Никому не известная сказка

Эта никому не известная сказка о безымянном мальчике исчезла, растворившись в алом закате.

      На просторах Поднебесной располагается королевство, равных которому нет ни в красоте, ни в богатстве. Место, подобное живописному раю. Среди величественных гор и лазурных рек возвышаются древние храмы, украшенные изысканной резьбой и яркими фресками, хранящими легенды о подвигах предков. Широкие аллеи обсажены цветущими вишнями, а те заполняют воздух сладостью, и нежный ветер шепчет жителям сказки о героях и романтиках, ушедших в небытие.        Люди этого государства, облаченные в шелковые одежды, с улыбками на лицах занимаются поэзией, искусством и философией, создавая бесценные шедевры. Их жизни переплетены с гармонией и блаженством, а знания передаются из поколения в поколение.       Ночи здесь прекрасны в своей загадочности: цветные фонари освещают извилистые улочки, а лунный свет, отражаясь в спокойных водах, придает особый шарм окружению. Место, где красота и сила сливаются воедино, создавая атмосферу безмятежности и величия, что навеки останется в сердцах тех, кто видел это волшебство.       Среди великолепия ландшафта, где цветы распускаются как напоминания о счастье, кроется тень, обремененная несчастиями. Проклятье. Босой слабый мальчик, чье рождение ознаменовало беды для всех вокруг, — он скрывает алый глаз под слоем запыленных бинтов, впитавших в себя слезы и страхи.        «Хунхунэр» – ласково шептало безгранично доброе к собственному дитя сердце матери. Напевая колыбельные, качая ребенка в теплых объятиях, матушка одаривала бедняжку той заботой, которую ему в жизни не суждено было получить.              За дерзость идти наперекор судьбе Небеса безжалостно унесли её жизнь; в воспоминаниях мальчика остались лишь туманные образы той, чей голос лился, словно музыка, чей облик украшали старинные серебряные бабочки, чьи руки были столь мягки. В лачуге не нашлось и циновки, и бедной женщине, охваченной лихорадкой, пришлось лежать на холодном полу, но даже в преддверии кончины она нежно притягивала к своему телу сына, чтобы перед неумолимой смертью вплести в него оставшийся отблеск своего света. Увы, этот слабый, но драгоценный лучик тепла, запечатленный в душе и преданно охраняемый детским сердцем, затмила злоба наглой ведьмы, приведенной суровым отцом в качестве новой супруги. Смазливое личико, тонкая талия — и ни капли любви; слова — яд; прикосновения — нож в сердце.              Хуже лишь пришедшие вместе с ней отпрыски. Сводные старшие братья, преисполненные дикой жестокости, являли собой беспощадность, нрав их был коварен, и ужасали они похлеще любого пожара — пожара, на который смотрит его собственный отец с противоположного берега, а мачеха использует для грабежа. Для них бедственная участь маленького демона— забава. Разрешено и несложно вылить на грязную чёрную макушку горячий чай, оттоптать подошвами сапог или оттаскать за волосы.              С тех пор жизнь превратилась в бесконечный круговорот тревоги и грусти. Каждый новый день приносит лишь ухмылку злодейки-судьбы, омрачая светлые воспоминания о матери. С каждым взглядом, полным презрения и ненависти, окружающие разжигают внутри мальчика пламя отчаяния, пожирая надежды, едва зародившиеся на обломках детства, и порождая всё больше и больше ненависти. День за днем, месяц за месяцем, год за годом — дикая ярость к другим: детям и взрослым, членам «семьи» и соседям, знакомым и незнакомым — всё ярче и ярче, а с тем и опаснее.              Нежеланный и никому не нужный, не имеющий ничего, по чему можно тосковать. Оставивший всякую надежду в суровом мире, словно потерянный моряк в штормы, обреченный скитаться по волнам своего горя. А разве тот, кто не знает ни сострадания, ни теплоты рук, согревающих после дождя, не имеет права желать бездушным извергам тысячу лишений и десять тысяч мук? Не видя смысла в своем жалком существовании и следуя зову рока, монстр с алым глазом, наполненным болью прошлых разочарований и потерь, желает сброситься с высокой башни, в сотни празднующих голосов, во время главного празднования в году; народ воздаёт почести Небесам, но разве хоть один из них истинно достоин уважения? Ликующая толпа всегда занята своими мимолетными радостями и скорбями, никто не заметит небольшую фигуру, собирающуюся положить конец их благу.              Счастье витает в воздухе как пряный аромат свежей выпечки, горожане стекаются к главной площади, величественные колонны украшены разноцветными лентами, огни фонарей освещают вечер — маленький Хун смотрит на всё с презрением. Те самые люди, которые так долго насмехаются над ним, своим равнодушием и злобой вырезали глубокие раны в детской душе — сегодня особенный день, день, который принесет удачу и достаток в их жизни на годы вперед. Их жизни. Ему удача вовеки не улыбнется.              Ненависть в тщедушном тельце является горячим вулканом, готовым извергнуться, сжечь и уничтожить всё на своем пути.              «Почему они заслуживают счастья? – думает он, сжимая руки в кулаки так, что ногти болезненно впиваются в кожу. –  Что такого эти существа сделали в своей жизни, чтобы иметь право на это?»              Нутро пропитано обидой, ему неведомо прощение для них, сердце поглотила одна жажда мести. Хунхунэр поставит точку в их счастье. Ни один из них за годы не сделал ничего, чтобы помочь его матери во время горячки, ни один не протянул ему и куска хлеба в голодные дни.              Скоро звезды станут свидетелями последнего акта сопротивления. Не было ни страха, ни сомнения, только холодное удовольствие от мысли о разрушении. В этом зловещем триумфе найдется покой лишь для него.              Вот только…              Принц с манерами бессмертного и обликом даоса. В танце побеждающий демона, держащий меч в одной руке и цветок — в другой.              Нарушивший все запреты, перевернувший вверх дном реки и моря. Наследный принц, бросивший вызов судьбе, поймал крохотное создание в ласковые объятия, не позволив покинуть этот мир. Золотая маска, украшенная драгоценными камнями, слетела с его лица, открывая взору прекрасные, подобные янтарям глаза.              Восхищенный вздох, слетевший с губ замершего ребенка, знаменует начало новой части его жизни.              Принц раз за разом спорит с небом, согревая теплым дыханием обветренные, холодные, израненные руки и ласково спрашивая о самочувствии, приговаривая: «Я хочу знать, как тебя зовут».              Не презирая бедных и больных, принц готов призреть одинокое дитя.              Только у него — столь благородного и чистого — не имеющее ни дома, ни имени создание осмелилось спросить: «Зачем мне жить? Для чего?!». С недоверием, с отчаянием, с надрывом, с дрожью, будто это последний шанс понять, за что, почему, почему он все еще ходит по земле, ведь если принц его спас, то должен, должен знать, должен ответить!              Вопреки всем указаниям свыше и заветам, дитя получает ответ — словно молния вспыхивает на мрачном небосклоне               

