Острые как бритва цветы

– Учитель, подожди, ты... – Тихо, – следует приказ, и Мо Жань подчиняется. Он знает, что больше нет смысла сопротивляться. Тяньвэнь слишком крепко сжимает его запястья, и теперь, когда его ядро разрушено, он ничего не может с этим поделать. Это продолжается уже много лет. Мо Жань не знает, что пошло не так. Да, он знает, что Ши Мэй умер, но… Он полагает, что не стоит слишком строго судить Чу Ваньнина. Кто знает, что бы он сделал, если бы Чу Ваньнин умер? Кто знает, не стал бы он сейчас императором мира совершенствования? По его щеке хлещет сильная пощёчина, и Мо Жань вздыхает. Он знает, что лучше вообще никак не реагировать, когда Чу Ваньнин в таком настроении, но это сложно. Мо Жань всё ещё любит его. Это никогда не менялось. Он думает, что где-то внутри него всё ещё живёт добрый учитель. Тот подросток, который кормил его рисовой кашей, всё ещё где-то внутри него, и он будет изо всех сил стараться, чтобы всё снова стало хорошо. Может быть, в те дни, после смерти Ши Мэй Мо Жань должен был уделять ему больше внимания. Может быть, в те дни он должен был ещё усерднее работать над тем, чтобы Чу Ваньнин чувствовал себя любимым и нужным, ведь очевидно, что ему не хватает именно этого. Он не увидит, что Мо Жань любит его, что бы он ни делал и ни говорил. Опять же, его трудно винить. Мо Жань мог бы поступить точно так же, если бы всё было наоборот. – Я не понимаю, почему ты постоянно на этом настаиваешь, – говорит Чу Ваньнин, заставляя себя опуститься ещё ниже на член Мо Жаня. Он возбуждён, в основном против своей воли, потому что ничего не может с этим поделать. Это всё ещё мужчина, которого он любит. Может, Мо Жань и не в своём уме, раз всё ещё любит его, но если не он, то кто? Кто вспомнит, каким был Чу Ваньнин когда-то давно и что его машины раньше спасали людей, а не убивали их? Кто вспомнит об этом, когда все, кто мог, будут уже давно мертвы от его руки? – Потому что это должно быть больно, – говорит Мо Жань, изо всех сил стараясь не вскрикнуть от неожиданности, когда Чу Ваньнин наваливается на него. Ему словно нравится эта мучительная боль. – И что с того? – отвечает Чу Ваньнин, и в его голосе снова слышится тот самый тихий, холодный смешок. – Как будто кому-то из вас было дело до него. Но это неправильно, – хочет закричать Мо Жань. Я тоже заботился о тебе. Дело было не только в Ши Мэе. Мы все заботились о тебе, а ты этого не замечал. Мы все любили тебя. Я до сих пор люблю. Думаю, что и Сюэ Мэн где-то в глубине души тоже любит. Ещё есть время всё исправить. Пожалуйста, исправь всё. У Мо Жаня нет времени на то, чтобы озвучить всё это, да и это бесполезно. Даже когда ему удаётся немного смягчить Чу Ваньнина, в конце концов тот возвращается к своим старым привычкам и делает вид, что ничего не произошло. Мо Жань тоже страдает от того, что между ними почти нет близости. Мо Жань лишь однажды уговорил Чу Ваньнина использовать масло, и ощущения были намного приятнее, но Чу Ваньнин решил, что ему это слишком понравилось, и больше никогда не пользовался маслом. По крайней мере, он больше не пытается его убить. По крайней мере, в самые тяжёлые дни Чу Ваньнин наконец-то погрузится в него и позволит трахнуть себя. Он будет держаться за Мо Жаня так, словно тот – последнее, что связывает его с этим миром. Мо Жань с трудом сглатывает и жалеет, что не может дотянуться до него, но его руки связаны над головой, поэтому ему остаётся только лежать неподвижно, чтобы не причинить ему ещё больше боли. Чу Ваньнин продолжает трахать себя им. Мо Жань чувствует, что он отчаянно пытается понять, что значит быть любимым. И он это понимает. Он просто задаётся вопросом, почему Чу Ваньнин просто не позволяет любить себя. Мо Жань бы позволил. Он бы любил его, если бы только Чу Ваньнин ему позволил. Это больно. Это действительно больно. Он уже давно не плачет, потому что это происходит как минимум через день, особенно когда Чу Ваньнин ввязывается в драки или снова кого-то убивает. По крайней мере, Мо Жань жив. У них ещё есть время. Может быть, однажды в будущем ему удастся вернуть своего учителя. Но больше всего его ранит то, что прошлой ночью Чу Ваньнин начал бредить во сне. Он прижался к груди Мо Жаня в поисках хоть какого-то тепла и начал спрашивать, где тот ребёнок, который был у него тогда, тот, что чуть не умер от голода в снегу. Мо Жань так хотел сказать ему, что это он. Что он здесь и что, несмотря ни на что, в каком-то смысле он в