Сказ о том как Чан-дурак Лешего и Кикимору мирил

В некотором царстве, в некотором Хайб-государстве жил-был Чан-дурак, Не богат был, не знатен, дни и ночи то каверденсы записывал, мечтая о славе заморской, то на печи лежал и в ус не дул. Да так и лежал бы себе в удовольствие дальше, коли б Царевич снова с ума не сошел и стражу за ним не послал. Шлёпнулся Чан-дурак с печи от страха, да как заворчит — мол, «куда волокут, куда волокут! Неужто княже мой танец понравился?» Начал воображать уже о величии скором. А стражники ему в ответ: «Цыц, Чан-дурак, не шуми!» Вот так и притащили его ко двору — а он всё бурчит, да глазами хлопает. Царевич в том царстве был не простой, а молодой да баловливый. Красив был собой — что и говорить: кудри смолью вьются, очи ясные, стан тонок, а поступь гордая, хоть и косолапая иногда. Только вот беда была одна в нем: стоило ему рот открыть, бояре да дьяки сразу чуть не вешались — не от страха, так от отчаяния. Вечно он чего учудит, вечно себе забаву придумает — то хоромы на реке велит перестроить вверх дном, то на медведе по саду кататься изволит, то скоморохов со двора гонит. Изводил весь двор своими указами, да такими, что и безумцу не всякий по разуму придётся. А нынче, говорят, не от смеху, не от прихоти, а от злобы великой разгневался князь, — и послал стражу за Чаном-дураком. — Тащите, — молвит, — того бездельника ко мне, покуда сам не дошёл! И стража, не осмелившись перечить, пошла искать Чана-дурака: того самого, что на печи лежал, каверденсы сочинял да к дворцу и не думал собираться. — Казню супостатов, сокровище моё увели! — как заорет Бомгю-царевич, как топнет своей не самой изящной ножкой, когда Чана к нему приволокли. – Ты вернешь мне сокровище! От его крика у митрополита Субина, рядом стоящего, перепонки как затрещат, как кафтан на бицепсе богатыря местного не трещал никогда. — Почему я? Неужто признали главным героем? — воскликнул Чан-дурак, и восторженная улыбка озарила лицо его. — Губу закатай! — Царевич руку правую подставляет, а боярин Хюнин тут же коварно свой сапог снимает и как положит в неё. — Князь я, мне и быть главным героем, а тебя просто не жалко, — как кинет он чужим сапогом в Чана-дурака, но хорошо, промахнулся, ибо не целился. — Леший лесной, чтоб кудри у него все отвалились и лапти полопались, похитил сокровище моё! — взвыл Бомгю-царевич и стало ясно: ныне беда будет великая, если сокровище не вернуть. — Что сделал? — переспрашивает Чан-дурак еще раз, будто не понял. — Похитил, я говорю, ты глухой что ли?! В дремучий лес утащил! Отправляйся за ним в погоню и верни князю то, что его по праву! А воротишься без, казню тебя! — Бомгю поджимает верхнюю губу и разворачивается эффектно, чтобы плащом своим по Хюнину ударить. Чан-дурак же ему во след вопрошает: — А если верну вам сокровище, княже, что мне за это будет? — Ты что, дурак? — грозно молвит Царевич Бомгю. — Не казню тебя, значит! * Покинул Чан-дурак дворец княжеский, опечаленный, да только шёл он и думал: «Вот мой шанс, наконец, себя проявить, всему царству-Хайб-государству показать, что не шутка я, а будущее фестиваля частушек!» Только вот, подойдя к лесу дремучему, услышал он вой лютоволчий: то ли ветер завыл, то ли это и в правду волки в чаще обезумели. А важна ли разница, коли страх овладел молодцем нашим, и двинуться с места он так и не смог. Так решил Чан-дурак: в битву с Лешим одному не идти — и в лес дремучий без друга смелого нельзя показываться. Зря что ли он всех на дворе знает да со всеми дружбу водит? Засел он думать, кого сильного, смелого и отважного в поход смертельный позвать. И пришло на ум ему имя Хисын Никитич, о ком ходила молва славная. О нём на дворе судачили, будто о богатыре богатырском: мол мог любого врага без меча одолеть, даже монгольское иго трепетало при слове о нём да японские самураи. Настолько он был суров, могуч и храбр, что сам лес склонялся перед его шагом могучим. И с чего молва так решила, это уже Чану неважно было. Нашёлся Хисын, хоть и не сразу, у себя в избе, из которой выходить совсем не хотел. Долго пришлось Чану-дураку по дверям колотить, дабы впустили его на разговор короткий, но важный. — Ты самый крут… отважный богатырь в нашем царстве-Хайб-государстве! Помоги мне сокровище князю вернуть да Лешего победить, смилостивись. — Занят я, — отозвался Хисын, оглядываясь вглубь избы своей. — Что может быть важнее веления княжеского? — Несмеяна, — отодвигается Хисын, чтобы на сидящего у окна Царевича Сонхуна указать. — Пока не рассмеется, шагу не сделаю. — Да как же она рассмеется, если она Несмеяна! — восклинул Чан. — Нет, серьезно, ты его видел? — поняв, что не срабатают потуги его, решил надавать Чан на другое. Он, хоть и с сомнением Хисына рассматривал, начал ему пересказывать, что от людей слышал. — А как же долг богатырский? Ты же, говорят, герой величайший, страх тебе неведом, силушка богатырская в руках твоих, ничего не боишьс… Из глубины деревянной избы послышался вдруг смешок. Хисын-богатырь прижал указательный палец к своим губами и как все на Чана как шикнул: — Тшш. Слышал? — Что слышал? — Несмеяна хихикнула. Не могу я уйти, не сейчас. «Странный у народа любимец», — думает Чан, — «этот Хисын-богатырь долга своего как огня боится, да всё с Несмеяной дни напролёт проводит. Никуда идти и ничего решать не желает!» Зарекся так Чан-дурак больше людской молве не верить, а сам всё проверять да по делам судить. А по делам он только одного богатыря достойного знал — того Ким Мингю величали. В благородстве и силе его сомневаться не приходилось: не раз выручал он Дурака Чана, из горящих изб (таверн на вотчине Хондэ) выносил и прочий героизм проявлял. А как Мингю дрова рубил! Засмотрелся Чан, когда у забора его передохнуть присел. И телом и душой прекрасен был этот молодец. Не отказал он конечно в просьбе своему другу, лишь предупредил строго: — Вернуться из похода мы с тобой должны — пока тренер мой из качалки не хватится! И был он в этот момент суровее всякой жены, так, что не посмеешь и шутку лишнюю вставить. * Перед тем как в лес дремучий войти навстречу подвигам славным решили наши витязи обстановку разведать да к дубу у лукоморья направились. Знали они там кот-ученый живет, а раз он ученый, то может важной информацией какой поделиться. Нашли они дуб великан, но испугались, что вдруг не тот, цепей-то на нем нет и ученого кота не видно, только гамак на ветках висит, да не качается. — Есть тут кто? — позвал Чан-дурак. Тут сверху раздалось мурлыканье, пришлось им дуб оббежать, чтобы на дереве за листвой фигуру разглядеть. Ноги