no men of god

The fisherman drowns going underwater. But I can take you there without drowning. If I trust you. And if I decide.

Ветер становится всё сильнее, фонарь качается за окном и мешает спать, поэтому Юджи против обычного встает с кровати и закрывает жалюзи. Теперь фонарь не может заглянуть внутрь своим желтым глазом. Сукуна поджимает губы и уходит. Машину он оставил в паре кварталов и теперь идет вдоль спящих домов по октябрьской погоде, идет совершенно прямо, не обращая внимания на лужи, оставшиеся после вечернего дождя. «Я заеду утром?» — пишет он. «Окей» — отвечает Юджи «Но у меня ничего на завтрак» «И в девять надо быть на смене» Сукуна кривит рот. Ну да, он лежит в постели с телефоном, после того как его разбудил фонарь. «Я тебя отвезу» Юджи отправляет в ответ смайлик поднятого большого пальца. Вот и отлично. Сукуна думает, не предложить ли ему поехать на мотоцикле, но потом отметает эту мысль. Последнее время он старается пользоваться только машиной. Так будет меньше вопросов, чем в случае, если он будет постоянно менять средство передвижение. Он представляет, как Юджи кладет телефон на тумбочку рядом с кроватью, и закрывает глаза. Его волосы разметались по подушке, еще влажные от душа. Он всегда ложится в кровать, не высушив их до конца. Успев продрогнуть от холодного и влажного ветра, он наконец-то доходит до машины, открывает багажник и смотрит. Ему так спокойнее. Даже когда он выезжает за городскую черту, чтоб обогнуть ночных любителей покататься по городу, и разгоняется, гвоздодер практически мотает по багажнику вместе с липкой лентой, мотком веревки и прочими вещами, которые точно принадлежат ему. Ваша честь, но может ли быть так, что эти вещи кто-то сюда подкинул? Вы ведь не можете исключать такого поворота событий? Сукуна хмыкает себе под нос. По радио начинают играть какие-то древние хиты. Он открывает окно и высовывает в него руку, касается ветра, запускает пальцы в него как в волосы. И как волосы же он холодный, липкий и пахнет металлом. И сон его этой ночью краток и беспокоен. — Ого, — говорит Юджи с порога и смущенно улыбается, — Я вообще-то ни на что не намекал. Сукуна вручает ему бумажный пакет с выпечкой и проходит в дом. — Спасибо! — Юджи его догоняет, и они вместе входят в кухню. На нём домашняя одежда, щека измазана в пене для бритья, и в целом Юджи выглядит как персонификация утра. Доброго или нет — тут уж ему решать. — Кофе то хоть есть? — спрашивает Сукуна, Юджи кивает и улыбается. В глазах у него всё еще стоит недосмотренный сон. Кофейник что-то шепчет, бормочет кран, пока Юджи всё-таки заканчивает умываться, шуршат и скрипят половицы, похрустывают петли шкафа на втором этаже, пока шкаф выбрасывает из себя одежду. Сукуна откидывает голову назад, прислоняется затылком к стене и слушает, как вокруг него дышит дом. Он сам не замечает, что улыбка опять наползает на его лицо. Это наверняка психоз. Других объяснений у него нет. Острый реактивный психоз, его организм отвечает на внешний раздражитель, и Сукуна ничего не может с этим сделать. Он встает, суёт хлеб в тостер, достает тарелки из шкафа и джем из холодильника, так что к приходу уже одетого в уличное Юджи на столе готов завтрак. Остается только налить кофе. Кружки стоят друг на против друга. — О! — говорит Юджи, — Спасибо большое. Честное слово, я последнее время беру с собой бутерброды и ем по пути на работу. Ничего, совсем ничего не успеваю. Сукуна не говорит «я знаю». — Садись давай, — отвечает он и берет кофейник. Юджи мажет хлеб и рассказывает, что ему очень-очень надо сегодня прийти вовремя, потому что он уже несколько раз опоздал на этой неделе и ничего с этим не может сделать, и он даже пытался вставать раньше, но всё равно опаздывает. Какой-то порочный круг. Сукуна молчит и пьет кофе. Есть он не хочет совсем. Наверное, это психоз. Однозначно он. — Заедь как-нибудь вечером, ладно? — просит его Юджи с печальным лицом. — Я хочу с тобой нормально посидеть, а не как сейчас. Мы видимся как на тюремном свидании, честное слово, по двадцать минут. — И ты в форме, — фыркает Сукуна. Юджи поправляет значок на ремне. — Ну знаешь. Зато она не оранжевая. Сукуна пододвигает к нему тарелку с купленной по дороге