые волосы, черные глаза, в Дриксен так Леворукого рисуют, — а может, и чуяли подвох — хотя обычные люди, что они там могут чуять? Впрочем, мама предупреждала — а Росио подтверждал: никогда нельзя недооценивать обычных людей, это опасно! Обычная пуля убивает ничуть не хуже смертного проклятья, а встречается куда чаще и обходится намного дешевле. Огнестрельного оружия Ли при них еще не видел, но вот в этих штуковинах, что стоят по углам, явно взрывчатка какая-то, судя по тому, как гады их по дуге обходят.       Вырваться на свободу самостоятельно Ли пока не пробовал. Судя по тому, сколько раз их приходили кормить, прошло никак не больше недели. Это не считая тех первых дней, когда их пробовали морить голодом: мол, проголодаются — присмиреют! Но потом Эмиль упал в обморок — взаправду, Ли даже испугался (чуть-чуть), — и гады с этим делом завязали. Вырываться самому — это на крайний случай. Потому что шанс будет только один. Пока нужно ждать. Маме потребуется время, чтобы найти, где их держат, и организовать операцию по спасению. И Росио тоже.       Рассуждая логически, Ли понимал, что освобождать их, скорее всего, придет мама. Ну то есть не сама, конечно, мама придет, женщине надо себя беречь (хотя Ли ужасно нравилось представлять маму в костюме спецназовца, с какой-нибудь такой мощной базукой наперевес!), но мама все организует и найдет людей, которые это сделают. Но когда Ли давал свободу фантазии — все равно же делать нечего, отчего бы и не помечтать? — он воображал, как в подвал врывается Росио. Синие глаза горят свирепым огнем, гады в ужасе шарахаются по углам, прячась за штуковины со взрывчаткой, а Росио одним взмахом бритвенно-острого кинжала рассекает путы, швыряет Ли пистолет, и они плечом к плечу… Дальнейшее развитие событий менялось, потому что Ли каждый раз выдумывал новый сюжет, все интереснее и интереснее. Но ошметки окровавленных тел присутствовали непременно. Эти размышления изрядно скрашивали унылые часы и дни ожидания. Потому что Ли понимал, что нужно ждать, но все-таки ждать было совершенно невыносимо.       Ждать было совершенно невыносимо, и вдобавок ожидание выматывало, заставляло мало-помалу терять концентрацию. И когда сверху донесся глухой грохот, в подвал ворвался здоровый гад и кинулся к ближайшей штуковине со взрывчаткой, Ли позорно замешкался. На целых полторы секунды. И если бы не Эмиль… Эмиль, тот мешкаться… замешкиваться… короче, мешкать не стал: он вскочил рывком, перемотанный веревками весь целиком, с ног до шеи, как подарок на Зимний Излом, и кинулся гаду в ноги. Ну, а тут уж и Ли подоспел. Он как раз накануне успел распутать узлы, и веревки на нем были только для виду — гады их и не проверяли, он же тихий. Они с Эмилем вдвоем вцепились в гада и принялись рвать, рвать, РВАТЬ!!! Хорошо! Остановил их только знакомый голос: «Ли! Ми! Это что такое?!» Ли очнулся и нехотя отпустил добычу. Эмиль позволил наконец себя развязать — он связанный подполз к лежачему гаду и грыз его зубами. Ли посмотрел на маму. Базуки при ней, к сожалению, не было. Но ничего: она и так была самая ужасная и самая красивая на свете. На секунду Ли испугался, что мама кинется их обнимать, как какая-нибудь обыкновенная тетенька, но мама просто достала носовой платок, вытерла кровь с лица ему и Эмилю, взяла их за руки и повела прочь из подвала. Ну, может быть, за руку держала чуть крепче, чем было надо.       Ли все эти дни себе представлял, что же там такое наверху. Наверно, настоящее Логово Злодея! Но наверху оказался самый обычный деревенский двор, и даже с курами. Посреди двора стоял дядя Бертрам и командовал. Откуда-то из дома выволакивали сутулого гада, и тощего гада, и бородатого гада, и еще пару гадов, незнакомых. Из подвала вывели под руки здорового гада. У-у, как он ныл, когда его принялись перевязывать! Не хуже, чем Эмиль в три годика, когда мама ему царапины йодом заливала. Ли издали смерил его взглядом и подумал, что без кровавых ошметков все же не обошлось. Хорошо! И что он, наверно, все-таки сумеет убить взрослого дядьку голыми руками. А то он сомневался, и серьезно переживал по этому поводу.       И тут Ли увидел Росио! И немедленно кинулся к нему. Хотя Эмиль и тут его опередил: набежал и с разбегу повис на Росио, будто белый какой-нибудь.       — А ты видел, видел, видел? Как мы его, а? Круто, а, круто, скажи, круто, а?!       — Привет, Росио! — сказал Ли степенно и с достоинством. — Спасибо, что пришел нас спасать. Я знал, что ты обязательно придешь.       На поясе у Росио висели целых две кобуры, справа и слева, как в дриксенских фильмах про отважных охотников Седых земель. И еще перевязь с метательными ножами. Но вид у него был почему-то злой и немного смущенный.       — Ну, я… да, — сказал Росио. — Но вообще это не я. Это граф Валмон все организовал. Ну и графиня Арлетта, конечно.       Ли обернулся. Мама стояла и смотрела на них. Ничего не делала, просто смотрела. Но Ли почему-то подумал, что вот сейчас надо подойти и ее обнять. Но постеснялся. Вот еще, телячьи нежности!

