И могила — мир

Сегодня Доппо не поехал на работу. На станции сел на другой поезд и уехал в сторону Камакуры, ближе к морю. Пара часов тряски в не менее заполненном, чем обычно, поезде прошли незаметно. Доппо просто выпал из реальности на время. Он вышел на станции и на несколько секунд замер. Просто замер, меря глазами плитку под ногами. Конечности дёргались по принуждению, он чувствовал себя как марионетка, у которой в одночасье оборвали нитки и теперь ей самой приходится двигаться. Лакированные, слегка потёртые на внутренних сторонах, ботинки офисного работника отразили случайно появившийся блик и Доппо подумал, что пора двигаться. В голове он прикинул траекторию, по которой сейчас будет действовать: оторвёт взгляд от земли, поднимет голову, повернёт её вправо, затем развернётся корпусом в намеченном направлении и сделает первый шаг обязательно правой ногой. Одни размышления выматывали его.

***

Он добирался до побережья неспешными шагами, переодически путаясь на дорогах. Решал сократить, заходил в другие дворы — упирался в забор. Опять обходил — и снова упирался в забор. Забор, забор, забор. С каждым шагом ноги всё больше наливались свинцом, мешая переставлять их слаженно. Руки фривольно болтались по бокам, разумеется, не настолько расслабленно, чтобы выпустить из ладони чёрный портфель, в некоторых местах на сбигах уже истёртым до белых полос. Что неудивительно. Этому портфелю было уже много лет, качественная кожа по сей день исправно служила своему хозяину. Безвозмездно. Беспрекословно. Без возможности освободиться. Держать корпус прямо было будто лень. Не согнуться во всех суставах и не опасть на землю помогала только установка на то, что надо дойти.

***

Они были уже здесь, с Хифуми. Ещё подростками. Давно. С каждым годом эти и другие старые воспоминания всё больше сливались в один сплошной поток прожитого времени без чётких границ детства, отрочества и юношества. Он помнил эти моменты по ощущениям; по каким-то отрывочным фразам, всплывающим в голове, когда-то, видимо, смешным, но сейчас уже ставшими вовсе непонятными и способными лишь вызвать ностальгическую улыбку. Он помнил это по самому Хифуми. Над ним годы не берут своё: он всё так же чист, добросердечен и в некоторых моментах наивен, как и десять, и двадцать лет назад. А вот сам он не понимал, каким был и каким стал по итогу. Расстройство прогрессировало. Он жаждал всё это закончить с каждым днём более рьяно. Побочные эффекты от гипнотического микрофона тоже давали о себе знать. Звуковые волны, действующие на мозг, могли как разгонять эндорфины, так и снижать их уровень в организме. От одного до другого было рукой подать. И порой, выплёскивая весь свой накопившийся стресс во время батлов, он ощущал настолько мощный откат после, что даже стыдно было говорить Джакураю. Чем больше тот становился другом и коллегой, тем меньше он становился доктором для него. Доппо знал, что в один момент уже не сможет так же открыто выговариваться сенсею о своих проблемах. Он уже вышел из того возраста, когда тебе страшно за то, что тебя посчитают жалким или чересчур ипохондричным, так что это не было причиной. Он просто не мог. Не мог сказать, что происходит. Он не разбирался с этим, просто позволял длиться этим депрессивным эпизодам, ожидая, когда какие-нибудь события из жизни ненадолго заглушат их. От частого пользования микрофоном мысли в голове начинали превращаться в густую пасту — липкую и еле разжёвываемую. Возможно, он это надумал, но ему казалось, что он стал куда более сентиментальным, чем раньше. Из-за переодической путанницы в голове иногда он забывался и начинал воспринимать фантазии, как что-то, действительно случившееся с ним. Он часто мог пустить полную неподдельного горя слезу, вспоминая обо всех своих неосуществимых возможностях: Доппо мог выступать на сцене как артист или музыкант, если бы его группа не развалилась и ему бы хватило смелости придумать что-то, чтобы помирить участников; мог заняться всерьёз скульптурами, если бы не оставил художественную школу ради заработка денег на лечение смертельно-больной матери; не отказавшись от предложения двоюродного дяди, мог открыть предпринимательскую жилу в себе и сколотить небольшой бизнес, который в будущем стал бы семейным делом. Он и не менее часто вспоминал о жарком июне, о коротких рукавах летней формы их школы, занятиях до поздна перед экзаменами и вечерних поездках домой на велосипеде; о той милой девушке, нервно сжимающей письмо в своих дрожащих, протянутых к нему руках; не в силах он забыть и запах её волос, и лёгкие светлые наряды, которые она примеряла на их свидания во время летних каникул, и её нежные губы, так мягко касающиеся его щеки. Всё это — его драгоценный, необратимо прожитый опыт, единственный минус которого заключался в том, что

Это всё было нереально.