выпечкой, и Юджи снова благодарно ему улыбается. Голова в огне. Огонь идет за ним. — Что это за булочная? — Рядом с моим домом, какая-то семейная кафешка с дедом за кассой. — Очень вкусно. Волосы дыбом встают и начинают тлеть на кончиках. — Я подожду тебя в машине, — говорит Сукуна и встает с места, не обращая внимания на недоуменный взгляд Юджи. Он не хочет ничего объяснять, а поэтому сразу на крыльце достает сигареты и делает вид, что ему очень, очень хотелось курить, хотелось курить так сильно, что он не мог подождать парочку минут. Когда он вышел из тюрьмы, Юджи заканчивал полицейские курсы. Сукуна думал, что тот не захочет его видеть, но он сразу ответил на звонок, и предложил встретиться. Опоздал, забежал в кафешку запыхавшись, а потом долго извинялся за это так, будто ему больше не за что было извиняться, и Сукуна хотел схватить его за ворот рубашки, потрясти и сказать это. Спросить, не хочет ли Юджи извиниться? Не за опоздание, а если и за него, то за опоздание на восемь лет, на восемь лет, на восемь лет, которые Сукуна сперва провел, мотаясь по поденным работам, а потом — в окружной тюрьме. Юджи выходит из дома, когда он возится с радио, настраивая такую волну, которая не будет раздражать его раскаленный мозг. — Всё нормально? — спрашивает Юджи, пристегивая ремень. — Голова болит. Пол ночи не спал из-за ветра. — Ха, — Юджи тут же успокаивается. — Мне в окно светил фонарь. Обычно он как-то погуманнее, а тут его ветром раскачало и всё. Пришлось жалюзи прикрыть, а я терпеть не могу спать с закрытыми. Тоже пол ночи прокопался. Надо было тебе позвонить. И смеётся. Вещи, которые берешь с собой: гвоздодер, искусственный гипс на какую-нибудь часть тела, клейкая лента, бензин, походные всепогодные спички, перчатки, одежда немаркая. Здравый смысл. Главное — это всегда иметь здравый смысл. Напарник Сукуны по ограблению, за которое их и закрыли, прямо под камерами шмальнул в продавщицу, которая хотела нажать кнопку вызова полиции. А мог бы дать ей вызвать ментов (которые все равно приехали) и не сел бы на двадцать лет. Убийство — не выход, говорит себе Сукуна, пока переключает передачи. Машина плавно отъезжает от дома Юджи. — Когда сможешь встретиться в следующий раз? — спрашивает он. — Послезавтра у меня выходной, если ничего не произойдет, так что буду рад увидеться. — Не, — Сукуна мотает головой даже слишком сильно. — Я не смогу послезавтра. — Работа? — Типа того. Юджи вздыхает. Наверное, он и правда расстраивается от того, что они видятся слишком редко. Но с этим ничего не поделаешь. Сукуна разберется со всеми своими проблемами, и они смогут видеться хоть каждый день, наверстают всё упущенное, сделают всё, что могут делать братья: киновечера, ужины, лесные походы, дальние поездки. Сукуна не знает, чем занимаются братья, но, видимо, чем-то таким. Он высаживает Юджи у участка и ждет, пока он не исчезнет внутри. — Эй, — стучит ему по дверце девушка, в которой он узнает подругу и напарницу Юджи Нобару, — Здесь парковаться нельзя. — Я уже уезжаю. Она улыбается ему чем-то, что считает за лучезарную улыбку, и отходит в сторону, но остается стоять, делая вид, что что-то ищет в телефоне. Конечно, Сукуна уезжает. Зачем ему здесь стоять? В городе есть множество мест, гораздо более интересных, чем старый полицейский участок, и множество людей, гораздо более интересных, чем Нобара. Делать ему сегодня категорически нечего. Он работает так же, как и в шестнадцать лет — сперва зарабатывает деньги, а потом тратит их до последнего пенни, и так по кругу. Ему не нравятся постоянные работы, хотя Юджи и говорит ему, что он мог бы поискать для него какое-нибудь место в городе. Сукуна уже как-то нанимался в местную строительную фирму, спасибо, не надо. Старый козел хотел, чтобы он чувствовал себя вечно благодарным за то, что его, с его-то тюремным прошлым, взяли на хорошую работу. Была бы она еще хорошая. Сукуна может класть кирпичи, паять и варить металл, работать с тяжелыми машинами, он может кучу всего и ему не нужны подачки самодовольных уродов. Или даже подачки Юджи. Он все время пытается адаптировать Сукуну к жизни на воле так, будто тот не вышел из тюрьмы уже три года как, так, будто тот не адаптирован к жизни