сжигаюсь дотла, чтобы тебя согреть

❝Монстры появляются на свет не естественным путем, а из ненависти и тьмы в сердцах других людей❞

                    Морозящий кожу ветер бегло проносится вдоль крыльца, когда массивная входная дверь с громким лязгом замка отворяется напряжённой рукой Хосока.              Чонгук, стоя позади него, опасливо озирается по сторонам. Вглядывается в раскрасившиеся в пёструю гамму редкие деревья во дворе. И застывает полубоком, не убирая глаз от простирающегося перед домом большого дико заросшего поля.              На нём нескошенные сухие стебли сорных растений витиевато колышутся под октябрьским ветром, что доносит до обоняния Чонгука удушливую пыль и сырой запах гнили.              — Сколько лет, говоришь, в этом доме никто не жил, хён? — скептично интересуется он у старшего брата, не особо отвлекаясь от рассматривания безлюдной окрестности вокруг.              — Тут вопрос не в том, сколько лет, а за сколько долларов он нам обошёлся. — Хосок воодушевлённо кружится по просторной прихожей и раззадоренно улыбается, раскинув по сторонам руки. — Практически за гроши!              — Звучит как начало любого хоррора про дом с привидениями. Низкая цена, отдалённость от центра города и дурацкое кукурузное или чёрт его знает какое поле, — неодобрительно фыркает Чонгук, всё не решаясь сделать первый шаг за порог дома.              Прилипчивые домыслы, шепчущие под свист ветра о том, что этот шаг станет началом его конца, так и стучат в жилах, пробираясь мурашками под охладевшую кожу.              — Ой, замолчи, пока мне самому не стало жутко. Начни лучше заносить вещи, солнце садится, — безразлично отмахиваясь ладонью, бросает ему Хосок перед тем, как, радостно топча ботинками по пыльному полу, исчезнуть за дверью в одну из комнат на первом этаже.              И уже не замечает того, что ноги его младшего брата прирастают к скрипучим половицам.              Всё внимание Чонгука неосознанно обращается в центр поля. Туда, где под скулящими завываниями ветра покачивается огородное пугало, насаженное на две крест-накрест соединённые деревянные палки.              Издалека Чонгуку мерещится медленно, словно бы самостоятельно, поворачивающаяся в его сторону набитая соломой голова чучела. И, чуть прищурившись из-за садившегося за горизонт закатного солнца, он подмечает его странный прикид. На потемневшую от грязи наволочку, служащую головой, небрежно надета небольшая тёмная шляпа цилиндрической формы. Из-под её полей густо выбивается вьющаяся чёлка угольно-чёрного парика. На деревянный каркас натянут старый потрёпанный комбинезон некогда бывавшего белым цвета с выцветшими красными оборками на краях рукавов, штанин и воротнике. Ткань местами рваная, и из многочисленных мелких дырок неплотно набитого костюма торчат солома и куски тряпок. На ногах же у вызывающего внутреннюю дрожь чучела клоуна — измазанные в глинистой земле ботинки, вокруг которых туго обмотана верёвка, удерживающая чучело на вбитом в почву шесте.              И чем дольше Чонгук вглядывается, тем сильнее ему кажется, что подрагивающее на ветру пугало смотрит на него в ответ.              — Чонгук, ну где же ты?! — крикливо зовёт его Хосок, в воцарившейся тишине пугая внезапностью своего звонкого голоса.              И Чонгук, взявшись за ручку одной из дорожных сумок, послушно заходит внутрь.              Дом изнутри не устрашает так, как обширное поле, своей запущенностью и покинутостью вызывающее в Чонгуке необъяснимую печаль. Полное обустройство братья решают назначить на завтра. Оставив задачу очистить от многолетней грязи полы на фоном жужжащий робот-пылесос, они наспех готовят спагетти. И во время скромного ужина обсуждают планы, включающие в себя избавление от оставшихся от предыдущих владельцев вещей, проверку пригодной для использования уже имеющейся мебели, генеральную уборку на обоих этажах, развешивание занавесок и, если служба доставки будет оперативной в воскресный день, установку бытовой техники, чтобы начать как можно скорее ощущать себя дома.              — Я проверил свет во всех комнатах, всё работает. Но лампочки всё же поменять надо. Риелтор сказал, что с водоснабжением тоже проблем нет. Завтра надо заглянуть в сарай. Оставлю это дело на тебя, братишка. Не хочу наткнуться на трупы заблудившейся живности, — пресно усмехается Хосок, накручивая на вилку вермишелину пасты, и за раз осушает воду из стакана.              