Один шатёр на нас двоих

      Северный ветер перемен надвигается на пустынные равнины. Он набирает вместе с собой армию песчинок, поднимая их в воздух и кружа в быстром танце. Они же, в свою очередь, одурманено следуют за ним, собираясь в небольшие вихри. Финкс знает, что всё это сулит недоброе начало.       Караван двигается прямо противоположно дующему ветру. Верблюды недовольно пыхтят и морщат морды, спасаясь от удушающей жары и скребущего кожу песка. Мужчины идут до ближайшего укрытия, которое находится совсем не близко. Они подгоняют не только верблюдов, но и друг друга. Во главе каравана едет главный, гроза пустыни и повелитель времени. Финкс устрашающе восседает на двух горбах самого большого из верблюдов. Грозное животное рассекает пески словно ледокол разрезает водные глади своим острым носом. Маска закрывает лицо главаря, защищая его от внешних воздействий, на середине красуется глаз, который по многим легендам, бегающим в народе, видит прошлое, настоящее и будущее. Верили и в то, что мужчина мог управлять временем, сжимать реальность, его слово было законом, а закон — словом.       Но он отказывался от всех лишних почестей, которые были положены такому важному лицу. Даже на встречу с правителем другого государства он предпочёл добираться не на носилках, а без лишнего пафоса. Этот мир был явно нужен обоим величественным странам. К арабам мужчина относился с подозрением. Они одновременно были похожи на египтян, но взгляды очень различались. Арабы были коварны и злы, за ними следовал кровавый след войны, который обжигал местный песок похлеще солнца. Египет был народ точно не слепленный под войну. Их худощавые и вылизанные тела были удивительны другим народам. Почти не было крупных мужчин, а некоторых отличали от женщин только по тому, что находилось под одеяниями.       Тела богатой знати были особенно хороши. Своими постоянными процедурами и бесконечными цветочными ваннами, они делали из своей кожи буквально гладкие куски гранита, которые как следует отшлифовали. Удивительно, что все эти процедуры касались не только женщин, но и мужчин. Также как и женщины, они любили накрасить себе глаза, подвести губы или брови. Чем фигуристее и аккуратнее был парень, тем больше шансов у него было обзавестись красивой женщиной и детьми. Финкс был немного крупнее и накаченнее. Руки были сильнее, так что он спокойно мог саомстоятельно разгрузить мешки или поднять ведро полное воды для верблюда. Этим он и восхищал многих. Такой особенный.       На языке скапливаются песчинки и хрустят на зубах при малейшем движении челюсти. Толстую шкуру верблюдов с силой шлёпают, дабы шаг их ускорился. На горизонте наконец появляются очертания воды, которые оповещают о том, что местное море уже близко. Мужчины радуются, как маленькие дети финикам. Корабли теснятся у пустынных берегов. Большие, нагруженные яствами и дарами, чтобы уж точно угодить знати. Караван невелик: голов верблюдов можно было насчитать всего 14 штук. За ними, как и полагается, следовали рабы, топчущие колючий песок босыми ногами. Ростом они не выше трех локтей, так как все те, кто были ниже по просту, не выжили бы в таком изнуряющем походе, а они ведь идут как подарок по приезде великого главы Халифата. Он же всё ещё находится в корабле, несмотря на то, что весь простой люд уже давно наводит свои порядки в пустыне. Как бы это не навлекло кару Божью на простого человека.       Великие животные с громким шумом приземлившихся сумок падают на землю и тут же склоняют головы к земле, устало вдыхая горячий воздух. Окутанный одеяниями великий фараон спускается с горбов, похлопывая животину по спине. Тут же каждый из детей Кемт падает оземь, приветствуя своего владыку, ступившего на землю. Мужчина кивает, и глаз его устремляется на одного из жрецов Ра. Он подзывает его, и старик, не смея оторвать голову от песка, подползает к чужой ноге. Финкс с радушием кланяется, после чего позволяет жрецу поцеловать свою ногу и начать молву. —О великий царь, анх уда снеб… Мы, верные твои рабы, довезли тебя в целости и сохранности до места встречи, до места силы. Не смеем мы больше задерживать разговор великих, вижу я, ясновидец, видит и жрец Носатого, будет с вами удача и благосклонность Богов. Будет мудрость в ваших словах, настанет мир на великой земле Та-Кемт. —Старик, велю говорить тебе со мной как жрец со жрецом, не тая знаний и воли Божьей. Смеют ли тучи сгущаться в этот день? Близка ли морда Сета? Вмешается ли она в наши дела? — Мужчина грозно хмурит брови, чувствуя, что утаить пытается от него жрец правду их положения. Но глаз царя пронзителен, он видит всё.       