свисают, хвост качается из стороны в сторону, а сам лохматый юноша лежит на ветке, да лениво ус свой кошачий на палец накручивает. — Кот-ученый? — обращается к нему богатырь Мингю. Какой бы высокий он ни был, и ему пришлось задрать голову. — Хансоль тебе величают? — Мгм, — ответил тот, приоткрыв один глаз. — Помощь твоя нужна, — нуждающимся тоном заговорил богатырь. — Может слышал, что Леший у царевича Бомгю сокровище украл? — Мгм, — второй глаз открыл. — Что «мгм»? — встрял Чан-дурак. — Знаешь где лешего искать? — Мгм, — могло показаться кот-ученый слегка улыбается. — В лесу. — Тебе за это ученую степень дали? — Я не забрал, — пожимает Кот плечами. — А ты точно кот ученый? Куда цепи с дуба дел? Кот-Хансоль приподнимается немного из-за чего звон раздается, а спящие на его груди золотые цепи видны им становятся. Он когтем по звеньям постукивает, а от этого ветер поднимается. — Опять молва дурит! — цокает Чан-дурак, понимая, что и тут все все не так поняли. — И песни ты не заводишь? — Неа, бро, частушки читаю, — кот горло прочистил и выпрямился, чтобы рэп его тёк как мед по ушам витязей наших. — Йоу, леший как-то развлекался, он кикимору взбесил, Но разок так облажался, Веткой по лбу получил… Хорошо Чан-дурак не прознал, что кота-Хансоля ученым величают за вид умный да за реп-частушки складные, с отсылками сложными, смыслами глубокими и панчами хлесткими. — Окажи милость, направь нас по следу супостата, — опять сердечно уговаривать начал Мингю. — друга моего казнят если воротимся без сокровища. — Ладно, слухайте: Лес, Болотная улица, изба двенадцать, — ни одна мускула на лице не дрогнула у кота, когда он начал диктовать где лешего искать, а Чан-дурак в руках запутался чтобы успеть достать да на чем за ним записать. — Ты дурак? — промурлыкал Кот-ученый. — Нет у лешего адреса конкретного, весь лес его вотчина, любое болото его ложе. — Но мы весь лес дремучий и за год не обыщем! — Так уж и быть. Ступайте к Вону Премудрому, он хлам всякий волшебный собирает. Есть у него зеркало черное, в котором все что было, есть и будет генерируе… показывает. Он в нем подглядывает за всеми, и если леший шапку из фольги не носит, то и его покажет. Чан-дурак тут на друга своего богатыря оборачивается и видит его лицо недовольное. * Таких мест Чан-дурак отродясь не видывал. Все книгами заставлено, все от книг ломится! Знания все собраны тут со всего света! А сколько тут предметов волшебных на полках лежит, да ждет своего часа. Поговаривали в царстве-хайбе-государстве Вону Премудрый самый умный. Вот Чану думается и как тут умным не быть, когда в библиотеке живешь, да днями и ночами книгами зачитываешься, что очи слепнут. Так они с Мингю и нашли его сидящим за книжкой в каком-то углу темном. Плечистый и высокий, а как складывается, то над буквами так сразу и не заметишь. — Вону-я, — бубнит Мингю, и похож он в этот момент на белку с орешками за щеками. — что за бардак?!— давай богатырь собирать все аккуратно, да раскладывать ровно по полкам и полочкам. — Это не я, — не отрываясь от книги, объяснил Вону Премудрый. — Это мой домовой. Тут голос из темноты раздается: — С каких это пор я твой? — лохматая голова из-за полок высовывается. Лицо все в саже, но улыбается заразительно так, что Чан дурак не может не улыбается ему в ответ. — Вернее было бы спросить с каких пор нет. Носок-то я тебе еще не дарил. Так что ты еще не свободен. — О чем это вы? — вопрошает Чан-дурак, не нравится ему не понимать о чем люди рядом толкуют. — Да, Вону Премудрый, книжку заморскую читать начал, эльфом меня теперь зовет и угрожает носок подарить. Еще околесицу какую-то кричит и веткой в меня тычет. — Это заклинание называется, — хмыкает Вону. Принялся Чан-дурак подробности расспрашивать, что за сказ такой заморский, да о чем. Выяснил, что там детина со шрамом супостата бессмертного Владимира побороть пытается, а тот свою смерть по кусочкам в предметы спрятал. — Воруют у нас заморские сказители, этот Владимир — Злобный наш Кощей Бессмертный! Наш тоже смерть свою спрятал, только умнее был, потому что матрешку из нее сделал! Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце… Но Джун-домовой его перебил: — Да знаем мы, что Юнги извращениц, хватит…мне и так зайца жалко было… Всем в царстве-Хайб-государстве было известно, что у Кощея Мина специфичные вкусы, но и еще что он ворчливый старый эйджист: стоило ему услышать, что собеседнику не несколько столетий, то сразу рожу бледную как скривит. Жил он где-то на краю царства в своей пещере и мало кто его видел, потому что мало кого он видеть хотел. Мингю, все это время порядок наводивший, закончил наконец-то и вспомнил зачем же они сюда пожаловали. — Вону милый друг, помоги нам, а то Царевич Бомгю казнить Чана-дурака грозится, если не вернем сокровище, которое Леший у него украл. Есть же у тебя зеркало волшебное. Тут Вону Премудрый смешок издает многозначительный: — Интересное у Царевича сокровище, — он очки поправляет одним пальцем и стекляшки тех поблескивают. — Но так ли оно ему дорого, коль он Чана-дурака за ним отправил? — Эй! — возмутился наш молодец. — Меня послали коль я главный герой этой сказки! — Так и быть, помогу я вам, — встал Вону Премудрый и сразу оказался выше Чана-дурка на головы три. — Покажу где сейчас Леший. Достал он из своего ларца расписного прямоугольное черное зеркало. Провел пальцем по нему и загорелось будто в нем сотня маленьких светлячков. И стало оно словно водная гладь отражающая, но не их лица, а Лешего, за которым корни ожившие черный мешок тащат, а в мешке будто что-то живое ворочается. — Отлично, — гнусавым голосом произнес богатырь. — Мы знаем, что они в лесу. — А что это такое в мешке шевелится? — нахмурился Чан-дурак. — Сокровище Царевича-Бомгю волокут. — Но как нам их найти? — Это еще не всё, — развернулся Вону на пятках и направился к одной из полок. Воротился он с мотком пряжи. — Вот, это волшебный клубок, он вам путь укажет к Змей-горынычу. Хоть одна из его голов, я уверен, в курсе будет, куда Леший путь держит. — А почему не сразу к Лешему? — Ты думаешь он напрямую от ГЛОНАСС сигнал получает? Это волшебный клубок, он путь указывает только туда чего точный адрес знает. И пока леший перемещается, он будет кругами водить. — А с ним биться надо, с этим Змей-горынычем? — неуверенно поинтересовался Чан-дурак. — Смотря в каком настроении будет голова скандалист, — пожал плечами Вону Премудрый. Уходя Чан-дурак штанину приподнимает и незаметно показывает Джуну-домовому на свой носок. А тот отмахивается и подмигивает. * Долго ли, коротко ли вел их по