Хёну претит даже предположение о том, какая жуть могла бы остаться от бывших жителей дома. Чонгук на это лишь невесело смеётся и неосознанно поворачивает голову к окну. За ним под вечернюю темень и усилившийся ветер ему виднеется силуэт пугала, невидимыми нитями зазывающего его вниманием к себе.              — Завтра приедет ещё клининговая служба, к вечеру тут должно стать уютнее, — внезапно ставший серьёзным тон брата возвращает глаза Чонгука к нему.              Он всматривается в погрустневшее, осунувшееся из-за бессонных ночей и бесконечных раздумий лицо под мигающей под высоким потолком пустой гостиной лампочкой. Ноги уже затекли из-за долгого сидения на подушках на полу в сгорбленной над тарелками позе. А врывающийся под тонкую ткань пуловера холод, что гостит в пока ещё не отеплённом доме, давит на Чонгука крупной дрожью, осточертевшим разочарованием, бессрочной потерянностью.              — Тут нас никто не упрекнёт в том, в чём мы никогда не были виноватыми. Тут от нас наконец отъебутся, и мы получим наше долгожданное спокойствие. Я обещаю, братишка, — когда-то, казалось, многими годами ранее, жизнерадостный и надоедливо-громкий голос старшего брата с каждым словом переходит в сиплый шёпот.              И даже так, он вселяет в Чонгука крохотную надежду и беспочвенную веру в его наивные обещания.              Он коротко кивает Хосоку, слегка кривя уголки губ в согласной улыбке. И вновь поворачивает голову к окну. Там, за стеклом, охраняющее бесхозное поле пугало будто бы машет ему соломенной ладонью, радушно приветствуя в своём городе.       Вопреки страхам не дотянуть до нужного уровня знаний чужого языка, пусть и усердно выученного за школьные годы, Чонгук находит работу уже через пару дней. Первый из них был потрачен на то, чтобы поколесить по городу на полуржавом подержанном седане, который хён купил у риелтора за цену, восхитившую его не меньше, чем цена их нового жилища.              Его самого они ничуть не удивляют. Лишь то, что в этом провинциальном и замершем во времени городе всё ещё прощупывается пульс. Пара школ, больница, полицейский участок, несколько непримечательных кафешек говорят о присутствии в ней потухающей жизни. Но на лицах прохожих домирают улыбки, в глазах догорает свет.              Увеселительных заведений для привычных развлечений тут, само собой, нет. Однако Чонгук и забыл уже, когда в последний раз он видел веселье в своём отражении. Когда в последний раз ходил в кинотеатр, рубился с бывшими друзьями в видеоигры, катался на будоражащих нервы аттракционах и просто без стресса радовался своей молодости, так жестоко приконченной родителями в одночасье.              Работа находится для него в небольшой кофейне на въезде в город. Берут Чонгука с заметной неохотой и подозрительностью в грозном лице владельца. Ставят ещё условие первые три месяца пробного периода платить ему за полставки. Чонгук соглашается без раздумий, потому что должность бариста нужна ему не ради карьерных высот и денежных богатств.              А чтобы не думать, не вспоминать, не презирать, не бояться. Зачастую самого себя и того, кем он мог бы или всё ещё может стать.              — Хён, а риелтор не говорил ничего про это поле? — спрашивает Чонгук в один из тихих вечеров.              Когда очередной молчаливый ужин уже за столом под освещающую каждый уголок гостиной старую люстру, купленную братом на барахолке, за неделю проживания превращается в ежедневную рутину.              — Просто бесполезный и ничейный кусок земли, — безынтересно отвечает Хосок, кинув равнодушный взгляд к окну, от которого неморгающий Чонгук не может отвести глаз. — Я говорил ему, что хочу сжечь это дурацкое поле, на нём же одни сорняки растут. Но мне сказали, что они опять вырастут, сколько ни пытались избавиться, не помогает. И ещё пугало это жуткое, пиздец, бр-р-р. Сжёг бы и его к херам, но вдруг он возродится мальчиком — сыном Сатаны, — мрачно смеётся, своими словами не пробуждая никакого веселья.               Чонгук, вернув к брату озадаченный взгляд, видит, как тот быстро трёт предплечья, стирая с кожи покрывшие от собственной несмешной шутки мурашки, и активно мотает головой, словно смахивая образ чучела из памяти.              — Завтра днём избавлюсь от него. Пойдёшь со мной. — Хосок воровато косится к окну. Недолго задерживает на нём взор и возвращается к ужину, который, как обычно, даётся ему с трудом.              Но за который хён всегда садится, чтобы не давать Чонгуку ощутить свою сиротливость в чужой для них обоих стране.              Он послушно кивает, не имеет аргументов против. И вновь поворачивает шею, неосознанно для себя шепча в пустоту немое «прости».              Единственный в неделю выходной выдаётся изнуряющим. И становится он таким, потому что хён, пытаясь пройти сквозь ветвистые, густые и высохшие стебли сорняков, всю дорогу до центра поля не перестаёт жаловаться. Чонгук понимает, что его нытьё связано больше со страхами и нелюбовью ко всему жуткому, оттого и покорно плетётся за старшим братом, готовясь подхватить его, если он случайно споткнётся.              — И какой кретин вообще додумался нарядить пугало в клоунский прикид? Отпугивали, походу, не птиц, а людей, — бормочет с каждым шагом сильнее раздражающийся Хосок. — Надо было работников клининга попросить избавиться и от него, и от поля. Как я об этом не подумал.              — Хён, это же не наша земля всё же, — произносит Чонгук, стараясь не делать слишком широких шагов, дабы брат не отставал от него.              — Риелтор говорил, что лет двадцать назад это поле принадлежало старику, построившему наш дом. Считай, что по праву наше, — невесело усмехается Хосок и застывает в метре от места назначения. — Охуеть, отсюда он не такой страшный, как мне казалось.              Чонгук, остановившись рядом с ним, согласно кивает. Он с интересом и прорезающимся сквозь многолетнее уныние восхищением рассматривает набитую соломой наволочку, на которой с талантом профессионального художника нарисовали лицо. Чуть раскосые миндалевидные глаза, кустистые сдвинутые в предчерченных эмоциях брови, маленький утончённый нос и пухлые, слегка размазанные в контурах губы, уголок которых искривлён в безобидной полуухмылке.              — Слава богу, что старик умер естественной смертью от старости в восемьдесят лет, и вдвойне слава богу, что не в стенах нашего дома, а в магазинной очереди. Иначе я бы решил, что это пугало его прикончило, — смеётся Хосок уже не так нервно, как делает обычно, выдавая шутки, от которых ему самому же плохо. И подходит ближе. — Ну что, Чонгук, я хватаю снизу, а ты держи сверху. Выглядит вроде не таким тяжёлым.              — Хён, — зовёт он брата, не решаясь сделать шаг вперёд.              Грохочущая громкость участившегося сердцебиения заглушает собственный голос. Намеренно выделяемой слюной он пытается намочить сухое горло, получается не особо. А разум таранят гудящие мысли о том, что у него галлюцинации из-за не проявивших себя психических расстройств. Они в конечном счёте настигли одного из них.              Ведь Чонгуку чудится, что пугало ему подмигивает.              — А что… что мы с ним сделаем? Сожжём?              — Не, оставим в сарае, — Хосок свободно пожимает плечами. Он удивляет Чонгука тем, что не выдаёт больше привычной боязливости от вида клоуна, который заместо своей задачи веселить и развлекать людей, лишь глубже пинает его в зловещую тревогу. — Продам задёшево на одном из уикендовских блошиных рынках. Американцы же любят украшать дома всякими страшилищами. Хотя я такое не понимаю и не собираюсь понимать.              Чонгук отмалчивается на планы старшего брата и не озвучивает свои внезапно посетившие голову догадки о том, что у того не получится избавиться от пугала, как бы он ни попытался.              Общими усилиями они дотаскивают его до дома, мимоходом обсуждая между собой грядущий Хэллоуин. Чонгук признаётся в том, что ему назначили вечернюю смену на этот день. А Хосок — в том, что ему не хотелось бы в такой вечер сидеть в гнетущем одиночестве и шарахаться каждый раз, когда его стуками в дверь будут пугать жестокие дети, зловеще смеющиеся в свои уродливые маски устрашающих чудовищ. И Чонгук, однажды пообещавший хёну никогда не оставлять его одного и не давать ему опять чего-нибудь испугаться, предлагает ему перетерпеть этот вечер у них в кофейне и поработать там. Благо его удалённая работа позволяет ему заниматься ею в любом месте, где есть электричество и вайфай.              