Старый ясновидец взмаливается всем четырем именам фараона. Он и вправду ярче всех знает правду мира, молвит он дрожащими уста, поднявши глаза к небу и выкрикивая молитву. Как мог он врать в лицо великому, как мог утаить столь важную деталь? — Великий Дом, сын Гора, просить не могу, я утаил истину! Уж вижу я, близок взор Сета! Но воля великих, верховных Богов крепка и мила! Не легок будет мир, но Чёрная земля должна обрести покой! Наши сыны трудятся на твоё благо, выращивая плоды, обтачивая камни и вознося их в пирамиду! И не будет вина слаще, чем обжигающий вкус великого перемирия на языке. — Не смею просить тебя о больших словах, подумай ещё раз, прежде чем врать в мой всевидящий глаз, — мужчина отмахивается, прогоняя старика. Он спешно отползает, думая о том, как же поступит фараон. — Сейчас мы и так потеряли много времени. С тобой я разберусь на родной земле, а пока что поднимаемся, Кемт не ждет!       Все тут же вскакивают как от сильного удара или громкого звука. Дары собираются со скоростью стада антилоп. Рабы несут подношения, а впереди всех, прокладывая путь посохом, идёт сам фараон.       К нему навстречу спускают сонного лидера на больших, искусно сделанных носилках. Красное, натёртое маслами дерево прямо светится. Смуглая кожа подчёркивается изобилием тёмных тонов. Лишь подушки да сам костюм белы, словно коралловый песок Красного моря. Веки медленно поднимаются, открывая томный взгляд, устремлённый прямо на прибывших. Он переворачивается на живот, сладко потягиваясь на носилках. Чёрные одеяния Финкса контрастируют со столь белым силуэтом. Глаз строго устремлён в сторону носилок. — Ассаламу алейкум ва рахматуллахи ва баракатух, мои корабли гнали волны, чтобы скорее почувствовать радость от столь значимого события на этой земле. В моей стране уже готовятся к празднику во славу Аллаха. Да забудем же мы о разлуках, да будет на то воля всевышнего. — Весть уже по городу пустили мои гонцы, песок шепчет наши имена, Боги следят за каждым нашим словом. Находясь на великой земле Та-Кемт, каждый из её чёрных детей клянётся в дружелюбии и радушии по отношению к нашим арабским братьям. Я ждал вашего прибытия, как Земля ждёт возвращения Неба. — мужчина, окутанный, как казалось, тысячью тканей, медленно склоняет голову перед прибывшим гостем. Каждый из сынов Чёрной земли не мог поднять головы, радуясь только тому, что каждый из них доехал до пункта назначения целым и невредимым. Ни один из их жалких умов не мог осознать всего могущества двух правителей, встретившихся на нейтральной земле пустыни. — Машаллах, мой дорогой брат! Вся Аравия восхищена вами, на улицах толпы ожидают моего гонца с хорошими новостями, вы ведь знаете, да? — мужчина с минуту молчит и, сидя на носилках, также склоняет голову, выражая уважение к прошедшим ад пустыни египтянам. Его носильщики, не вздрагивая ни одним мускулом также опускают головы, прижимая подбородки к шеям. Это максимум, на который способны громадные негры, стоящие на песке также твердо, как на своей родной земле. Финкс, хоть и имеет таких же людей, восхищается их упорством и силой. Их мышцы не смеют дрогнуть, ведь чёрные дети боятся лишней вибрации на изящном месте отдыха. — В представлении я не нуждаюсь, но для простого народа и рабов, которые никогда не слышали великого имени, скажу. Сэнди-Аля-Хаир Третий, пусть это отложится в ваших головах и умах.       Финкс не сводит глаз с вальяжно разлёгшейся фигуры правителя, который тут же приказывает принести еды и выпивки в шатёр. У берегов Красного моря, преодолев Аденский залив Аравийского моря, а после, проплыв пролив Баб-эль-Мандебский, корабли смогли встать у суши ради разрешения общего конфликта. Конфликта, достигавшего гигантских масштабов, ведь битва между такими влиятельными странами востока и Африки выглядела бы как две громадные сцепившиеся собаки, с пеной у рта и хищным взглядом перегрызающие друг другу глотки. Хотя пока что они просто громко лаяли на оппонента и скалились в ожидании первого броска.       