лесу волшебный клубок, да к пещере вывел. Вокруг кости обглоданные разбросаны, кафтаны рваные с веток свисают. Точно зверюга живет там дикая, злющая и опасная. Наши добрые молодцы глянули друг на друга и замерли. Разные думы их одолевали в этот момент, но одна и общая была, не мог никто из них перед другом своим слабину дать. Богатырь Мингю вперед вышел, друга собой прикрыл и молвит: — Чан, меня держись, а коль случится что, беги не оглядываясь. — Бредней не мели! Не брошу я тебя тут! — Чан-дурак плечом к плечу равняется. — Мы в подвиге славном вдвоем до конца! Преисполнился богатырь и похлопал друга по плечу крепкому. Дожидаться чудища не стали и сами его позвали: — Змей-горыныч, выходи! Разговор к тебе есть! И тишина наступила гнетущая. А потом резко как топот раздался. Гром гремит! Земля трясется! Змей-бусоксун из пещеры несется! Пара столько напускал зверь, что видно его было плохо. А у него еще и еще из ушей и ноздрей идет. — Кто тут смелый такой?! — заговорила одна из голов, слегка проявляясь в облаке. — Бу, подожди, — на смену ей заговорила другая. — Нельзя же так сразу ругаться. — Заткнись, Сок, — опять то же лицо, только выражение еще более недовольное. — Зачем пожаловали, — тут резко третье появилось, хитро на витязей наших щурясь. — Развлечь меня хотите? — Лешего мы ищем, он у князя сокровище украл, а мы возвращаем. — Какое такое сокровище? — пронеслась в пару голова Сокмин. — Разве не Кузнеца придворного уволок наш Джонхан? Головы одна за другой появлялись в дымке и исчезали пока перешептывались, а до наших молодцев только и долетало что «Кузнеца же заморского?» «А может с ним что было?» «А может что и было?». — Обожди-ка, какого еще кузница? — Не знаю ничего! Не буду вам помогать, — заговорила голова Сокмин. — Почему это не буду? — ответила ему (или себе самому) голова Бу. — Буду! Пусть этот пень березовый по шапке получит! Коль от кикиморы не получал! — А я думал, Кикимора ему давала. Еще как получал. — А я тебе говорю, не виноват Леший! — Вот ты чего его защищаешь вечно? — А ты чего кикимору выгораживаешь? А голова то одним лицом рявкнет то другим и вроде на самого себя орет, а все в Мингю летит. — Какие дела темные в лесу дремучем делались? — не удержался Чан-дурак, хотелось ему местных сплетен услышать. Тут третья голова Сунен появилась и говорит: — Враждуют Леший с Кикиморой вот уж как день целый. Голова Бу добавляет: — Рассорились они и весь лес с ними! А за ним и третья башка: — Где бы в лесу эти двое не сталкивались везде цапаться начинают! Вот так и поделился лес на две части: тех кто за кикимору, и тех, кто за лешего. Один только Змей горыныч сам с собой ругается определится не может, одна его голова одно вещает, вторая другое, третья мечтает что те две однажды отрубят и она одна на плечах останется. — Помогите нам, а мы в долгу не останемся! Молвите, где нам Лешего искать? Тут голова Бу заговорить хочет, но из пара рука ему рот зажимает. Потом вторая ее резко ото рта отдергивает и Змей горыныч выкрикивает: — К Минхао Яге идите, портал откроет! — Ты зачем им сказал! — кричит на него уже другое лицо. — А ты меня затыкать не смей! Так и уходят Чан-дурак и богатырь Мингю, оставляя Змей-горыныча самим с собой в пару драться. И чем больше головы злятся, тем больше пара им вслед пускают. Страшное существо, ничего не скажешь. * Сладкими устами нашептал Мингю клубочку имя Минхао Яги. Клубочек из желтого в красный окрасился и покатился из сильных рук богатыря в сторону нужную. Повел он их дальше по лесу дремучему, но теперь такие виды им показывая, что почти на каждом повороте Чан-дурак диву давался. Вышли они к речке и решили передохнуть немного. Трещали без умолку о своем наши молодцы, смеялись, да практики всякие богатырские обсуждали по увеличению доблести и квадрицепса. Потом давай план разрабатывать как к Минхао Яге заявиться. — Что ж за сокровище такое Княже воротить надобно, коли с ним вместе и кузнеца уволокли? — призадумался вслух добрый молодец Мингю. — А может Царевичу этот умелец заморский какую диковинку невиданную мастерил? Прознал про это Леший и похитил мастера с его делом незаконченным. Тут-то из омута и вынырнула голова в тине и спрашивает: — К Яге путь держите, добрые молодцы? Как закричит от испугу Чан-дурак да перепрыгнет к богатырю на коленки. — Ты-то кто такой, наваждение лесное? — Я Сынчоль-водяной! Никто не водится со мной… Чан с коленок друга сползает и цокает языком: — Есть у меня думы некоторые по сему поводу. — Какое у вас к Минхао Яге дело? — ближе к берегу подплывает водяной, словно русалка габаритная да неуклюжая. — Змей-горыныч наказал, что он может для нас портал в чащобу Лешего открыть, — объясняет богатырь устало. — Унес он сокровище царевича да Кузнеца умелого. Не ведаешь ли часом, что за богатство такое, коль Леший из дебрей своих на свет божий ради него явился? — Не интересны лешему сокровища княжеские, ему умелец нужен, а все из-за Кикиморы. Глобальный видится конфликт у чудищ лесных. — До нас слух несся, что повздорили Леший с Кикиморой болотной. Неужто у Кузнеца какое знание тайное, — затараторил Чан. — Наверняка, раз Леший решил что он может помочь Кикимору утихомирить, — поддакивает водяной. — А ты-то на чьей стороне? — На стороне Минхао Яги. Как скажет так и буду думать. Но он мне и слова не молвит. Проходит мимо моего омута… как каравелла по зеленым волнам, прохладным ливнем после жаркого дня… я оглянулся посмотреть… не оглянулся Яга... — Что ж ты его не окликнешь? — Не заговорит со мной Яга. Такой… такой этот Яга, а я? А я водяной, во мне одна водица. Кому такой сгодится? Эх, а мне летать… с ним охота. Эх жизнь моя жестянка… Смекнули сразу Чан-дурак с богатырем Мингю в чем же дело и спросил последний: — И что же ты тут будешь сидеть и не попробуешь ему слово молвить? — Вот-вот! Идем с нами! Ведь богатырей и героев отважных в сказках всегда доброе сердце и отзывчивость отличала. Как они в такой ситуации, да в делах сердечных не помогут? Когда сами двое — главные женихи на деревне, и думают, что кое-что да понимают. Пусть чудовище лесное, но ведь живое и душа у него есть. Так и уговорили они Сынчоля-водяного с ними к Яге выдвинуться. * А Минхао Яга совсем не костяная нога оказался. Даже избушка на курьих ножках, представшая перед ними, боярским вотчинам не уступала ни в чем. Если бы у нее была голова, то точно с подбородком выдернутым. — Избушка, Избушка! Повернись к лесу задом, ко мне передом! — крикнул Чан-дурак. Но голос с небес раздался недовольный. — Кто вздумал избушку мою без спросу вертеть? — с небу слетел в