Не трогая и никак не меняя его внешний вид, они оставляют набитого соломой клоуна в сарае. Там хламом выброшены личные вещи, старая одежда и непригодная для использования мебель, оставшиеся от старых жильцов. Всё это Хосок с уверенностью в том, что на каждую бесполезность найдётся свой покупатель, планирует в скором времени распродать на блошином рынке.              Закрывая за собою сарай, Чонгук долго и виновато всматривается в нарисованное лицо на обтрёпанной наволочке, что освещается полоской света от прикрывающейся двери. Не знает точно, что хочет вновь на нём увидеть — подмигивание, ухмылку, доказательство тому, что он не псих, как их родители, и пугало в самом деле живое.              Оттого и не выдаёт хёну своих подозрений. Те соседствуют с ним с момента, как им вдвоём пришлось порывисто покинуть стены родительского домика в лесу. Под обоями они до сих пор покрыты кровью и криками тех, кому не повезло.              Ночь, завершающая единственный выходной, выдаётся беспокойной. Чонгук старательно успокаивает себя тем, что визгливый вопль — это всего лишь шум свистящего ветра. Пытается внушить себе то, что скребущие по стеклу окна в его спальне звериные когти — стучащиеся под дирижёрством непоседливого ветра оголившиеся ветки деревьев. И отчаянно глушит, спрятав голову под подушку, низким хриплым голосом непрерывно повторяемое прямо в уши: «Чонгу-у-ук».               Бессонная ночь напоминает о себе слипающимися веками, невыносимым раздражением и неповоротливостью движений. Она выходит ему боком, когда он во время утренней смены в кофейне пару раз путает заказы и по итогу разливает латте начальнику на бёдра. Чонгука отчитывают как неумелого мальчишку и высчитывают из без того невысокой зарплаты штраф.              На потерянные деньги ему плевать. У хёна их предостаточно. Но даже они не сумеют спасти от зачастивших кошмаров, которые путает ему реальность со снами, потому что бессмертно живут в его голове.              Чонгук понимает, что вернулись они в свою обитель в тот самый день, когда они с хёном переместили пугало в сарай. Подальше от своих глаз, поближе к своему новому убежищу.              Впопыхах и широко распахнув дверь сарая, Чонгук врывается внутрь с бешенством, взращённым усталостью из-за трёх суетливых ночей. Сразу же начинает почему-то ощущать себя тут незваным гостем и тушуется на полпути. Ожидал увидеть чучело, нахально смеющееся ему откуда-то не там, где его оставляли лежать неподвижной ненадобностью.              Но бесприютный клоун продолжает прилежно валяться в кучке одежды, старых фоторамок и затхлых книг.              Чонгук включает фонарик на телефоне. Сам не ведает, что хотел бы увидеть и в чём разобраться. Просто неподвижно застывает перед несчастным клоуном. Понимает только то, что постепенно сходит с ума и надо бы об этом предупредить хёна.              — Не может же соломенный человечек звать меня по ночам? — досадливо усмехается Чонгук, надеясь услышать уже знакомым ему голосом хотя бы лаконичное: «Может, Чонгук».              Дабы просто убедиться в том, что проголодавшиеся демоны-посланцы от родителей, брошенных и бросивших на растерзание нации, догнали их и теперь требуют у младшего сына продолжить их кровавое ремесло.              Чонгук раздражённо мотает отяжелевшей головой. Делает пару трусливых шагов назад, не переставая пристально вглядываться в лицо клоуна. И когда собирается было заполошно развернуться и второпях выбежать из сарая, чтобы не возвращаться в него до момента, пока хён не захочет отдать пугало и другие вещи местным, замирает.              Взгляда касается фотография из кучки рамок в одной из неряшливо брошенных позади коробок.              Чонгук пытливо спрашивал у хёна о том, что вообще происходит с чужими воспоминаниями, нестираемо запечатанными через плёнку на фотопортретах. Выбросить, сжечь или закопать — почему-то каждый из этих бездушных вариантов ноет в груди глубокой печалью и сожалением за судьбу незнакомцев.              Ведь у старика, что жил тут до них, должны же были остаться родственники или друзья. Так почему никому не захотелось забрать себе хоть какую-нибудь памятку о том, что этот человек когда-либо существовал?              Понимание и клокочущие в голове вопросы всё ещё остаются под дымкой густого тумана. Но Чонгуку, подходящему ближе к зацепившему его внимание снимку в рамке, чуется, что мгла начала постепенно рассеиваться. Пусть и вопросов, что никоим образом не должны были изначально формироваться в его разуме, меньше не становится. Появляются свежие, не менее удручающие.              