безопасности. Он в большей безопасности, чем раньше. Он жив. Возможно, Мо Жань просто пытается убедить себя в этом, чтобы не сломаться окончательно. Он держится за это всё то время, пока Чу Ваньнин скачет на нём, ненасытный, как всегда, словно ничто не может полностью удовлетворить его внутреннюю потребность. В тех редких случаях, когда Мо Жань трахает его, он практически растворяется и плавится. Но сейчас всё по-другому. Ему явно нравится, когда над ним доминируют, но он словно может позволить себе получать от этого удовольствие лишь время от времени. Бедра Мо Жаня подгибаются, хочет он того или нет. Ему не нравится, когда он так реагирует. Чу Ваньнин воспринимает это как поощрение и начинает вести себя ещё более непохоже на себя, чтобы наказать его ещё сильнее. Но в этот раз ничего подобного не происходит. Вместо этого он на долю секунды обмякает, а затем начинает двигаться ещё быстрее. Как только Мо Жань кончает, скольжение становится легче и приятнее, и он с облегчением вздыхает. Он уже весь в ссадинах и царапинах. Он хотел бы, чтобы Чу Ваньнин просто позволил ему сделать это. Он хотел бы подготовить его, а затем трахнуть с маслом, как он всегда мечтал в подростковом возрасте, когда его учитель был самым добрым человеком на свете. Может быть, после того цветка всё пошло наперекосяк. Мо Жань так и не успел сказать ему, что цветок был для Чу Ваньнина. Изменило бы это что-нибудь? Знал бы Чу Ваньнин, что его любят? Поступил бы он как-то иначе, если бы это произошло с Мо Жанем, а не с Ши Мэем? И вот Мо Жань держится до тех пор, пока всё не заканчивается и пока кровь не начинает стекать, скапливаясь над его тазом. Он думает, что Чу Ваньнину нравится кровь. Кажется, он наслаждается этим. Ему нравится боль. Мо Жань любит причинять боль. Разве они не подходят друг другу, как ни странно? После этого Чу Ваньнин снова ложится на грудь, стиснув зубы и подрагивая пальцами. Он не развязывает Мо Жаня, словно боится, что его единственный момент утешения будет нарушен. – Учитель, – снова начинает Мо Жань. Он старается говорить как можно тише. Ему бы хотелось запустить пальцы в его волосы, поцеловать и утешить, ведь ему, несомненно, сейчас очень больно. – Что такое? – резко спрашивает Чу Ваньнин, но даже Мо Жань слышит в его голосе усталость. Голос Мо Жаня срывается на следующих словах. – Учитель, разве ты не помнишь, как всё было раньше? – Он сам не знает, зачем снова заговаривает об этом. – Разве ты не помнишь то время раньше? – Что ты имеешь в виду? – Это было… примерно так. Ты подпускал меня так близко только тогда, когда учил меня писать. Я иногда думаю об этом, понимаешь? Я думаю о том, каково это было, когда ты учил меня писать и когда я принёс тебе «Белые цветы груши». Когда мы вот так, я думаю об этом. Даже если он старается этого не делать. Мо Жань изо всех сил старается не думать об этом, потому что это причиняет боль. Раньше они прикасались друг к другу. Нежная близость, тепло, что-то похожее на любовь, пусть и только со стороны Мо Жаня. – Что за чушь ты несёшь? От твоего языка никогда не было никакой пользы, кроме как в обмане, – ругается Чу Ваньнин, но Мо Жань не... Он не отступит. – Учитель. Ты правда не помнишь? – спрашивает он, и Чу Ваньнин отстраняется от него. Он смотрит на него растерянным, расфокусированным и остекленевшим взглядом. – Чего я не помню? – Что ты научил меня писать. – Но я этого не делал. – Да, так и было. – Хватит болтать, если несёшь чушь, – снова говорит Чу Ваньнин. Тяньвэнь всё ещё держит Мо Жаня за запястья. – Так и есть, учитель, – шепчет он. – Ты был так добр. Ты научил меня писать имя моей мамы, а потом научил писать твое имя, потому что я тебя об этом попросил. Ещё одно насмешливое фырканье. – Ничего подобного никогда не происходило. Если бы это случилось, я бы запомнил. Сердце Мо Жаня холодеет. На самом деле оно становится ледяным. Как он мог... – Как ты можешь не помнить? – Потому что этого не было. Заткнись. Мо Жань действительно замолкает, но не потому, что его об этом попросил Чу Ваньнин. Он замолкает, потому что внезапно кое-что осознаёт. Присутствие, почти осязаемое. Кто-то ещё с ними. Не в буквальном смысле, но кто-то ещё вовлечённый, кто-то, кто, возможно, виноват в этом, потому что это ненормально. Неужели его добрый учитель действительно пошёл бы по этому пути в одиночку? Мо Жань смотрит в его глаза цвета феникса, окутанный ароматом хайтана. И тогда он может думать только об одном. Что-то не так.