ступе Минхао Яга, точно рухнул. — Скажи-ка на милость, ты дурак? Вы из лесу вышли, избушка и так к вам передом стоит. Челядь необразованная, чего вам надобно-то! — Не гневайся, прости нас за вторжение, — примирительно начал богатырь. — Можешь нас провести через свой портал в чащу к лешему? Дело у нас к нему спешное! — Аль по душу Кузнеца? Вас тот Царевич-капризуля отправил? — Всё так! — Так и быть, снизойду до вас и до просьб ваших, все равно дурью мается Леший. А после того что он натворил, я и сам думал на него кого натравить. А ведь говорил я Кикиморе: гнать его надо в шею. Послушался бы меня: лес со всеми тварями, все бы зажили! Мнется все Сынчоль-водяной за спиной у богатыря. Дергает его за кольчугу, дабы тот и о нем вспомнил. А Мингю и не забыл, толкнул его вперед и молвит: — Еще позволь нам наглость, другу нашему нежданному помоги. — Чего ему-то надобно? — обвел взглядом пристальным Минхао Яга Водяного. — Молви ему слово свое мудрое, жизни его научить нужно, уму разуму, — серьезно глядит на него богатырь, а у Минхао от этой просьбы очи загораются. Понял наш витязь как с таким существом дела вести нужно. — И мечта у него есть… ему летать охота. — Что ж пусть внимает, непутевый! — важно заговорил Яга. — для начала пусть безобразие это с головы снимет. А… Но перебивает его Чан-дурак: — А давай ты нам волшебный портал откроешь, а мы тебе водяного в услужение оставим, — подмигивает Чан-дурак водяной твари, что на него потерянными глазами уставилась. — Тешься им сколько тебе надобно. — Еще раз меня перебьешь и я портал в твоей избе открою, да будет у тебя проходной двор там! — Буркнул Яга. Но вряд ли проходным двором можно Чана-дурака напугать. Но делать нечего. Взмахнул своим посохом Минхао Яга — затряслись ветки деревьев, да загрохотала земля сырая. Зашептал он одними губами слова магические, а водяной от него глаз оторвать не может, точно зачарованный. Застыли и молодцы в ожидании. Раскололся воздух, закрутился точно водоворот и расширился, открывая портал в неведомое. Мутно в нем было, ничего не проглядывалось, все равно что в омут темный глядеть. Туда и указал Минхао своим посохом и наказал: — Ступайте, да не страшитесь ничего. Напоследок Чан-дурак спрашивает: — А может, ведаешь, как Лешего одолеть? Может слабость у него какая есть? — Есть слабость, — лукаво усмехнулся Яга. — Он из-за сей слабости и позарился на сокровище Царевича. — Не томи, что же это? — наполовину уже провалившись в портал затараторил Чан. А тут его как утащит что-то с другой стороны. Последнее, что услыхал он, было что-то про медовуху хмельную. Показалось ему, аль нет — кто ж его разберет теперь. * Оказались наши молодцы прямиком перед камнем большим на распутье, а на нем слова нацарапаны: направо пойдешь с пути свернешь, там YG налево пойдёшь к Лешему придёшь, а оно тебе надо? прямо пойдешь – Кикимору в гневе застанешь — Быстро они навигаторы обновляют, — удивляется Богатырь. Почесав репу, Чан-дурак плечами пожимает: — Это ребус какой? — Чан-братец, ты дурак? Так и выяснилось что его грамоте не обучали. И что путь им надо держать налево, чтобы Царевичу угодить истеричному. * А в ту самую пору, пока бродили витязи наши по лесу дремучему, да тварей местных тревожили, в самой чащобе Джонхана Лешего вот что творилось. Там Кузнец-умелец, руками размахивая, кричал да очами дикими на Лешего взирал, своего некогда похитителя: — Сгинь! Не хочу с тобой дело иметь! Брови хмурит Леший, да удивится: — Так и молвил? — А то как же? — качает головой кузнец-Ёнджун, выходя из образа царевича, которого во всех красках показывал. — Представь? — обратно за свою работу принимается умелец, взгляд изредка на существо, что подле на столе сидит да ногами болтает, бросает. — Орал на меня, долго ли, коротко ли… Я честно не ведаю, как сей заразе угодить. Лишь бы голоса из-за меня не сорвал. Статный и высокий молодец сей умелец, космы пшеничные, взгляд орлиный, а уста сахарные да щеки румяные. Все в нем выдавало происхождение иноземное, особенно говор его сиплый. И как такой удалой юноша мог в плен попасть…. В плен мук любовных. Ему бы самому чье терпение изводить, да сердца девичьи в ларце коллекционировать. А он все о своем государе и щебечет. И нашел же кому! Лешему, который его и в чащу уволок! Но тот не лучше был. Такой же наружности дивной, моложавый до нельзя, точно матушка природа его вчера сотворила, да не просто из чего нашлось, а из самых прелестных материй. Не грязь простая на его лице была, то была глина светлая, мягкая и податливая, точно всегда влажная. Наградила очами ясными, но точно всегда чахнущими о чем-то… а вернее сказать, о ком-то. От одного недуга Леший с Кузнецом оказались старадающими. — И мой-то вечно на чувства сетует… я не бесчувственный, но я ж Леший, — на грудь свою Джонхан указывает. — Не обучен я, как балаболы всякие, языком чесать о вещах таких. Я его как добивался? Я ему всем собой, да делами своими. Я его за то и… уважаю, что видит меня насквозь, да все понимает. Но вот в этом и загвоздка, ведает он, что тяжко мне слова подбирать, того и требует. — Ну, а мой хочет то, не знаю что, лишь бы я им да только им занят был. И сдружились так Леший-Джонхан с Кузнецом-Ёнджуном на почве мук общих, да тяжб сердечных. Обоим выпала любовь безумная, дурная, вобщем-то как и они сами. Так и вышло, что Ёнджун сам затею Лешего поддержал, да признался, что такую диковинку, какую Джонхану надо сделать, сам сделать мечтал. Да не для кого было. Его царевича другие вещи занимали, нежели цацки искусные. Он мастерство своего Кузнеца другими способами проверял. А чаще только нервы трепал. Покуда делом был занят кузнец, а подле него на ложе из листьев валялся Леший, вломились к ним богатырь Мингю с Чананом-дураком наперевес. Раскрутил силач друга своего, да как швырнет вперед! Понеслась удалая головушка, сметая ветви, коими кровля держалась. Но не тут то было! Корни деревьев тут же ожили и свод ветвистый подхватили. — Леший, а ну верни Царевичу его сокровище! — вскрикнул Чан-дурак. Да давай руками размахивать будто к кулачным боям готовится. Мингю богатырь вздыхает, да сбитое бревно поднимает, чтобы корням, свод державшим, подмогу сделать. — Какое такое сокровище? — недоумевает Леший, точно правда не ведает о чем они речь толкуют. — Дураком не делайся! — Не унять уже Чана-дурака. — Царевич нам так и наказал, вернуть его сокровище, что ты уволок. — В гневе наш Царевич, по двору мечется. — подхватил Мингю. — Не стал бы он бесится так, коль причина иная была. Верни подобру-поздорову сокровище. Леший только бровь изгибает, а