***

      — Ну ничего себе история! — сказал Марсель. — А я и не знал, что у нас такое творилось. И что папенька в этом участвовал.       — Ну еще бы, — сказал Рокэ. — Детям никогда ничего не рассказывают.       — А как ты их нашел-то?       — Ну, это долгая история. В целом ходил по рынку и смотрел, кто чего необычного покупает. А в итоге я их отыскал, ты не поверишь, через аптеку. Мужик закупал оптом перевязочные материалы и антисептики. Перекись, там, пластыри, салфетки хирургические, губку кровоостанавливающую, вот это все. И я буквально случайно подслушал разговор, что он к ним за этим уже не первый раз приходит. Прикинь, они все продумали, все предусмотрели, закупили заранее, а вот что черные малолетки кусаются — это им в голову не приходило. Ну, а дальше было дело техники. Я вооружился — у меня при себе были метательные ножи, два револьвера и граната, — засел в кустах и в нужный момент пошел на штурм.       — Стоп! Ну допустим, ножи у тебя были свои, револьверы ты у Савиньяков добыл, а граната-то у тебя откуда? У нормальных военных такие штуки просто так по дому не валяются!       — Племянник подарил, — объяснил Рокэ. — Тэргеллах. У них в Багряных землях с этим намного проще. Они непрерывно воюют, боеприпасов кругом как грязи. Мориски особо и не парятся: если пацан подорвался на мине, значит, не пацан и был. Ну, и я эту гранату с собой два года возил: в Алвасете, в Сэ — и вот, пригодилась. В общем, я пошел на штурм с одной стороны, а в это время граф Валмон со своими надзоровцами пошел на штурм с другой стороны. И мы друг друга чудом не перестреляли. Я в последний момент Бертрама узнал: все же второго такого, как твой папенька, еще поискать. А дальше меня запихали в тыл и велели не отсвечивать. Я ужасно обиделся и обижался до тех пор, пока из Алвасете не прилетел мой папаша. Папаша снял со стены алатскую охотничью плеть — знаешь, тяжелую такую, какой витязи волков на скаку забивают, — увел меня в дальние покои и отходил до потери сознания. Вот эти шрамы, что тебя так впечатлили — они как раз с того случая. А потом, дня через три, когда я уже отлежался и немного пришел в себя, папаша зашел ко мне и объяснил, что у них в подвале стояли емкости с нитроглицерином. И если бы я своей гранатой туда пульнул, то без наследников остались бы и Сэ, и Алвасете сразу. И что это мне страшно повезло, что меня за мой косяк выдрали. И что это было последний раз в моей жизни. Потому что дальше я все свои косяки буду разгребать сам. И если из-за меня кто-то умрет, значит, так тому и быть.       — И тебя это проняло? — спросил Марсель. По его опыту, большинству черных такие разговоры — как с гуся вода. Был бы белый — другое дело… А на черных порка действует намного убедительней.       — Так бы, может, и не проняло, — сказал Рокэ. — Но только все эти три дня у моей кровати сидел Ли. Эмиль носился колбасой по усадьбе, стресс выгонял, а Ли сидел и ждал, пока я очнусь. Он отчего-то вбил в себе в голову, будто это именно я их спас. Хотя и знал, что не я. Так я заслужил вечное уважение тогдашнего графа Лэкдеми, нынешнего графа Савиньяка. И мысль, что я мог его так подвести, почему-то оказалась очень неприятной. Так что я больше практически не бесоебил до самого Обретения.       — А потом? — спросил Марсель.       — Потом — другой разговор. Потом уже другая жизнь пошла, все другое.