«Ради меня»

             Тон нежный и трепетный как шепот ветра в густых кронах старого леса.              Ласковый голос матери. Напевы тихих колыбельных. Звон серебряных бабочек, кружащихся в волшебном танце где-то там, в далеких воспоминаниях. Лучезарная забота божества, не стесняющегося сойти с величественного скакуна, чтобы в простоте обычных людей склониться и восхищенно посмотреть на цветы. Всё это сливается, становится единственным поощрением, мечтой и надеждой. Мир наполняется красками, пусть и пастельными, неяркими, мимолетными.              А затем… война.              Ветра воняют тухлым мясом. Дожди окрашиваются в алый.              Мальчишка реагирует почти равнодушно. Его жизнь всегда была бесконечной борьбой за выживание.              Иногда Хунхунэр задумывался: что же послужило причиной? Проклятье ли — зловещая тень, распростертая над его жизнью? Или вмешательство в священную церемонию? Может быть, даже наглость рождения возвестила о начале этого порочного пути? А может, всё сразу? Важен ли ответ, навеки скрытый в тумане времени? Полный кристальной чистоты, как будто неземной, преисполненный благодетели, воплощающий доброту, принц обагрил свой меч кровью, запятнал белоснежные одежды. Лишь от этого осознания терзается душа, наполняя сердце противоречиями, сомнениями. Достоин ли кто-то тех же терзаний? Ему ведь совершенно не жаль.              Может ли его высочество, олицетворение благородства и доблести, простить жалкому созданию легкий эгоизм? Он, грязный и недостойный, так безмерно рад хоть мельком удостоиться взгляда своего спасителя — могущего и непоколебимого, сражающегося с яростью бури и величием древних гор. Разве у него нет права не заботиться о счастье тех, чьи сердца холоднее зимнего ветра, кто всегда только вытирал о него ноги и унижал?              Тот, кто ликует среди страданий, впадая в безумие от эха разрушенных надежд, — демон. Но так его зовут с детства. Быть может, они правы: за кого тебя принимают, чью личину вешают, тем и становишься в жизненном мраке?              Привыкший терпеть боль и невзгоды с рождения — счастливый от возможности принести пользу тому, кто был добр к потерянной душе. И эта жалкая жизнь — самое малое, но единственное, что можно отдать взамен.       Но злобный рок тому виной или их упрямство, королевство пало. А он остался жив.              Некогда великая страна теперь — обитель демонических тварей и ожесточенных чудовищ; там, где недавно не было из-за засухи и капли воды, ныне реки из слез и крови; лишь напевы старой мелодии матери и воспоминания о том, как сияют, словно янтарь на солнце, прекрасные глаза, позволили сохранить рассудок.              Не забудет. Никогда не забудет.              Назло наглецам, посмевшим унизить наследного принца, Хунхунэр желал защищать дорогое сердцу до последнего вздоха.              Умереть за наследного принца — высшая честь для бойца из Сяньлэ.       Сражения. Крики. Трупы. Кровь.       И проблеск надежды, безграничной любви в самой глубине души.