Кузнец Ёнджун с лица ухмылку спрятать не может и молвит: — А что так и сказал? Сокровище? Чан-дурак закивал: — Так и изрек, мало того: проорал. Может, оно у тебя при себе было? — Ничего не было, — отрицательно покачал Ёнджун головой и на Лешего глянул. А тот на него глядит, и через миг смешок издает. — Так ваш Царевич своего Кузнеца сокровищем величает? — поднимается с горы листьев Джонхан. — Но как бы там ни было, умельца вам не видать, как Минхао Яге своего чувства юмора. Пока он лапти со стразами не смастерит для моей Кикимора ненаглядной, я его с вами не отпущу. Пока не смягчится надо мной эта болотная роскошь, не светит вам царский указ исполнить. Молодцы наши переглянулись, неужели кузнеца-Ёнджуна в пленники взяли лапти тяжелого люкса мастерить? Да кто бы честно от такого отказался. Тут Чан с Мингю в один голос молвили: — А давайте мы вас примирить поможем! Так “Сокровище” быстрее к Князю вернется и тот утихомирится, на него всю свою сублимацию отправит, а от народа отстанет мирного. А Чан-дурак еще и важно добавил: — Я всё в людях разумею! Какие уж тут дела людские, коли они про Лешего и Кикимору. — Ты дурак? — сам опешил Джонхан. Ну как такую несуразную вещь брякнуть можно было? — Ничего, — отмахнулся Чан. — Чувства-то у вас человеческие! Коли уж рассорились твари лесные, как тут не оказать им помощь посильную. Принялись наши молодцы внимать указаниям Кузнеца. Оказалось диковинку такую не из всяких страз смастерить можно. Надобны камни заморские, какими гвозди Картье украшают. Донеслось сие до ушей Лешего, так он головой покачал: «до чего люди докатились, гвозди, словно украшения на себе носить, да камнями дивными инкрустировать». Хотя его Кикимора наверное, рад был бы, коль красиво. Но где такие камни в лесу им достать? Тут и вопрошает Чан: — Может путь легче есть? — глядит, Леший-то перед ним весь чумазый, в хвое да в земле, ветки в космах смоляных. Одежка одни обноски. Однако ж лик у него светлый, кожа, точно молоко, а черты и точеные и отчего-то мягкие. Дивился бы такому всякий кто бы на красоту был падок. А может Кикимора его извинения не принимает оттого что Леший о себе не радеет, в порядке не держит? Богатырь Мингю взгляд друга прослеживает и тоже обращает внимание на ветку, торчащую из вьющихся смолистых локонов. — А давай-ка мы тебя отмоем, — предлагает он. — коль твоя Кикимора такая требовательная, может ей твоя грязь не угодила, да вид непотребный оскорбителен? Погрустнели очи Лешего, кивнул он, да вздохнул тяжко. Коли нужно, так и быть, облик свой он сменит. Всё что угодно ради Кикиморы. И погрузился он в думы о первой встрече с ненаглядной своей. Припомнилось ему, как в день их встречи поднялась статная гордая фигура из болота, заглянул Джонхан в очи переливающийся, словно лунное отражение, и помутилось сознание его и не отличить стало от мути болотной. Ни одной мысли разумной не проглядывалось от красоты, перед ним представшей. Почудилось ему что сердце его корнями забилось, точно человеческое живое и горячее. И повторяется то ощущение по сей день, пока Леший на Кикимору смотрит, пока думает о нем, коль его подле нет. Ему к Кикиморе-Джису вернуться все равно что в родную чащу. А любая тварь домой стремиться. Нашлось в обители чудовища корыто великое. Набрали они все вместе воды в него, да опустили туда Лешего, словно зверюшку малую. Окружили его наши молодцы и Кузнец и давай кто чем помогать: Чан-дурак воду кипятил да подливал, богатырь волосы смолистые давай распутывать да расчесывать, а умелец наряд ему выдумывать из средств подручных. За мох мягкий, да за лыко гибкое схватился. Так и отмыли Лешего. В порядок его привели, свою работу все трое высоко оценили, давай наперебой расхваливать. «Ресницы какие длинные видно стало, коль волосы лохматые не мешают!». «А кожа какая чистая». «Статно как выглядит, точно царская кровь течет!». И впрямь Леший, какой-то совсем и не Леший, а юноша прекрасный, что-то из вод волшебных вышел, словно в сказке! — Вот теперь совестно Кикиморе должно быть извинения твои не принять! И послали они его на болото. Сами с ним пошли, да в кустах притаились и давай из засады наблюдать. Мнется чудовище лесное у края топи, как юноша неопытный, да с ноги на ногу переминается. Кричит он через силу Кикимору из логова его по имени. Тот выходит, гордо подбородок задрав и молвит, очи отводя: — Чего тебе надобно? — замечает конечно Джису что пятна его любимые с щек нежных исчезли. Что больше нет на Лешем следов болота родного, чистый весь, да румяный. — Ты чего учудил? Зачем причесался? — Тебе угодить возжелал, — робко Леший заговорил. — А вот не угодил, — да как окатит Кикимора водой из болота Лешего! Сразу прошлый облик его воротился. Спрятал Джису улыбку за рукав и отвернулся. А братья вся наша в кустах тихо охает. Что ж за дело им попалось тяжкое, а Лешему влюбленность великая. * Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. У Царевича беда бедой, тоска одолела. Аппетита нет, духа бодрого нет, вещами швыряется, да места себе не находит. То за ним боярин Хюнин, то от него. Чуть ли не ревет, как ветер зимний под ставнями оконными Царевич-Бомгю, так он по сокровищу своему томится, так по нему изнывает. Забился под лавку деревянную, да на полу каменном лежит, не шелохнется. Сколько он так пролежал, кто бы знал. Митрополиту Субину следовало за него молебны служить, потому как видно бес недобрый в Царевича вселился. Однако он из-под рясы скатерть-самобранку достает и пред царевичем раскатывает, да молвит: — Ты просто голодный, — вытягивает он Бомгю за руку и за ногу из-под лавки и усаживает на скатерть. Ей богу как дитё малое. — Поведай, какое яство отведать желаешь, всё исполнится. — Не желаю я яств, мне моего Кузнеца-умельца надобно! — Коль ты, государь, не людоед, такое моя скатерть тебе не сможет даровать, — хмыкнул митрополит. — Вот увидишь, ты как поешь сразу настроение поднимется, а там и ждать своего суженного ряженого проще будет. — А что если Чан-дурак помрет, а наказа моего не исполнит? — встрепенулся царевич, да как ногами задергает. — Тише ты, — в рот ему вложил Субин булку, чтоб не ревел. — С ним богатырь смелый отправился, а ему какое поручение не дашь, в лучшем виде исполнит. Не успевает Царевич-Бомгю булочку сдобную дожевать, да цедит сквозь зубы с набитым ртом: — Коли не вернут мне моего Кузнеца удалого, я полцарства-хайб-государства велю казнить! За мое горе всем по горю! — Жуй ты спокойно, не то подавишься, — цокает на него митрополит, да рясу свою поправляет, чтобы и самому удобнее лечь да булочку выбрать. * Что