Фараон не мог позволить себе пустить людей в расход, как минимум пока пирамида и её гробницы не были бы достроены. Смерти людей ежедневного исчислялись в тысячах по всей стране, каменоломни забивали до потолка, над одним кирпичом могли трудиться по паре десятков рабов. А сколько людей их таскали? Этот изнуряющий труд на жаре давал свои плоды, от чего мужчина просто не мог воспользоваться ими для защиты родины. А многие из рабов просто отказались бы воевать. Азиаты, негры и грязные евреи — они быстрее сбежали бы, чем стали воевать за бесконечные пески и жаркое солнце Египта. Пустив в расход массу своих людей, он просто напросто лишился бы народа.       Что касается Сэнди, его план состоит вовсе не в разгромлении древних соседей. Его собственное государство ломится от населяющих её людей. Теперь на каждом квадратном метре могло умещаться по сотне жителей, от чего страна стала непроглядной местностью, выстроенную полностью из отходов собственного производства. Он отказывался от этой части своих владений, не хотел её признавать и не видел проблемы до определённого момента. Но настало время что-то менять, даже, наверное, много что. Мужчина подбирается к деревянному краю и вытягивает руку, маня Финкса пальцем за собой. — Шатёр разложили для наших переговоров, которые мы должны провести в комфорте, сытые и довольные, сидящие на мягких, набитых гагачьим пухом и сделанных из шелка с золотой вышивкой подушках. Думаю, такая атмосфера позволит нам высидеть весь этот день не смыкая глаз. На то воля Всевышнего нашего, мы не можем противоречить ему. — Ваше предложение великодушно. Я принимаю его и с нетерпением жду нашего диалога один на один, мой арабский брат. Раз на то воля вашего Бога, то и моих тоже. Такова судьба. Примите мои подарки и дары, которые я смог довезти через всю пустыню, чтобы они лично увидели своего владельца, чтобы я мог отдать их вам напрямую, — фараон не медлит и тут же громко и чётко велит рабам проследовать вперёд, вынося финики, разного рода искусные вазы, украшения из золота и многое другое.       Но вот последний из рабов выходит вперед с одним лишь кувшином, в котором явно что-то плещется. Издалека Сэнди вовсе не подозревает, что это, от того его бровь в недоумении поднимается, а сам он вопрошающе восклицает: — С чего бы этот раб оказался перед подносами с золотом и сладкими, манящими финиками? Что такого в этом в кувшине, что может превзойти значимость всей остальной посуды? Не томите же, сахби, я жду, — его действительно поражало такое отношение к простому, глиняному кувшинчику. Но Финкс, даже не дрогнув, лишь сбрасывает с одеяний немного налетевшего песка точным ударом руки. — Дар Кемта, точнее наших великих животных. Напиток, дарованный святой животиной, который должен принести нам удачу и благословить на разговор. Отпейте из кувшина и любая боль тут же пропадет, будет забрана Богами за ваше повиновение, за уважение без лишних слов, — мужчина широко улыбается, удовлетворённый, ведь чтобы довезти этот дар в целостности и сохранности пришлось изрядно попотеть. — Я ужасно благодарен Богам, что они помогли мне доставить этот дар прямо вам в руки, от чего же вы медлите, господин?       Сэнди же застывает в недоумении. Как только ему протягивают кувшин, его уже чуть не вырывает прямо на бархатные подушки. Он сглатывает подошедший к горлу ком из всего, что он за сегодня съел. Если постараться описать этот запах, — что даётся крайне сложно, ведь приходится повторно нюхать — он отдает чем-то молочно кислым, но это было бы не так страшно, если бы попутно это всё не перекрывал запах верблюжей мочи. Мужчина жмёт голову в шею, стараясь спрятаться от запаха. Скорее всего всё, что там находилось уже перешло в состояние творожной массы, а на дно осела мерзкая водица, которая смешалась со всеми вытекающими вонючего животного.       Главе Халифата стало дурно, бросило в жар и он уже даже не знал как правильно отказать Финксу. Неужели это одна из древнеегипетских пыток о которых он слышал? Или чтобы достичь абсолютной божественности нужно пойти на такие жертвы? Он перестаёт глядеть внутрь глиняного кувшина, ведь ещё чуть-чуть и пути обратно не будет. На него все смотрят, особенно с египетской стороны, которой он никак не может отказать. Ин ша Аллах. Тогда точно нужно, кровь из носу, отпить этого… напитка.       