даже лучше, чем сам Юджи. Сукуна не опаздывает на работу, когда она у него есть, в отличии от многих он вообще не пьет, а еще не имеет штрафов за парковку. Мелочи, помогающие держать жизнь под контролем. Он не интересуется жизнью бывших подельников и сокамерников, не хвастается тюремными татуировками и общается с братом так, будто никогда не уходил из дома и не попадал в то, что называется «плохая компания». Он положительный человек. Его страсть — мотоциклы, его любимая еда — мясо с картошкой в любом виде, его любимый фильм. Он не знает, какой у него любимый фильм. Он живет от шабашки до шабашки, от одной встречи с братом до другой. От одного неприметного поворота в лес до другого. Такие съезды используют водители, желающие отлить или починить что-то не очень серьезное в своей машине, чтоб поинтересоваться, что за хрень там стучит под днищем. Отъехав от участка, Сукуна паркуется через три улицы, у кафешки, и пару минут сидит, опустив лицо в ладони. Настроение у него хуже некуда. Он никому не помешал, если бы остался у участка чуть подольше, но этой идиотке обязательно надо было его выгнать. Как будто в городе нет других проблем. Сукуна знает, что есть. В любом городе есть проблемы, требующие деятельного участия полиции, даже если город маленький и как будто спокойный. Он думает о том, не пора ли ему съездить на заработки, но в бардачке машины все так же лежат мятые купюры, а много ему не надо. Выйдя из машины, он немного стоит рядом с ней и дышит осенним воздухом, в котором явственно чувствуется привкус гнили. Его грудная клетка не может вместить в себя всю планету, но с каждым новым вздохом он как будто делает это чуть более возможным. В кафешке почти пусто, только в дальнем от двери углу сидит молодой парень и смотрит в свою тарелку, а за барной стойкой, развалившись почти на всю её длину, плавится от похмелья мужик, сжимающий в трясущихся руках кружку с кофе. Сукуна садится к столику подальше от окна, и официантка тут же приносит ему меню. Ей тоже скучно, и она пытается заглушить эту скуку работой. Он любит жареный тостовый хлеб, салаты, но обязательно свежие, и мясо, но обязательно с кровью. Даже не глядя в меню, Сукуна заказывает яичницу с беконом и кофе. Если часто потакать своим желаниям, потом будет очень трудно остановиться, уж он-то знает. Даже если эти желания — мелочь и ерунда. В его жизни мелочей и ерунды не бывает, и поэтому он сейчас сидит и ждет, пока ему принесут не самый любимы завтрак. Любимый — это завтракать с Юджи, но последнее время он не может себе это позволить. Пока не может. Парень за одним из соседних столиков роняет кружку, и так докатывается до ноги Сукуны. Он поднимает её и отдает прямо в руки. Парень растрепан, у него идиотская прическа, волосы торчат во все стороны так, будто его ударило током, а темные круги под уставшими глазами как будто не придают ему ни элегантности, ни жизнеспособности. Но что-то в нем есть. — Спасибо, — говорит парень, сжимая кружку и чуть ли не сгибаясь в поклоне. На нем мятый костюм и следы сна в плохом месте недолгое время. Заезжий продаван-неудачник, думает Сукуна, никто не купил у него набор ножей или что там еще продают от двери до двери. Когда парень возвращается на свое место, Сукуна смотрит ему вслед, а потом кидает на стол деньги и мгновенно сваливает, практически растворяясь в воздухе. Он слышал эту формулировку по радио. «Растворился в воздухе», ну да, как же. Люди просто невнимательные идиоты. Юджи пишет: «ЛОЛ, я послезавтра тоже не смогу попросили выйти подменить» «Причем тут ЛОЛ?» — невпопад отвечает ему Сукуна. «Это я грустно язвлю. Извини. Давай договоримся на след. неделе встретиться нормально? Ок?» Сукуна кладет руки на руль и сжимает его так, что боится, он треснет. «В среду ок будет?» — снова пишет Юджи. «Да» До среды у него еще есть время, и Сукуна не собирается его терять. Парень с кружкой выходит из кафе и долго, смачно курит под козырьком, его дурацкую прическу колышет ветер, превращая её практически в гнездо. Можно предложить довести его до куда-нибудь. Сказать мол да, да, мне именно туда же, куда и тебе, вот это да, счастливое совпадение. Но Сукуна не будет этого делать. Завтра он поедет на работу. Завтра он поедет