только не выдумывали наши молодцы, но ни в чем Лешему удачи не было. Уж и Змей-горыныча подговорили огненную потеху в небе Кикиморе явить; Да как задышал тот пламенем, да какие пируэты выделывал! Там только и успевали три головы гонорар свой отрабатывать! Но едва ли тронуло это сердце красавца болотного. Как и лягушек хор, что ему песни исполнил. Никак прощение не могут вымолить, хотя уже четыре головы на сие дело приложили. Неужто сердце не смягчится у Кикиморы? Мох, да зелень на Лешем вянут от тоски сердечной. Одни лапти остались вариантом неиспробованным. И с теми беда. Смастерил их умелец-Ёнджун на совесть, но не хватает на них страз блестящих, кои очи слепили бы. А где их раздобыть-то? Все равно вопрос. Прознали они, будто недавно купцов заморских Соловей-разбойник ограбил, да такие какие им надобно камни уволок. Но кто ж про этого негодяя не слыхал, величают его Никита или просто Ники по кличке бандитской. Похуже, даже всех голов Змей-горыныча вместе взятых, точно от каждой, да в стократном размере дурные качества ему достались. Жадный до славы, аки Сунен, скандалист, подобно Сынгвану, так еще и в порывах своих несдержанный как Сокмин. Ну не юноша, а разбойник лютый. Стали думать как же быть. Тут богатырь Мингю склонился над чашей с водой и как в нее закричит: — Вону Премудрый, ведую, что подглядываешь! Да за всем что делается следишь! Хватит смеяться над нашими потугами, а ну помоги, — уставились на него как на обезумевшего, а он голову поднимает и оглядывается, точно знака какого-то ждет. — Ведаю я он в свое волшебное черное зеркало глядит. Ничего не происходит. Но вдруг из печки старой домовой-Джун выкатывается, будто мешок с картошкой. Все как дернуться от испуга! А он поднимается, отряхивается и сразу к богатырю обращается: — Вону Премудрый просил передать, что кричать в воду труд напрасный, он не оттуда наблюдает, — улыбка не сползает с его рожицы. Чан-дурак удивленно на него таращится: — Ты что теперь свободен? — Ох, если бы, — драматично покачал лохматой головой Джун. — Не отпускает меня Вону, как грибы торч… неуча, что подряд всё в лесу в рот тащит. — Не понял, — почесал голову Чан-дурак. — Он тебя на помощь нам прислал? Какое для нас послание? — молвил богатырь. — Как нам победить Соловья-разбойника? — Не от него послание это, а мой Вам наказ будет! Я о том ведаю, о чем Вону не ведает, — палец поднимает домовой. — Есть вещь одна которой Соловей-Разбойник живет, он в этом силен и это же его слабость главная, ибо на тщеславии его сыграть можно. — Что это? Свист? — вперед к нему подскакивает Чан-дурак. — Нет, эт… Чан домового перебивает: — Разбой? — Да, но нет, — недовольно таращится на него Джун. — Не разбой это. А пляски! Все хором диву дались: — Пляски? — Да, танцевать он любит. Лучшим себя в этом деле считает, только в этом деле он от вас вызов примет и будет готов стразы на кон поставить. — Ну дела, — хмыкает Ёнджун-умелец. — И кто же из нас его одолеть способен? Тут будто сквозь грозовые облака, сквозь ветвистую крышу, проник луч света, да озарил фигуру Чана-дурака. Он глаза закрыл, трель ангельскую услышал. Боженька ему знак подал, через Митрополита видимо. Вот она его судьба, все это время верным путем он следовал. — Я! — воинственно молвил он. — Я ему вызов брошу, такой баттл ему устрою, каких свет не видывал! Такую доблесть богатырскую он излучал, что все мигом с ним согласились. Приготовился Домовой-Джун обратно в печку лезть, но его Чан-Дурак окликнул: — А как там Царевич, не слыхать? Рвет и мечет? — видать за голову свою он все-таки в страхе. — И рвет, и мечет, и ревет, и себя голодом калечит, — тут домовой на умельца глядит. — Как вернешься можешь сам из него веревки вить месяц. Мингю в разговор вклинивается и молвит: — Попроси Вону весть Царевичу отправить что все славно с его сокровищем, — богатырь как ему и следует за каждого волнуется, кто в беде или в здравии не добром оказался. Но возражает Ёнджун: — Не нужно, — ехидно улыбается. — Пусть понервничает малёк. *** Отыскали они место, где Соловей-разбойник в засаде сидит, да купеческие обозы на дороге поджидает. Подойдя к дереву, за коим тот прятался, заговорили они нарочито громко, чтобы уж наверняка их беседу услыхал разбойник. Да начали обсуждать бурно, кто в царстве-хайб-государстве лучше всех плясать горазд, у кого присядка лихая, да чей казачок Царевича в восторг привел. По замыслу, Лешим да Умельцем задуманному, надобно так Чана-дурака захвалить, да до небес вознести, дабы Никита Разбойник сам ему вызов кинул, потому как не смог бы гордость свою унять, пока не доказал бы что он самый лихой. Так и сталось! Не выдержал Соловей-разбойник да сам к ним из засады выпрыгнул и разъяренно глядя на них как закричит со свистом: — Все враки! Я на Руси лучше всех пляшу! — он гордо подбородок задрал, да на них как на челядь рабскую глянул. — Кто такой этот ваш Чан-дурак?! Он и лаптя моего не стоит! — А ну-ка губу-то закатай! Никто как я и близко не двигается, — молвил Чан-дурак, а сам на чужом запястье браслет со стразами дивными заприметил. Мингю ему поддакивает: — Молва ходит, он Руси будущее! Тут и Леший свои пять копеек вставляет: — Даже среди существ волшебных нет ему равных! А что Умелец хуже врать горазд? Нет, вот он и сам к сему безумию присоединяется: — Так он выплясывает, что я из Кузнеца царевича к нему в подмастерья напросился! От каждого слова услышанного яростнее взор Никиты-Соловья становится, жаром пышит. У него-то учеников нет, да и лесные духи им не восторгаются! Как же так?! Он-то себя лучшим плясуном мнит! — Я искуснее! — Болтовня, — выводит его Чан-дурак. — Докажешь ли делом? — Я тебе вызов бросаю! Сразимся! — А мне-то на кой? И без того ведаю кто искуснее. А вот тебе за попытку доказать и со мной сразиться, нужно что-то на кон поставить. Что это у тебя за камни дивные на браслете сияют? Проиграешь отдашь мне браслет? — Будь по-твоему, все равно я выиграю, терять мне нечего! Гордость его ему взор застилала, не мог он не попасться в ловушку наших хитрецов. Теперь только за Чаном-дураком дело оставалось. — Кто больше сможет темп держать, да в ногах не путаться тот и будет победитель, а кто с ног свалится, тот сразу свое поражение признает! И началась битва лютая! Пыль из-под ног летела! Движения у обоих были резкие, да быстрые, почти скакуны арабские. А какие пируэты они делали, каких Горынычу в воздухе не повторить. Зубы сжали, боль адскую в мышцах, точно бурлаки, терпели, а темпа не сбавляли. Сперва напряженной схватка была, активно болели за Чана-дурака его товарищи, а потом когда