***

      — О чем думаешь?              Хун едва заметно вздрагивает, когда юношеский голос вырывает его из пучины воспоминаний. А затем с раздраженным, почти болезненным вздохом протирает покрасневший глаз. Погруженный в размышления, он слишком близко к пляшущим языкам пламени.              Он намеренно пропускает вопрос мимо ушей, игнорируя приставучего собеседника. Тот прицепился к нему после одного из сражений и возомнил себя заботливым старшим братом. Порой благодарность мелькала в измученном уме, но…              Хун встает из-за костра и направляется в противоположную от этого маленького, скрытого в сумерках лагеря сторону.              Постоянно приходится бороться с варварами, точа меч и злобу, не думая, сколько новых жгучих ран и шрамов появится на теле, не оставляя милосердия захватчикам из Юнъаня; в отличие от тех редких дезертиров, оправдывающих свою слабость жалостью — «о, несчастные люди! Они бегут от засухи, они бегут от голода! А страна их оставляет! Бедняги!». Каждый раз, слыша нечто подобное, Хун был готов смеяться, но часто добросердечных борцов за справедливость гнали собственные приятели: всё-таки большинство солдат не оставляли в живых даже стариков и детей. «Это демоны в человеческом обличии, наслали на нас проклятье! И предатель тот, кто смеет сострадать им!»              С детства он слышал подобное про себя, но впервые про других.              Хун избегал боевых товарищей, глядя на каждого с высокомерной, ледяной усмешкой. Бесполезные и неблагодарные отродья. Впрочем, ненависть была взаимной. Кто же захочет общаться с ублюдком, не только проклятым уродством и несчастьем, так еще и смеющим защищать статуи да храмы духа поветрия, обрёкшего собственную родину на страдания?              Только тот, кто не желает видеть очевидного.              — Если ты опять за… этим, то лучше одумайся. Пока не поздно.               Хун равнодушно усмехается.       Ежедневно, в перерывах между беспокойными снами, скупой пищей и утомительными сражениями, Хун с незыблемой настойчивостью обходил разрушенные улицы, надломившиеся под грузом войны, и одинокие, печальные пустоши, окутанные тишиной, в поисках подходящих подношений — невинных цветов для очередного алтаря его высочества, заслуживающего наивысших даров. Ради этих несравненных драгоценностей, символов преданности и уважения, ему не было жаль пожертвовать многим, не говоря уже об уважении так называемого товарища. Цветок столь белоснежный, сочетающий в себе всё первозданное совершенство и наивную чистоту, попадается в израненные руки Хуна. Он планировал оставить его в давно заброшенном храме, в каменных руках принца. Однако судьба распоряжается по-своему — у жителей бывшего Сяньлэ совершенно иные планы, сплетенные из разочарования и разбитых иллюзий.              Меч, пронзивший тело, становится очередным тому доказательством.              — Я думал, что мы подружимся.              Кровь с глухим стуком капает на алтарь и медленно стекает на пыльный пол. Хун падает на колени, согнувшись вдвое и всё ещё прижимая к груди цветок.              — Когда ты уничтожал грязных выродков из Юнъаня, я был уверен, что мы понимаем друг друга. Воюем за одну идею, мстим за семью…               Горькая усмешка слетает с губ. Хун недовольно хмурится и выплёвывает одно единственное слово, и после во рту остается странный железный привкус.               — Ублюдок.                     Кажется, собеседник совсем не обижается. Возможно, и вовсе не замечает.              — Такой же дерзкий, молодой и преданный долгу воин, лишающий мерзких варваров их гнусных жизней. Подобной верности ни у кого еще не видел. Как жаль, что кто-то с подобным потенциалом направил его не на святой долг службы отечеству, не на месть за наших павших боевых товарищей. Неужели ты в самом деле не понимаешь, что этот твой бог — предатель и двуличный негодяй?!              Глаза наполнены чистым гневом, но голос невольно дрожит.              — Он виновен в бедах, в страданиях и горестях, что заполонили нашу некогда цветущую землю! Мы были гордыми жителями великой империи, не знали ни горя, ни бед, пока его глупость, самонадеянность и самовлюбленность не навели на нас проклятье! Мой отец, светлый и доблестный человек, погиб из-за безмозглости твоего драгоценного принца, точно так же, как и сотни других отцов и сыновей!              Дрожь усиливается, переходя в крик, яростный и надрывный.        — Мои сестры, совсем невинные, только распустившиеся для брака цветы, оказались в борделе лишь из-за того, что твой принц не смог защитить собственный народ! Обещал спасать простых людей, а в итоге?  Из-за таких, как ты, пал мой отчий дом, моя любимая родина. Да как...?!              Внезапно, он замолкает и вытаскивает меч, отчего Хун издает неприятный, хриплый стон.              — Ты не заслужил жить, — он сжимает кулаки так сильно, что белеют костяшки пальцев. — Раз хочешь сдохнуть ради принца, а не во славное имя Сяньлэ, так и сдохни же здесь!…               Он разворачивается и бросает через плечо печальный взгляд, а затем уходит, сопровождаемый лишь звуком шагов и светом далеких звезд.              Мир вокруг кажется размытым, словно картина, испорченная дождем. Всё вокруг теряет четкость, растворяется в последнем осознании:        «Я умираю.Действительно. Умираю. До чего же... странно. Момент, который я представлял десятки раз с самого детства... наконец настал. Не страшно. Уже почти не больно. Скоро. Совсем скоро всё закончится. Матушка... Помнишь, мы лежали с тобой вдвоём? Помнишь, как ты обнимала меня? Твое тело было таким горячим, словно полыхало. Я ведь тоже болел тогда, верно? Мне было очень плохо, кажется, я много плакал. Но ты обнимала меня, и мне становилось легче. Ты целовала меня в лоб и едва слышно пела, и мелодии твоей колыбельной было достаточно, чтобы я успокоился и уснул. Закрыл глаза и провалился в сон. А когда открыл глаза, ты уже не дышала. В то мгновение, когда я осознал, что ты больше не проснешься, мир вокруг замер. Точно так же, как всё замирает сейчас. Ты тоже чувствовала это, мама? Или покинула меня во сне, ничего не осознав?  Всё, что ранее казалось важным, утратило смысл. Твоё навсегда потухшее тепло было единственным, о чём я думал на многие годы вперед.Я хотел, чтобы мы ушли вместе. Почему ты ушла одна? Но скоро я присоединюсь к тебе. Прости, что так поздно, мне очень жаль, что твоя душа долго горевала в одиночестве. Та хижина, где мы жили, теперь очень далеко и, должно быть, уже сгорела дотла. Прости. Этот непочтительный сын не смог должным образом воздать долг памяти твоей могиле. Не беспокойся. Был человек, который обо мне позаботился. Всего один. Но этого достаточно».        Перед глазами едва уловимый цветочный силуэт все больше окрашива ется в алый. «Я думал, что не доживу и до этого возраста. Такова судьба? Безымянный солдат, предатель и враг для всех сторон, сдохну здесь, бесполезный, у алтаря».              Что-то в груди болезненно сжимается и определенно не из-за раны. Словно ледяные пальцы обхватывают сердце, и каждая секунда тянется столь мучительно, будто испытывает его на прочность.       Широко распахнув заслезившиеся глаза, Хун впервые понимает кое-что чрезвычайно важное, шокирующее до глубины души.       