на работу. Он проводит рукой по лицу, смахивая всё, что на нем отражается, и пишет Юджи уже сам. «Хочешь, заберу тебя?» Тот присылает сразу несколько смайликов с поднятым большим пальцем. Он просто отвозит брата до дома, высаживает, и почти сразу уматывает, ссылаясь на то, что ему надо в соседний город. Ему и правда надо. Он еще днем отзвонился товарищу, узнал, есть ли какая-то халтурка на пару дней. Клеить обои в строящемся квартале типовых домов. Отлично. Обои. Он мог бы стать президентом, генералом, королем, богом, но пока что живет в старом доме на самой окраине и клеит обои. Это всё для Юджи, думает он, я закончу свои дела, доклею все обои мира, и объясню ему, как становятся богами. Когда я стану богом, он обязан будет навещать меня. На шоссе темно и пусто, ветки деревьев в свете дальних фар и габаритных огней похожи на руки с множественными переломами, на руки, свободные от кожи и плоти, от жил и вен, свободные от всего, кроме черной смерти. Луч выхватывает асфальт, отбойники, ветки, делает ночь за пределами света еще гуще, так что Сукуна даже вздрагивает, когда видит стоящую на обочине фигуру, опирающуюся на рюкзак. Сегодня отличный день. Он два раза видел брата, а теперь убьет этого автостопщика, похоронит его тело в лесу, а позже приедет и сожжет то, что не растащат звери. Когда Сукуна перегибается через ручник и бьет автостопщика кулаком в висок, тот даже не успевает понять, что происходит. Когда ломается подъязычная кость, это чувствуется как глухой щелчок сломанной и сухой ветки в костре. Когда человек умирает, от него остается тело и вина. Эта вина расползается вокруг как мазутное пятно в океане, как пластиковый мусор в океане, как нефтяная пленка в океане, и все, попавшие в неё, умирают, задохнувшись. Сукуна стирает с лица мертвого парня кровь, натекшую из носа, и пробует её на вкус. Кровь как кровь. Как и у него самого. Он хочет вместо крови зачерпнуть в ладони вину и отнести её Юджи, бросить в лицо, и сказать, что это — его. Его вина в том, что Сукуна не родился один, что Сукуна, как в каком-то кино, не родился добрым близнецом, что Сукуна сейчас сворачивает на неприметную тропинку, тормозит машину в ближайших кустах и вытаскивает на руках труп, а потом тащится с ним в какое-нибудь укромное место. Если бы брат умер, то Сукуне не пришлось бы никого убивать. Как много людей можно было бы спасти. Он опускает тело на землю и хохочет, бесконечно долго хохочет. Юджи, ставший полицейским, не смог никому помочь, кроме каких-нибудь бабок с украденными сумками, потому что не знает. Во имя твоё. Сукуна отмахивается от мыслей, как от мух. Нет, он делает это для себя, но вина лежит на брате. Он не был бы вынужден убивать всех этих парней, если бы Юджи не существовало. Если бы он мог убить одного только брата, но он не может. Он знает, что такое одиночество, а поэтому не хочет, чтоб Юджи погиб от его или чей-то еще руки. Методично раздевая труп, Сукуна отвлеченно думает о том, что сглупил, не отъехав от города подальше, но это как будто не имеет особого значения. Он слишком умён, чтоб попасться. Он слишком устал, чтоб доехать до города, и останавливается в мотеле на шоссе. Пахнет людьми, деревом, пылью, Сукуна нюхает свои ладони и чувствует запах мертвеца, нет, не разложения, а то, как он пах при жизни, как пахла его шея, как пахла его кожа. Он моет руки и снова принюхивается, стараясь найти свой собственный запах. «Доехал?» — пишет Юджи. Сукуна отправляет ему смайлик с поднятым большим пальцем. Если полиция выйдет на его след, он сделает всё, чтобы не быть одиноким. Они снимают ружье со стены дедовского дома и крадучись тащатся за дом, в ближайшую лесополосу. Брат расставляет бутылки и банки, а он сам заряжает ружье. Звуки выстрелов не похожи на гром. Они похожи на звуки выстрелов. Всё проще простого. Ты бы мог выстрелить в человека? А если бы он тебе угрожал? А если бы он угрожал мне? Он отвечает да, брат пусть сам выберет, на какой из вопросов. Дед орет на них за ружье, за трату патронов, за тупость. Всё как обычно. Брат извиняется, он стоит и смотрит в стену. Обои идут волнами и закручиваются в водовороты. Скоро воды поднимутся и станут горьки, и не треть, а все, все, все. Он торчит на