Господин Аля-Хаир улыбается, при этом дергая уголком губы. Не самостоятельно, это происходит от нервного напряжения. Субстанция в кувшине хлюпала и продолжала вонять, и от жары запах был намного ярче. У мужчины заслезились глаза. Чужая культура сунула ему первый нож в спину, от которого он уже не смог бы оклематься. Через силу и пять стадий принятия он подносит край кувшина к губам. Дыхание спёрло, он и вовсе постарался его перекрыть. На языке тут же появился кислый привкус, свойственный порченым молочным продуктам. Сейчас Сэнди хотел взвизгнуть, как маленький ребёнок, и убежать жаловаться матери на столь мерзкое действо.       Кувшин наклоняется. По стенке начинает стекать водичка, и мужчина даже не знает: это остатки молока или это было уже смешение всего самого ужасного, чего он только мог представить. Верхушка языка касается этого и он тут же зажмуривается. Нет, больше он не выпьет! Вот, вроде, взрослый мужик, глава целого народа, а так истерично опускает кувшин. От напряжения его грудь вздымается так быстро, как не вздымалась на самых кровавых войнах. Он сжимает толстые стенки кувшина в руках. В ушах громко звенит, но он оглядывается. Десятки глаз наблюдают за ним, а самые главные были прямо перед ним.       Финкс же улыбался, смотря на мучения товарища. Хотя это было не от какой-то завистливой мысли и также не было символом превосходства. Он с искренностью подарил часть своей культуры и был рад, что глава Халифата даже чуть-чуть, но отпил небесный дар. Фараон позволил убрать кувшин из рук Аль-Хаира. Кивком он просит подойти своего главного подчиненного. Старый мужчина, хранитель божественности, жрец бога Ра, подходит ближе, встаёт на колени, голова не поднимается, не смеет взглянуть на владыку. Халиф расплывается в кривой улыбке, кладя тяжелый кувшин в ладонях старика.       Правитель Египта подзывает рабов, они тут же подбегают, ложатся перед носилками Сэнди. Сам же он подходит ближе, протягивает руку, помогая мужчине спуститься. Аль-хаир отреагировал положительно, хоть в горле и оставался кисловатый вкус, но запах мочи уже ушёл куда-то дальше, оставаясь только в памяти Сэнди. Он спускает ногу на чужую спину, Финкс придерживает его за руку и за бедро. Конечно, халиф был польщён и теперь уже томные глаза и хитрая улыбка светились на его лице. Кажется, обиды в нём и не осталось. Для него египтяне хоть и были ведущей нацией, но отставали в развитии из-за своего расположения. Теперь он убедился, что дикарями они точно не были. — Пройдемте в шатёр. Вижу, ваши люди уже поставили его. Похвально, красивые ткани. Наверное, гордитесь ими? — фараон удовлетворённо усмехается. Он полностью опускает своего гостя на песок, теперь им оставалось только пройти несколько шагов, но что-то смутило Финкса. Он осматривает араба со всех сторон и только потом устремляет глаза вниз. Сенди перебирал ногами, обжигаясь о горячий песок. Его ботинки точно не были приспособлены к жаркой и не щадящей никого пустыне. — Разрешите мне позже, вам в подарок положить обувь, позволяющую спокойно стоять на песке. А пока, мой халиф, попрошу меня простить за эту дерзость! Но жители Та-Кемт должны помочь пустыне показать себя дружелюбно!       Мужчина, не дожидаясь ответа ответа, подхватывает главу Халифата под бёдра, а после укладывает на свои руки. Сэнди громко выругивается, не ожидая таких действий вообще. Наверное, он был готов ко всему, но это было настолько резко, что не выругаться было бы страннее. Глаза округляются до пяти копеек, смотря сначала на отдаляющуюся землю, а после на закрытое лицо правителя Египта. Странная, однако, ситуация, но ноги действительно перестало жечь. — Вы очень любезны, ин ша Аллах, я не против такого содействия. Считайте, что пустыня уже стала нам близкой подругой. Будь моя воля, стала бы она нам строгой и рассудительной сестрой, — мужчина поправляет платок на голове, свернутый в головной убор. Финкс лишь тепло улыбается ему. Мужчина в ботинках с загнутыми носиками точно успел завоевать его доверие. Осталось понять, останется ли оно между ними.