Ведь фотография, затронувшая его до дрожи в пальцах, что хватаются за пыльную рамку, закрепила в себе важный для бывших обитателей дома момент. Наверняка счастливый, судя по улыбкам двух людей на ней.              Низкорослый седой старик, чьи морщинистые губы едва виднеются из-под густых белых усов. И молодой парень-азиат в костюме клоуна и с ярким, соответствующим его образу гримом, ничуть не уродующим его очаровательно сияющую улыбку, обращённую в объектив камеры. Они стоят бок о бок перед фасадом теперь уже считавшегося его, Чонгука, дома посреди знакомого и в то же время незнакомого поля.              Поскольку оно густо засеяно золотистыми подсолнухами.              — У того старика был внук, ты знал? — первое, что говорит Чонгук, когда врывается в дом. Там, сидя на диване в гостиной, Хосок что-то сосредоточенно печатает на своём ноутбуке. — Клоун.              — А? Где?! — Брат резко дёргается, встрепенувшись на месте. И беспорядочно крутит вправо-влево головой, будто бы высматривая опасность вокруг. — Мы ж его выкинули в сарай, — отвечает на свой же вопрос, не дав Чонгуку открыть и рта, и щурится в сторону окна. Пытается приметить в нём знакомого им обоим клоуна.              — Внук старика, в том самом костюме. А может и не внук, не знаю точно. Мне стало стрёмно рассматривать их семейный альбом в тёмном сарае, — произносит он, плюхаясь на диван рядом с Хосоком.              Мимолётом подмечает про себя, что от брата опять пахнет алкоголем, которым тот заливает опустевшую дыру в груди, когда Чонгук на работе. Но ничего не говорит об этом, верит в то, что, как и прежде, хён сумеет очень скоро избавиться от своей зависимости, ставшей ему губительным спасением в сложные дни для их семьи.              Чонгук незаметно морщит нос. Противится не запаху перегара, а взгляду родного человека, за последние три года ни разу не посмотревшего ему в глаза. Знает, что смотрит тот всегда на длинный ровный белёсый шрам на скуле, немеркнущим клеймом приковывающим внимание хёна.              Но Чонгук в который раз проглатывает его боль и передаёт брату покрытую пылью рамку, за потрескавшимся стеклом которого выцветающая старая фотография.              — Охуеть, а сейчас почему на поле сорняки, а не подсолнухи растут? — Хосок обращает первостепенное внимание на маловажные вещи, и, может быть, всё остальное тоже не так важно.              Может, это Чонгук ищет оправдание тому, что жило в нём с рождения.              — Смотри, на этом парне тот же костюм, что и на пугале, — он тыкает коротким ногтем в него. И застывает подушечкой на нём, не может убрать примагнитившийся к нему кончик.              Старость и низкое качество фотографии не умалило юношеской красоты, отчего Чонгуку становится вдвойне интересно. Что же с ним стало? Почему дом его дедушки, если они реально родственники, двадцать лет пустовал после смерти старика? Почему пугало разодели в его костюм и нарисовали ему черты, так отдалённо напоминающие его лицо?              — Ну, может, чувак вырос и поменял стиль, вот и дедуля напялил никому не нужное тряпьё на чучело, — Хосок с безразличием отворачивается от фотографии. И, потеряв к ней без того мизерный интерес, продолжает клацать по клавиатуре. Чонгук слышит его безмолвные просьбы не беспокоить его сейчас с этими расспросами.              Ответов на них он всё равно не сможет дать, Чонгук это и сам хорошо осознаёт.              Как и то, что заинтересованность и любопытство не пропадают даже после на удивление спокойного крепкого сна. Хоть и с глухим приманчивым зовом, без изменения сопровождающим его всю ночь.              Обязательное присутствие на утренней смене не позволяют Чонгуку вернуться в сарай за подробностями на утро. И весь рабочий день он проводит в предвкушении и с щекотливым желанием поскорее рассмотреть чужие личные вещи и фотоальбомы. Он намеревается узнать побольше об этом парнишке, чью фотографию изучал весь вечер, пока не пропал сознанием в забытых при пробуждении снах.              — Эй, Чон, — зовёт его один из постоянных посетителей.              