подработке и ждет среду, но во вторник вечером брат звонит. А ведь обычно Юджи предпочитает смски. — Извини, — говорит Юджи, и голос у него тревожный, — совсем не смогу встретиться. — Почему? — Сукуна уже знает, почему. Липкая вода подступает со всех сторон и пахнет травами и лесом. И кровью. Юджи зависает. — Нашли труп, — он молчит, — Два трупа, если честно. Извини. — Не извиняйся, — говорит Сукуна и старается скрыть свой настоящий голос, который говорит из него и требует гордости, гордости за чужую смерть и собственную жизнь. Требует предложить брату прогулку до лесополосы. В один конец, как водится. Сукуна входит в свою тень как в реку. И всё делается горьким. Смешно, но он возвращается в свой город, когда заканчивает с подработкой. Два трупа не помогают полицейским вообще ни с чем. Единственное, что их связывает — это пол и примерный возраст. И, конечно, место нахождения. Нет, они не лежали двумя трупиками в соседних могилках, держась за руки через толщу земли, но это один и тот же лес. Сукуна думает, сраные охотники с их сраными собаками. Охотиться нужно на равнинах. Два года назад он ездил в Саскачеван и там стрелял уток над солеными озерами. Когда шелест крыльев перекрывает собой любые мысли в голове, тогда и нужно стрелять. Они снимаются с воды целой стаей и занимают все небо от рассвета и до заката, от горизонта до горизонта, от смерти до смерти. Тут и вскидывай ружье, стреляй, смотри, как смерть приходит, но приносит не тишину, а крик. И шелест крыльев, и какофония гогота. Он даже ночевал там, лежал в машине и ждал, когда птицы полетят снова, но теперь высоко, высоко, высок, так, чтобы их не было слышно. Закрывая звезды и делая тьму — великой. В Саскачеване он оставил всего один труп. Охотиться нужно на равнинах. Там ты пуст и мертв. — Эй, — Юджи окликает его, и Сукуна просыпается. Он сидит в машине на парковке недалеко от участка уже несколько часов, а теперь понимает, что уснул. И видел сны. — Ты долго меня ждешь? — Нет, — Сукуна протирает глаза. — Не дольше, чем ты работаешь. Наконец-то отпустили? — Ха, отпустили, — у Юджи дергается край рта. — Приехали какие-то типы из федерального управления, поэтому меня, скорее, выгнали, чем отпустили. — Правильно сделали, кому нужен умирающий от недосыпа полицейский? Ты бы мог заснуть лицом в трупе. Брови брата собираются к центру в скорбную маску. Он слишком трепетно относится к трупам, будто тем может что-то не понравиться, что-то их оскорбит. Юджи садится к нему в машину. — Вези меня домой, раз уж ждал. — Есть, сэр. Сукуна не знает пока, чего хочет добиться, но внутри у него — струны, и Юджи дергает их не в такт. Юджи успевает уснуть, привалившись щекой к стеклу, за те десять минут, пока они едут к его дому. Сукуна выуживает у него из кармана ключи от входной двери, подхватывает его самого на руки, и, хотя комплекция у них очень похожая, брат кажется ему легким как пустая коробка. Наверное, это от того, что он привык носить мертвых, страх и смерть которых делает их тяжелыми. — Ой, — Юджи распахивает глаза, когда они переступают порог. Как молодожены. — Ты зачем это? Поставь. Сукуна его ставит. Что бы Юджи не сказал, он сделает, потому что Юджи этого не знает. Если бы знал, Сукуна убил бы его. В этом — высшая власть. Брат держит его в своих руках, он держит жизнь брата в своих. Он держит вину брата в ладонях. Озера Саскачевана блестят в них, как фары в глазах. Этот отсвет остается даже после смерти. — Переночую у тебя? — спрашивает он, усаживаясь на диван в зале. — Уже поздно. Вдруг я поеду, проколю шину, и тут-то меня и поймает маньяк-убийца. — Что? — Юджи спит на ходу. — А, да, оставайся, я постелю тебе на диване. И прекрати шутить. Ничего смешного в убийствах нет. — Правда? — тихо хмыкает Сукуна, но брат его не слышит, потому что, раздеваясь на ходу, идет в ванную. Сукуна мог бы подойти к нему со спины и утопить в раковине, долго держать голову под водой, Юджи бы исцарапал ему все руки в попытках выбраться, но его бы это не спасло, потому что воля к смерти всегда сильнее воли к жизни. Таково положение дел в природе. Шумит вода. Сукуна мог бы задушить его голыми руками или шлангом от душа, или затянуть на лице шторку для ванной, она ведь