***

Океан в это время уже был непригоден для купания. В конце октября никто бы и не подумал этим заниматься. Доппо останавливается на каменистой дорожке, несколько секунд выжидая и смотря вдаль водной глади, прежде чем ступить на влажный от воздуха песок. Чёрные носы ботинок почти тут же зарываются в него, от чего Доппо на мгновение теряет равновесие. Есть что-то притягательное в пляже. Он засматривается на медленно проползающие по небу редкие полупрозрачные облака. Те устало копошатся на небе, подгоняемые несильным ветром. Доппо чувствовал, как пальцы рук холодели. Маленькие волны на голубо-сером полотне, сотканные из лоскутов океана, на самом деле не вызывали никакого трепета. Такое же серое небо только нагоняло тоски. В этом не было ничего романтичного. Каннонзака чувствовал, как к горлу подкатывал мерзкий ком отвращения. Неприятное шестое чувство, предчувствие ужасного стечения обстоятельств, желание исчезнуть и не марать себя в этих ощущениях, раствориться. Уже холодный нарастающий ветер залезал под воротник. Доппо не хотел здесь быть. Простодушная картинка сама всплыла в изворо́ченном воображении: он представлял, как на руке один за другим расползаются раны. Первый, на пробу лезвия, — по внешней стороне руки, где-то вблизи большого пальца. Затем — несколько осторожных поперёк запястья, оставляющих максимум небольшие розоватые царапины. Рука, ещё не привыкшая держать в себе острие на этот раз, пока не может контролировать силу пореза. Но нужно адаптироваться быстрее. Томящееся внутри клокотание волнения подступает в глотку, ждать становится невтерпёж — и наступает первый настоящий порез. Слегка неаккуратный, оставленный резким взмахом руки. Секунду после кожа ещё держится вместе, но затем распахивается на две половинки, открывая вид на красное пространство между. Кровь крупными тёмными каплями начинает скатываться вниз, и почему-то именно это зрелище вызывает первое за долгое время чувство удовлетворения. Но порез не такой большой как мог быть, а значит — дальше будет продолжение. Доппо с упоением думает об этих кусках мяса, о бордовых шрамах, что останутся после, об этом неприятном трении порезов о ткань одежды, о первичной обмотке бинтом, который будет красноватым от крови, о последующем их щипании во время принятия душа. Вот, что будоражило его; то, что он хотел бы испытать ещё раз как можно скорее. Но он держался. У него была своя зона ответственности — за людей, с которыми он живёт бок о бок и сотрудничает, за некоторых фанатов, поддерживающих их. Он держался, чтобы не расстраивать всех перечисленных.

Но как же ему хотелось сорваться.

***

Он повернул голову влево и увидел вдалеке знакомую фигуру. Доппо подошёл ближе. Арисугава Дайс стоял неподвижно, смотря на далёкие, видимые с пляжа, тёмные острова. Его хаотично остриженные волосы развевались на ветру, а побрякушка за ухом иногда постукивала, сталкиваясь с другими предметами одежды. В его приоткрых губах покоилась белая сигарета, одна из немногих, что остались у него. Он молча протянул такую же Доппо, даже не переводя взгляд, когда тот приблизился на расстояние чуть меньше вытянутой руки. Доппо также молча принял её. Он прикуривает от протянутой ему зажигалки и впервые за долгое время делает затяжку. Никотин приятно оседает на языке, нёбе, в горле. Доппо пробует его на вкус, смакуя во рту и выдыхая лишь спустя несколько мгновений через нос. Тепло сигареты слегка обжигает губы, но сейчас это даже приятно. — Хочешь узнать действенный способ избавится от стресса? Арисугава, молодой и красивый, обращался к нему. В ответ Доппо лишь кротко кивнул. После этого жеста Дайс, не вынимая сигареты изо рта ни на секунду, потянулся к внутреннему карману своей парки и выудил оттуда чёрный револьвер. — Выиграл как-то давно. Мужчина, легко вскидывая в сторону руку, проверил комплектацию барабана, крутанул его и таким же лёгким движением поставил на место. Затем прислонил оружие к виску и нажал на курок. Доппо вздрогнул, чересчур сильно сжав в пальцах сигарету, в момент, когда раздался громкий щелчок. Дайс стоял всё ещё перед ним. Живой и здоровый. Пустой патрон. Азартный игрок не двинулся ни на миллиметр что до выстрела, что во время, что после. Он преспокойно опустил руку с оружием вниз и протянул его Доппо. — Попробуй. Каннонзака сделал судорожную затяжку и взял свободной от сигареты рукой револьвер. Холодный металл тяжело лёг в коченеющие пальцы. Доппо сглотнул. Но всё-таки, повторяя движения за Дайсом, прислонил его к виску и, чуть-чуть помедлив, нажал на курок. Раздался выстрел. Доппо стоял неподвижно, жмурясь от страха. — Вот видишь, — послышался где-то слева голос Дайса. — Возьми за привычку крутить и спускать так по одному разу в день — стресс как рукой снимет. А в один день может и повезёт. Как сегодня. Доппо всё ещё боялся разлепить глаза. Но теперь, помимо голоса Арисугавы, он ощущал ещё кое-что. Словно холодные и обветренные губы Дайса коснулись его виска, мягко и нежно, посвящая в таинство азарта смерти. Его длинные, пахнущие дешёвым табаком пальцы, расползлись по чужим скулам, обволакивая. Но это было лишь ощущение. Висок приятно обдувал холодный ветер, остужая нагретое место, куда вошла пуля. В голове странно звенело. А влажный песок, на который грузно упал Доппо, прилипал к щекам и растрепавшимся по нему волосам.

***

Доппо открывает глаза, будучи лежащим на холодном песке. Он поднимается на локтях и пытается вспомнить, что произошло. В голове всплывает барабан револьвера, крутящийся, как отлетевшая на плахе голова. Приятный холодок у виска и эфемерный образ Арисугавы Дайса. Вокруг него пусто: ни людей вокруг, ни оружия, ни приятных ощущений от приближающейся кончины. Ничего. Он с некой грустью отмечает себе: Галлюцинации.

***

Только поднимаясь на ноги, он замечает в руках дотлевающую дешёвую белую сигарету. — Надо и правда взять в привычку.