«Я не хочу умирать»

      Простая истина обволакивает его, накатывают волны отчаяния.        «Я не хочу, не хочу умирать».       Каждое «не хочу» превращается в крик души, сосредоточившей все силы на этом тихом сопротивлении судьбе. Как забавно, разве не этим он занимался всю жизнь? Пытался идти наперекор фатуму, наперекор всем. «Если бы у меня было чуть больше времени!»       Перед внутренним взором всплывает образ того, кто значил для него всё. Тот, чья доброта согрела его в даже в самые тёмные дни. Хуну кажется, что неумелая каменная статуя взирает на его искалеченное тело.        «Я самовлюблен, мне нет дела до чужих бед. И ни одна душа не расстроится, если я исчезну. Но разве он не заслужил большего?  Если уж Небеса считают, что мое существование — ошибка и моя жизнь ничего не стоит, то неужели им жаль дать мне ещё немного времени? Совсем, совсем немного. Я хочу успеть сделать больше. Я хочу получить лишь ещё чуть-чуть времени. Нет. Я заслужил право сделать больше.  Может быть, мир прав, что я ничтожество и не достоин ходить по этой земле. Может быть, правда именно мое рождение оказалось причиной всех бед. Но мне всё равно. Всё равно. Совершенно! Пусть думают, что хотят. А я добьюсь большего. Я хочу сделать хотя бы для него больше. Сделать больше для себя. Коли свыше мне жалеют и луч света, я не против опуститься ещё ниже, чтобы забрать полностью для себя хотя бы тьму».       Жизнь — ценный, но очень хрупкий дар, столь легко отбираемый. Но если верности и упорству безымянного воина позавидует даже Вэй Шэн, разве может гибель стать преградой?       

«Отроду зовусь демоном, так после смерти оправдаю свою славу!»

      Глаза закрываются, последняя хрустальная слеза капает со щеки.