сделана из такого водонепроницаемого материала, через который дышать будет тоже невозможно. Это и страшно, и стыдно, и крайне приятно. Он медленно стягивает с себя толстовку с футболкой и остается сидеть на диване в одних джинсах. Он хочет убить брата так, чтобы, умирая, Юджи смотрел ему в лицо. Чтобы они отражались друг в друге. Он не убьет Юджи, потому что тогда ему не в ком будет отражаться. Потому что Юджи идеальная жертва, потому что он такой хороший, что всем вокруг будет его жалко, никто не скажет, что он виноват в этом сам, никто не будет задавать вопросов, потому что Юджи ни в чем и никогда не виноват. Юджи не сидел в тюрьме за грабеж группой лиц по предварительному сговору. Юджи не стрелял даже уток, разве что мишени в учебке, разве что банки в лесу за домом. Сукуна бы убил его, но не может, и поэтому оставляет за собой след из трупов других молодых мужчин. Они даже беспечнее, чем женщины, потому что считают себя неуязвимыми. Как и Юджи. Лампочка в вентиляторе мигает пару раз, как будто большой глаз, который следит за ним. Шум воды проникает Сукуне в череп, запах воды проникает Сукуне в череп, это металл и горечь, в этом районе плохие трубы. Юджи выключает кран и шлепает мокрыми ногами по полу к нему, завернутый в полотенце. Волосы у него мокрые. Будь он один — сразу бы пошел спать. Зря люди думают, что душ помогает смыть запахи. Вода только усиливает то, как по-настоящему пахнет тело, это всякие там гели и шампуни забивают ноздри своими химикатами. У Сукуны дрожат ноздри и струны внутри, в черепе. Вместо мозга — музыка. Он осознает мир целиком. Всё имеет значение: запахи, звуки, цвета и предметы, цифры и буквы, то, как рот округляется перед тем, как издать крик, и перед поцелуем. Практически одинаково. — У меня нет второго полотенца, — виновато говорит Юджи. — Я что-то не подумал сразу. — Фигня, — Сукуна открывает рот, но ему кажется, что, произнося слова, он даже не шевелит губами, звук выходит из него как из динамика. — Высохну и так. Ты домылся? — Угу, — кивает Юджи и садится на диван, тут же оставляя на нем мокрые пятна. — Эй, мне на нем еще спать. — Да черт! — брат вскакивает и зарывается рукой в волосы, — Я сегодня просто адски туплю, извини. — Два трупа кого хочешь выбьют из колеи, — с видом знатока говорит Сукуна. Он тоже хочет запустить пальцы в волосы Юджи, гладить их или схватить так, чтоб можно было ударить того головой о стену. Волосы у брата короткие, это неудобно, но ему идет. У Сукуны такая же стрижка. — Забей, — Сукуна машет рукой, — я в душ. Голова у него в огне. В ванной пахнет Юджи. Сукуна включает воду и почти падает в душевой кабине на пол, напряженными пальцами трогает плитку, гладит соединительные швы, ковыряет замазку, которая забивается ему под ногти, как под ногти мертвецов забивается верхняя часть эпидермиса, если их вовремя не вырубить, если они начинают драться. Жизнь — вода. Мы на восемьдесят процентов состоим из жизни. Сукуна состоит на девяносто процентов из смерти. Когда он выходит из душа, Юджи спит на диване, подтянув ноги к груди. Полотенце сползло с него на пол, и он лежит как огромный младенец в огромной утробе дома. Сукуна поднимается по лестнице на второй этаж. Дом у брата маленький, хоть и двухэтажный, на втором — спальня, туалет и что-то вроде кладовки. На кладовку Сукуне всё равно. В спальне он касается руками подушки, гладит одеяло, рассматривает фотографии, которые Юджи повесил на стену. Семья, друзья, учебка. Всё такое хорошее и обычное. Сукуна хочет всё сломать, но теперь он знает, как это сделать. Он трясет Юджи за плечо аккуратно, практически нежно гладит по щеке, чтоб тот проснулся. — Замерзнешь, — говорит он брату, открывающему глаза, но еще не понимающему, что происходит. — Угу, — отвечает тот и пытается перевернуться на бок. — Нет, серьезно, хоть в домашнее оденься. Ты голый. Сукуна мечтает быть единственным ребенком и наконец-то понимает, что это можно сделать без убийства брата. Они могут быть едины иначе. Юджи скатывается с дивана, бежит натягивать пижамные штаны, но вместо того, чтобы все-таки лечь в кровать, возвращается к Сукуне. Тот этого и ждет. Струны внутри дрожат, вода пахнет солью, горечью, железом, и это не из-за