Офицер полиции невысокого ранга по имени Чарльз Ли Рэй, что с первого дня Чонгука в должности работника кофейни не упускает возможности поддеть несмешными язвительными шутками. Обычно это издёвки из-за сильно выраженного акцента и попытки уязвить тем, что путает его национальность с китайской.              — Я узнал, что ты с братом живёшь в доме старика Виктора, — говорит он, садясь за стойку в момент, когда Чонгук без слов наливает ему чёрный кофе.              Такой же горький, как и привкус на кончике собственного языка каждый раз, когда ему со стараниями выговорить английские слова как можно чище нужно спросить у Чарльза о том, что он сегодня будет пить.              — Когда Билли хвастался всем, что дом кто-то наконец купил, я не поверил ему. Не думал, что существуют такие идиоты. А им оказался ты, — мужчина ядовито смеётся и оборачивается вокруг в поисках поддержки от других посетителей. Те, к удивлению Чонгука, не вторят ему и с безразличием утыкаются в свои напитки и экраны телефонов.              Он не находит слов, которыми можно было бы остроумно ответить на оскорбления Чарльза. Ни на чужом, ни на родном языке. Убедительными будут ли отпирания от ярлыка идиота? Стоит ли оправдаться тем, что, прибежав из Сеула в этот недружелюбный город, они и не задумались о тех, кто раньше звал их дом своим? Никаких страшных слухов об этом старике Чонгук за время работы в кофейне никогда и не слышал. Только то, что риэлтор по имени Уильям вкратце рассказывал Хосоку.              Чонгук угрюмо супит брови. Он безмолвно наблюдает за тем, как Чарльз делает первый глоток своего кофе и, обжигая язык, шипит от дискомфорта.              Она удовлетворяет настолько, что насмешливая полуулыбка бесконтрольно выскакивает на напрягшемся лице. Такая мелочь, но всё равно радостно видеть, как кому-то больно.              — Ты знал, что старик Виктор, чей дом вы купили, тридцать три года назад чокнулся? — продолжает Чарльз, которому обожжённый язык никак не мешает без умолку молоть им.              Чонгуку хочется попросить офицера побыстрее допить свой напиток и убраться охранять порядок в слишком тихом городе, будто бы год за годом помирающем от накрывшей её скуки. Но приходится покорно стоять за стойкой и вытирать льняным полотенцем горячие мокрые кружки, только-только вымытые посудомоечной машинкой.              — У него был внук. Приёмный вроде, я не ебу. То ли дочка, которую никто никогда не видел, нагуляла от такого же китаёзика, как и ты, и убежала, бросив на старика. То ли старик от одиночества не знал, чем ещё себя развлечь, и забрал под крыло чью-то сиротку, — саркастично посмеивается мужчина и не слышит того, как со стороны кухни за спиной Чонгука доносится возмущённое пыхтение. — Странный был этот… как его… Тухо… Тахи…              — Тэхён. Его звали Тэхён Ким, — вмешивается женщина, выглядывая из-за маленького внутреннего окошка, что выходит на кухню, где их повар Лори готовит умопомрачительные десерты и сэндвичи. — Чак, вы вообще-то в одном классе учились.              Чонгук резко оборачивается к ней, часто моргающими глазами выпрашивая у неё замучившие смертельным интересом подробности. А в голове испорченной плёнкой заезженно повторяется: «Тэхён, Тэхён, Тэхён».              Корейское имя, отдающее незабытым теплом покинутой родины.              — Я училась на класс старше в одной с ними школе, — нежно улыбнувшись, изрекает дальше Лори, с лёгкостью прочитав нескрываемое любопытство в выражении лица Чонгука. — После выпуска Тэхён не уехал учиться в колледж, как многие. А остался с дедом, чтобы позаботиться о нём, — говорит она, не пряча выскочившую на губах печально-мягкую улыбку. Чонгуку даже хочется поблагодарить коллегу за то, что она взяла в свои руки продолжение заинтересовавшего его рассказа. — Он был добрым, простодушным пареньком. Помогал деду по хозяйству и подрабатывал клоуном на праздниках. Помню, как в девяносто первом родители пригласили его на день рождения моей младшей сестрёнки. Наверное, это был первый на моей памяти человек, который поистине наслаждался тем, чем занимается.              — Вот же ж неудачник, — высокомерно фыркает Чарльз, заумно кивая. Смотрит отчего-то на Чонгука так, будто он сейчас кивнёт ему в ответ, поддакивая сказанному.              — Вы считаете неудачником человека, который любил свою работу, офицер Ли Рэй? — запальчиво хмыкает Чонгук, не сдержавшись. Сердито смотрит на опешившего от его внезапного раздражения мужчину исподлобья. В желании уничтожить одними глазами буравит его немигающим взглядом.              — Как бы там ни было, — откашливая хрип, продолжает Чарльз уже без прежнего задора, — этот Тэхён пропал аж в девяносто втором. В ночь с тридцать первого октября на первое число. То ли сбежал из города, то ли с ним что-то случилось. Но, как говорится, нет тела — нет дела.              — Тебя тогда даже тут не было, Ли Рэй, — бурчит Лори, полностью высунув голову из окошка. Она с упрёком хмурится, выглядит крайне негодующей из-за обсуждаемой темы беседы. — Не мог он сбежать, не забрав хотя бы маленькую сумку вещей! Да ещё бросив деда. Я всё ещё верю в то, что с ним что-то сделала та компашка хулиганов. Они со школы не давали Тэхёну покоя. Ты ж с ними тусовался в старших классах. И даже когда после колледжа вернулся в город. Может, до сих пор продолжил бы, если бы они по одному не подохли. Как говорится, карма — та ещё сука, — злобно усмехается Лори, вынуждая Чонгука широко округлить глаза.              — Вы думаете, это Тэхён что-то сделал со своими старыми обидчиками? — с нескрываемым ужасом, который изнутри ощущается Чонгуком кипятящим кровь восторгом, шепчет он.              Лори не успевает дать ему какого-либо ответа, ей приходится вернуться к готовке. Она лишь коротко качает головой и отходит от окошка, с заметным в закатывающихся глазах нежеланием оставляя поминутно удивляющегося Чонгука в компании офицера.              — Будь это так, то полиция его давно поймала бы, — бахвально выпячивая широкую грудь, отвечает ему Чарльз. — Те ребята умерли каждый в разных городах. Ненасильственной смертью. Кто-то из-за передоза, у кого-то сердце остановилось на беговой дорожке, а третий так вообще куском мяса подавился во время еды. Да и этот лузер-клоун даже мяч в корзину не мог забросить на уроках физкультуры, не то чтобы смог бы расправиться как-то с теми парнями. И вообще, о чём это я? Старик Виктор, да. Тэхён же пропал в Хэллоуин. Развлекал на ежегодной ярмарке детей в своём идиотском костюме клоуна. Ты его видел, уверен. Костюм его этот. И старик, поехав кукухой после пропажи внука, сжёг своё поле с подсолнухами, прикинь! — вновь повеселев, громким возгласом произносит Чарльз и даже шумно шлёпает ладонью по стойке, чуть расплескав по краям кружки остывающий кофе.              Чонгук не вздрагивает ни единой мышцей. Лишь затаив дыхание, внимательно слушает и прислушивается. Больше в посещающий его по ночам голос в своей голове, неустанно повторяющий его имя.              — Огонь тогда еле потушили. С тех пор на поле ничего кроме сорняков и не росло, как бы ни пытались облагородить ту землю. После пожара, кстати, спустя пару дней Виктор напялил тот самый клоунский наряд внука на пугало. Было бы от чего отпугивать вредителей, ха! Но когда ему говорили, что это жутко и как-то… ну неправильно, что ли, ведь это костюм пропавшего человека, он отнекивался, мол, не он нарисовал чучелу лицо того полудурка и усадил охранять уже никому не нужное поле. Даже пожар, клялся, не его рук дело. До конца смерти утверждал, что пугало само там появляется. И пару раз опять поджигал поле, пытаясь избавиться от него. Но ты сам видишь, Чон. Оно всё такое же, каким стало после пропажи того кретина, — Чарльз завершает свой покрытый мраком прошлого рассказ, обсыпав его блестящими конфетти. Специально понижает на полтона голос с явным намерением устрашить и вызвать в Чонгуке ужас. И даже злорадно скалится, считывая выражение лица напротив как ожидаемый успех от своей пакости.              Чонгук не оправдывает чужих целей. Он не испытывает ни капли страха и тревожащей паники от того, что ему нужно будет вернуться в дом, окутанный в сознании флёром таинственности. Только малейшее беспокойство за хёна, которому однозначно не стоит узнавать эту историю.              И ярчайшее вожделение ввалиться в сарай и посмотреть на пугало уже другими глазами.              Несмотря на желание не пугать и не расстраивать своего впечатлительного старшего брата, Чонгук делает это неосознанно. Потому что этот же и каждый последующий вечер растрачивает по несколько часов, отдаваясь не принадлежащим ему картинам прошлого.              