на полчаса представление затянулось, уселись в сторонку. Богатырь латы начищать, а Леший с Кузнецом-умельцем в города играть, когда им оценивать пируэты наскучило да поговаривать: “Вы в Танцах!” И вот на Ростове спотыкается о свой же носок Соловей-разбойник и падает. Бах! А Чан-дурак из приседа фляк назад выписывает и на пятки встает! Как дошло до него что он победил, да как взвоет он! Друзья подскакивают тут же и давай с ним ликовать! Скидывает с руки нервным движением Соловей-разбойник браслет со стразами, да швыряет, а его тут же Мингю ловким движением ловит, чтобы тот об землю не замарался. Сам весь в пыли дорожной, а вещица в руках чистая, хоть деве прекрасной дари. Чан-дурак кулаки сжимает, грудь сильную расправляет и, счастливо к небесам взор устремив, молвит: — Ох, не зря меня Мингю не жалеет, до седьмого пота выжимает! На прочность мою выносливость испытывает! Переглянулись Леший с Умельцем, а богатырь руки вперед выставляет и головой панически мотает: — Не то он в виду имел, братцы, он про тренировки наши ратные! Бьет кулаком о дуб древний Соловей Никита Разбойник, да от досады ногами топтать начинает. — Враг ты с этого дня мой заклятый! — перстом в Чана-дурака указывает, а потом в жесте угрожающем по шее проводит. — Ни мне ни тебе покоя не будет пока я тебя в плясе не превзойду! *** В логове Лешего принялся Умелец работу доделывать спешно, ибо сердце его по одной головушке безумной уже изнывало. Что Царевич Бомгю от себя самого покоя не ведает, то и без него покоя Ёнджуну-кузнецу не видать. Вздохнул он с облегчением, когда лапти роскошные в руки холодные Лешего вложил. В ожидании трепетном и богатырь с Чаном-дураком на них глядели. Непросто люкс! Тяжелый, как эго Минхао Яги сие люкс! За такое и полцарства нежалко отдать! Даже бедуины на воде черной разбогатевшие, этакого дива себя позволить не смогли бы! О таких только мечтать! Кикимора их с улыбкой обманчивой приняла, да расслабился на мгновение Леший, возрадовался: «Неужели заговорит со мной нежно, как раньше мой Джису! Пустит к себе в топи! Руки свои большие и нежные подаст и меня ими коснётся» Эх, добротные лапти оказались, коль ими можно швыряться! Да еще как! Метнул их Джису прямо в голову Лешему, а лицо при этом страдальца состроил. Вздохнул он тяжело: «когда же до тебя дойдет!» и обратно к себе воротился. Расстроены все стали наши молодцы. Вот и старания их, вот их труды — все прахом! Воротились они в чащу к Джонхану и все дружно молчание хранят. Ёнджун-умелец на товарища по несчастью смотрит, да о своем Бомгю помянует. Переживает, не уж-то и ему такое однажды пережить предстоит, чахнуть так от любви великой. Богатырь Лешему ромашку на дороге найденную протягивает, чтобы утешить, а тот ее в рот кладет и грустно жует, словно полынь. А “любит - не любит” про себя проговаривает и носом шмыгает. Тоска общая их накрыла туманом тягучим. Чан-дурак брови хмурит на Лешего глядя, да молвит вдруг: — Слушай-ка, а ты чего учудил такого, что Кикимора прощать тебя не желает? — Эх, — почесал веткой Леший затылок да вздохнул. — Обиделся он на меня, не так речь мою уразумел. Неловко ему перед людьми посторонними душу раскрывать. Сердечное же дело, да и в нем он неудачу потерпел, а такое не принято на показ выносить. Дело там вот в чем было, на подворье царском открылась фэнси кофейня. Кикимора-Джису уже собрался, нарядился да спросил: “Как я выгляжу?” А Джонхан как-то мялся, будто идет не хотел и молвил, как с плеча порубил: «Как Кикимора!». И теперь дуется красавец болотный, думает что Джонхан просто никому его показывать не хочет, потому что стыдится. У него же просто «кикимора». Но а Леший же не со зла, наоборот со всей любовью сказал. Ему эти все царевны лебеди, да витязи прекрасные, безразличны абсолютно. Ему Кикимора его единственная милее всех была, есть и будет. И ни одна сила на свете его чувств не переменит. Джонхан просто имел в виду «как любовь всей жизни», а не то, на что Джису обиделся. Поведал он товарищам невольным вкратце в чем суть да дело. Они вздохнули дружно. Богатырь по плечу похлопал ободряюще, умелец отвар на подорожнике подал, а Чан-дурак, точно их историю сам пережил. — Так, что ж ты ему словами не молвил, что любишь его пуще жизни? — дошло наконец до Чана-дурака, аль он так и не услышал того в рассказе. — А разве не видно и так? — вот же нелепица у чудища лесного румянец на щеках горит заревом. Со дня как полюбил свою Кикимору, по мгновение сегодняшнее, сам не свой он от любви. — Не только ж видно должно быть, а еще слышно! — в грудь себя ударил молодец добрый. — Часто-ль ты ему открываешься о том? — Ну, не часто, — прошелестел Леший, точно листья на ветру. Поняли все что это «не часто» еще реже чем редко. — Тебе что, жмет? Как же так можно! Поддержите братцы, дело же молвлю? — воззвал Чан-дурак к остальным. Призадумался Ёнджун-кузнец, да кивнул: — Прав тут Чан, я бы сам за такие слова от…милого любую вину бы простил в тот же миг. Пропустили все мимо ушей, что Царевич ему милым казался. Вторит ему богатырь: — Согласен, коль ты скуп на речи ласковые, то учится надо ради своего болотного ненаглядного. От безнадеги, да от того как скрипит сердце, точно деревяшка иссохшая, Джонхан уже и сам не знает куда деваться, словно в трясине увяз. Как в стоячей воде плесневеет все, мысли его портятся от страха без Кикиморы остаться. * Топит печали Джису, в топях своих наводя порядки. В руках сжимает листья опавшие, выдыхает на них теплом, чтобы вдохнуть запах листвы перетертой. Такой, как его Леший пахнет. Очи прикрывает, покуда те сильнее не заслезились. Холодно стало, как никогда не было, потому что откуда такое может быть у существа болотного. Сколько всего в Лешем любо Кикиморе: о чем не подумает, все к нему думы его обращаются. Его черты в каждом шорохе лесном слышатся. Им просто не надышался, а теперь изнывает, коль не дотянуться. Любовь сильная, оттого и обида взыгралась дикая. Неужели стыдится его Леший, неужели с ним в свет выходит не хочет? Неужто он просто Кикимора болотная для него и ничего боле. Никто особенный да значимый? А ведь Джису как никем им восхищается, смекалкой его, да живостью ума! Дурости его не терпит, а нежно любит. Даже болото родное ради него покинул бы! Вот так от тоски можно тихо обратиться в коренья и мхи. Задумается Джису-кикимора и не шелохнется, где-то думами блуждая. Мысли его уходят за тридевять земель и на каждом шаге об Лешего спотыкаются. Пока Джонхан к нему бежит, спотыкается о собственные ветки. Приходит он, голову склонив, руки тянет ладони чужие взять, только на это