труб. — Что там с трупами? — спрашивает он, сидя на полу и подпирая щеку ладонью. — А? — Ну, убийства, из-за которых мы не смогли нормально провести время. — Сукуна, — вздыхает брат. — Я не хочу об этом дома. — Да? Жаль. Он ждет момента, ждет, чтоб сделать красиво. — Как ты думаешь, — спрашивает он, — Это был маньяк? Юджи машет на него рукой, но Сукуна продолжает. — Два трупа в одном лесу, на небольшой территории, найдены рядом, найдены в одной и той же позе, оба без одежды, оба мужчины, оба задушены. Это маньяк, Юджи. Я раскрыл вам дело. Юджи медленно моргает. — Что? — Говорю, возьмите меня в следственную группу. Они выглядят одинаково, у них одинаковые прически, у них один день рождения, но Юджи непонимающе смотрит большими сонными глазами и ничего не понимает. — Как ты?.. Откуда ты знаешь, что убитые были задушены? Сукуна кладет брату на колени его же собственный табельный пистолет и улыбается. Ты во всем виноват, Юджи. Это ты их убил, пусть и моими руками. Это ты должен был умереть, но я не смог, и вот, что сделала моя любовь. — Юджи, — говорит Сукуна, он редко обращается к брату по имени. Обезличивание — страшное оружие. — Это потому, что душили их мои руки. Юджи не хватается за пистолет, даже не вскакивает на ноги, потому что Сукуна обнимает его за колени и смотрит снизу вверх, как смотрит человек, когда падает на землю и просит его не убивать. Но сейчас всё наоборот. Сукуна почти хочет, чтобы брат схватил оружие и выстрелил ему в голову. Оборвется струна, а вода затопит город. И многие умерли от вод, потому что они стали горьки. Голова у него ясная, волосы не тлеют и не горят, и он знает, что делать и что говорить. Юджи отталкивает его, чтоб посмотреть в глаза, но Сукуна сейчас в глаза смотреть не хочет. Он знает, какое там выражение, он видел его уже много раз. — Я убил этих парней. А знаешь, зачем? — Зачем? — автоматически переспрашивает брат. Он не берет пистолет, но не убирает своих рук с плеч Сукуны, а тот и не против. — Потому что очень хотел убить тебя, но не мог. Я, знаешь ли, и на суде это скажу, если доживу до суда. Скажу всё как есть. Что мог бы умереть один ты, а в итоге ты жив, а все остальные нет. Юджи вздрагивает как от удара в солнечное сплетение. Он живой, о, Сукуна знает, он сейчас такой живой, что самому тошно. — Все остальные? Сколько? — голос брата дрожит, как фонарь на ветру. Дурак, ты что, меня допрашиваешь, думает Сукуна. — Больше, чем двое, — говорит он. — Твоя жизнь стоит больше, чем двое. С того момента, как они увиделись после тюрьмы, Сукуна мечтал, как брат посмотрит на него без своего обычного идиотского дружелюбия, которым он одаривал всех, и чужих, и своих. Посмотрит в страхе, посмотрит честно, потому что в дружелюбие и любовь Сукуна не верил. Если бы любил, нашел бы время прийти к нему в тюрьму несмотря на то, что, как Юджи говорил, даже и не в курсе был, что Сукуна, сбежавший из дома и оборвавший все связи, попал в неприятности. Когда любишь кого-то, всё всегда о нем знаешь. А Сукуна его любит. Когда любишь, ты честен. — Ты можешь застрелить меня здесь. Я тебе позволю. Но если отпустишь и пойдешь в полицию к своим дружкам, то я, поверь мне, убью еще несколько человек, а потом и парочку полицейских захвачу с собой. И меня тоже пристрелят, хотя я и не хочу умирать от чьей-то чужой руки. Только от твоей. — Нет, — говорит Юджи и обхватывает его лицо ладонями. — Ты меня зачем-то разыгрываешь. Сукуна морщится, у него будто болят зубы. Фальшь, струны в разнобой, вода заливает ноздри. — Правда? Ты так наивно веришь в меня? Думаешь, мне нужна твоя вера в хорошее, а не в правду? Да она никому не нужна, такая вера, ни людям, ни мертвецам, ни убийцам, ни детям. Она никого не спасет, а ты можешь. Хотя это, конечно, не защитит тех, кто умер за тебя раньше. — Сколько их? Сукуна трется щекой о ладонь брата. — Это совсем не важно. Хоть бы и один, умер то он из-за тебя. Юджи такой бледный, что лицо его становится незнакомым, почти мертвым. Сукуна подталкивает пистолет ближе к нему, но брат не обращает внимания. Глаза у него большие и бесконечно грустные. Сукуна как-то перед зеркалом пытался сделать такое же идиотское выражение, но все равно при этом выглядел как человек, у которого на лбу вытатуирована вина за все. Чужая вина. Не он причина тому. — Не я их убил, — с трудом произносит Юджи, — это ты. — Возможно, — Сукуна утыкается лицом брату в колени и трется о ткань домашних штанов лицом. Ему так хорошо. Он никогда не думал, что признание — часть кайфа, но теперь это знает. Он хочет убить еще пару десятков человек и принести свою виновность в зубах под ноги Юджи, чтоб тот смотрел на него в страхе. Страх создал богов. — Но если бы тебя не было, то они бы были живы. — Они были бы живы, если бы не было тебя! — восклицает Юджи и снова пытается его оттолкнуть, но Сукуна только крепче обнимает его колени. — Так убей меня. Скажешь, что я на тебя напал. У меня в багажнике найдут набор юного серийника, а если обыщут машину получше, то и какую-нибудь дурацкую ДНК жертв, с этим проблем не будет. Тебе дадут медальку и очень-очень пожалеют в газетах. Еще бы, мы ведь братья. Лет через пять по нас снимут фильм, а тебя позовут консультантом. Сукуна приподнимается на руках, опирается о ноги брата ладонями и заглядывает тому в глаза. Глаза пусты. — Убей меня, — повторяет он и берет пистолет, все так же невостребовано валяющийся рядом. — Сукуна, Сукуна, — почти что зовет его Юджи, голос у него лихорадочный, слова падают как стеклянные шарики, Юджи проигрывает свои. — ты же можешь сдаться. Ты можешь сдаться и тебе дадут срок, пожизненный, конечно, но это не смерть. Жизнь всегда лучше, хоть какая жизнь. Сукуна смотрит на него с жалостью, но брат не обращает внимания, а продолжает бормотать. — Мы сможем видеться, я буду приходить к тебе, хочешь, я уйду из полиции, буду приходить к тебе каждую неделю, пойду в юридическую школу, стану твоим адвокатом, хочешь? Ты хочешь? Сукуна направляет пистолет на него, потом отводит в сторону, а потом сам заглядывает в дуло. Если бы Юджи хотел, он бы выбрался из его рук. Он мог бы сбежать, но Юджи не знает, что Сукуна не сможет его убить, и поэтому власть сейчас у Сукуны, хотя сердце держит его брат. Голова снова в огне, но теперь этот огонь приятен. Огонь забирает с собой и воду, и горечь, и струны. — Дура-ак, — тянет Сукуна и огненной ладонью треплет брата по волосам. — Да если бы ты попросил меня умереть за тебя, я бы сделал это не думая. Если бы ты попросил убить за тебя… Что ж, уже сделал это, и сделаю еще. Но жить? В тюрьме? Ради твоих эфемерных обещаний быть рядом? Да если я умру, мы останемся рядом с большей вероятностью, чем при твоем дурацком плане. А ты уверен, что меня не приговорят к вышке? — У нас мораторий. Сукуна смеётся. — Я, знаешь ли, никогда не любил сидеть на месте. Он снова гладит брата по волосам, хватает за них и оттягивает назад. Юджи отбивается, но Сукуна приставляет к его подбородку пистолет, и он обмякает как пластилиновая куколка в опасной близости к батарее. Конечно, ведь Сукуна в огне. Он чувствует, как возбуждение, ничего не имеющее общего с сексуальным, накрывает его с головой. Это похоже на чувство от приёма наркотиков, на чувство свободного падения откуда-то из стратосферы, на чувство от первого убийства, совершенного в трезвом уме и полной памяти. У него мелко дрожат руки. Брат смотрит на него откуда-то издалека, и на лице его вина мешается со страхом. Если бы он разозлился, Сукуна пустил бы себе пулю в голову с ни с чем не сравнимым удовольствием. Если бы брат проявил честность, Сукуна тут же оставил бы его в покое самым радикальным из всех способов. Он бы убил последнего человека, который когда-либо должен был умереть за Юджи. Но тот смотрит так виновато, что Сукуна чувствует, как начинает злиться сам. Брат чист и светел. Он — грязь и кровь. Ничего не меняется. Он хочет, чтоб они были вместе, в грязи, в страхе, в крови, и если бы Юджи убил его, это значило бы, что он такой же. Если бы Юджи ударил его не как полицейский, задерживающий преступника, а как злой человек, Сукуна бы простил ему всё, но не всем мечтам суждено сбыться. — Я так люблю тебя, — говорит он. — Так люблю тебя. В глазах Юджи — горе и отвращение. Сукуна роняет пистолет и кладет ладони на шею брату и, сжимая пальцы, чувствует пульс, но не знает, кому из них он принадлежит. Я так люблю тебя, я не могу тебя убить. Я так виню себя, я не могу тебя убить.