и реагирует Кикимора. Как от сна долгого и мрачного пробуждается. — Прости мне язык мой деревянный, — тихо-тихо молвит Джонхан. — Ты моя Кикимора и таким тебя люблю, какой ты есть. Разве смею я чего-то еще желать? Я ж все еще твой Леший? — Мой, — дыхание у Кикиморы перехватывает от слов долгожданных. — Чей бы ты еще был? — Если не твоим, то ничейным бы оставался покуда смерть меня не нашла. Без твоей ласки я, как сирота, неприкаянный. — Я люблю тебя, — видит Кикимора как заблестели очи его родные. — Неужто великий и ужасный Леший плачет? — А сам-то? — сквозь попытки слезы сдержать, улыбается Джонхан и пальцами тянется слезу, что камнем драгоценным по щеке кикиморы покатилась, стереть. — Я ведь тебя не меньше люблю. Неведомо кто первый к чужим устам потянулся. Так и примирились Леший с Кикиморой, а с ними вместе и весь лес дремучий. Возрадовались этому наши герои удалые и умелец вместе с ними! * Стали собираться наши молодцы с «сокровищем» княжеским обратно к Государю. Отходят в сторонку Леший с Ёнджуном-умельцем, чтобы простится, коль друзья они теперь хорошие. Да поддержку друг другу оказавшие в момент сложный. Замечает Леший, что кузнец взволнован, а тот, не тая ничего, молвит: — Я тут еще кое-чего смастерил для себя, пока время было, а ты речь свою выдумывал. Фартук кожаный для дел своих в кузне, как смотрюсь? — он со всех сторон покрутился, чтоб показать. — Думаешь, понравится Царевичу? Оглядел его Джонхан и молвит с ухмылкой: — Лукоморье знаешь как получилось? — подмигивает он. — С князя при виде тебя натекло! Чуть под землю не провалился кузнец! Весь краской залился да отмахиваться принялся от друга своего лесного. — Я понял, почему на тебя Кикимора обиделась, никогда не открывай больше рот, — попросил Ёнджун. Как еще Джису ему мхом рот не залатал, какие бредни он вещает? Хотя видать любит своего дурного ужасно, коль взгляды нежные кидать не прекращает. А позже сам под руку взять торопится, да заколки из веток в вихрях смоляных торчащие поправляет. Уста дует, а к ним Леший своими прижимается на мгновение и глядит-глядит-глядит. Как Ёнджуну его не понять? Сам бы с радостью Царевичу своему рот заклеил чем-нибудь да покрепче, но как же без голоса жить-то будет его ангельского? Так и насмотревшись на чужое счастье, Кузнец тоже рискнуть решился да спросил у товарищей, не пойдут ли они с ним у Царевича руки просить? Богатырь Мингю предложил заодно венчаться и Лешему с Кикиморой, мол к Митрополиту заявиться надобно, он там и помощь посильную окажет. А Чан-дурак не разумел, как такое благословение получить, дабы чудишь лесных браком сочетать? А друг удалой ему коварно улыбается и молвит: «за булку митрополит Субин все что хочешь одобрит, а за варенье еще и с божьей помощью». * Ко двору Царскому воротившись, Чан-дурак с богатырем Мингю первые в тронный зал вошли. Там на троне исхудавший, бледный и точно чумой переболевший Царевич сидит. Достойная замена Кощею уже почти готова была. Государю своему поклонившись, витязи застыли. Боярин Хюнин к плечу царскому склоняется и на ухо ему шепчет, кто такие к нему явились. И точно из мертвых восстает тут же царевич Бомгю. — Где? Молвите где?! — нетерпеливо со своего трона вскочил, ноги его подвели, а его под руку Митрополит ловит. Да помогает ему по ступеням спуститься. — Вернули? — Так точно, Государь, с сокровищем мы воротились! — тут Чан торжественно на двери указывает. Те распахиваются и в зал кузнец-Ёнджун входит, горделиво и совсем не спеша. К нему Царевич Бомгю подрывается, еле его успевает Митрополит поддерживать, о важности пищи живительной причитая. — Воротился! — громкий вздох облегчения срывается с его уст. Он за плечи сильные хватается.— Как посмел меня так пугать! — Молва ходит, сокровищем меня своим величал? — поддерживает его руками умелец. — Переживал за меня так, что весь извелся. — Не было такого! — стоило Кузнецу воротиться, как Царевич снова самим собой обернулся. Капризным и упрямым стал по щелчку пальца. Жизнь ему вернули! — Я за Кузнецом своим посылал! Так и наказывал: «Леший кузнеца уволок, верните подданного моего!» — чушь несет, а сам прижимается к груди сильной и будто не он бессилие изображал мгновение назад, так крепко руками обнял. Хюнин боярин мягкосердечный слезу с глаз смахивает и с укоризной на Субина, уже нашедшего сухари сушеные в углу, косится. Любо дорого глядеть на воссоединение возлюбленных, но негоже за Государем в такой момент уязвимый наблюдать. Вот и покинули все их тихо, дабы не мешать, да на гнев не нарваться. Остались они наедине, да как поднимет умелец в объятьях тело легкое. Как прижмет к себе и молвит: — Я тоже тосковал по тебе, дурная ты голова! — Поставь меня! — голова у царевича закружилась, то ли от жара родного, то ли от оборота резкого. — Поставь меня, говорю! А то помру, кто люби… изводить тебя будет?! — Люблю государь Вас, ничего не могу с собой поделать! Поверьте, пытался. — Как хорошо что я могу, — шепчет Бомгю ему на ухо. Так потом и произошло, как Мингю предрекал. Лешего с Кикиморой, да Царевича с Кузнецом Митрополит Субин обвенчал (за вознаграждение сдобное, естественно). Такую свадьбу играли им, какие только в сказках бывают! Гуляли на пиру всем царством-Хайбо-государством. Со всего света на пирушку прибыли гости! Там кот-ученый частушки свои читал, змей-горыныч гостей развлекал. Водяного на ступе Минхао Яга катал. И все диву давались - Несмеяна-Сонхун улыбнулся Хисыну-Никитичу. А Вону Премудрый с Джуном-домовым хмельным напились и под лавкой дубовой в обнимку уснули. Кого там только не было. Все были, даже те чьи имена в сказке не звучали. Из соседних царств SM и YG делегации прибыли, а последние еще и со своим добром увеселительным за пазухой припрятанным явились! Надо же и нелюдимый Кощей Мин Юнги своим присутствием почтил, да под его ворчание такая песнь вышла, что под нее Чан снова с Никитой соловьем умудрился в танце схлестнуться. Так качал ритм, как качались и головы всех гостей! Так и жили потом душа в душу! …и я там был, мед-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало, — с такими словами Тэхен, сидя на полу в тренировочном зале, книгу сказок захлопнул. Для себя он недавно русское народное творчество открыл, а как еще историю народа изучать – только культурой его обогащаться! А еще лучше учение идет, когда и других обогащаешь. Оглядел он сидящих вокруг него трейни хайбовских, а они ему все в рот заглядывают. Удалась значит сказка на реальных событиях основанная. Все в ней изложено точно как было на самом деле, только метафорами, да образами приправлено.