Сначала меняет неработающую лампочку, притаскивает шаткую табуретку, подключает электрический обогреватель. После рабочих смен и нередко до, укутавшись в куртку и шапку, просиживает часы в тесном сарае. Там он в призрачной компании коротает уединённые вечера и сонные утра под задумчивые рассматривания потёртых временем снимков чужих и незнакомых ему людей.              Дольше всего он застревает на фотографиях Тэхёна.              Тот практически на каждой лучисто улыбается в объектив, никак не выдавая Чонгуку секретов того, что с ним могло бы произойти на самом деле.              Слова Лори про то, как глубоко он ценил своё искусство и любил развлекать как детей, так и взрослых образом доброго клоуна, подтверждаются на многочисленных снимках, даже спустя десятки лет делящихся с Чонгуком печалящей искренностью. Становится невыносимо грустно от принятия правды, в которой у такого человека могли быть недоброжелатели.              Как и от того, что Тэхён многие годы назад без вести пропал. А если бы чудесным образом и нашёлся, то между ним и Чонгуком всегда будет присутствовать очень большая разница в возрасте.              — Смешно, наверное, да? — сухо смеётся Чонгук, обращаясь на английском к безжизненному пугалу.              За эти дни оно ещё ни разу не ответило ему. Только продолжало преданно звать по ночам. И намертво вбивало в Чонгука убеждения в том, что это именно оно взывает к нему в моменты тоскливого одиночества.              — Не знаю, я почему-то уверен, что мы могли бы подружиться. Может, потому что ты такой же кореец, как и я, и что у тебя тоже нет родителей, как у нас с хёном. А может, мне просто нужен кто-то близкий и родной. Кто-то, кто смог бы смотреть мне в глаза и не видеть там их, — шепчется из трясущихся губ, когда как пальцы, согревшиеся в утеплённом помещении, горячими ожогами касаются отметины на скуле. — Глупо, но я бы хотел, чтобы рядом со мной был такой друг, как ты. Я бы точно защитил тебя от тех придурков, — натянув на лицо грустную улыбку, Чонгук зачарованно вглядывается в нарисованное лицо.              Взгляд расплывается, а скапливающиеся в глазницах слёзы размывают зрение так, что ему взаправду грезится от и до изученное по фотографиям лицо Тэхёна вместо пугала. В своём костюме клоуна и шляпе, под которыми спрятаны смоляные кучерявые волосы. К ним Чонгук заколдовано тянет пальцы в желании ощутить на мозолях их естественную мягкость. Вместо жёстких, потрёпанных ветром, пылью и временем искусственных волосков он осязает плавно перетекающую шелковистость меж фаланг. Те не сдерживаются и бредут дальше к наволочке, что заменило лицо, которое, не имея иного выбора и способности к сопротивлению, принимает на себе робкие нежные поглаживания.              Чонгук скользит пальцами вдоль щёк, не чувствует ожидаемой шероховатости жёсткой ткани. Секунда за секундой теряет рассудок, отдающегося во власть тепла, что гладит подушечки, плотно забиваясь в поры. Играя ими, узорчатыми движениями он с лёгким нажимом скользит вдоль. Туда, где нестираемыми чернилами нарисованы губы, что несмотря ни на что продолжают с пониманием улыбаться ему.              Чонгуку мерещится, что прямо сейчас даже шире, чем на никогда не меняющихся фотографиях.              Он принимает свои галлюцинации и напавшее минутное сумасшествие за дозволенность. Опускается телом ниже. Тянется лицом к наволочке, не выпуская из ладоней тёплую, словно налившуюся кровью и жизнью щёку. Тяжело и взволнованно выдыхает живительный воздух на ненастоящие губы, такие заманчиво очаровывающие.              Настолько, что Чонгук не сдерживается и осторожно касается их своими.              Боится случайно стереть их с ткани, боится быть застуканным в такой неоднозначный момент хёном, боится влюбиться в несуществующий, придуманный больным разумом образ.              Не боится только тогда, когда на лёгкий поцелуй незамедлительно отвечают. Не шевеля собственными губами, Чонгук позволяет фантомным задвигаться. Даёт им безропотное разрешение увеличить скорость своих движений и безвозвратно засосать его в бездну безумства.              — Чёрт возьми! — шипит он на корейском, резко отстраняясь от чучела.              Чуть было не падает с табуретки. Часто моргает и оторопело пялится на нарисованное бездушное лицо, которое всё ещё старая замызганная наволочка. Желания оттереть с губ грязь и выплюнуть годами копившуюся на ткани пыль не появляется. Повторить и проверить то, что переданное родительскими генами извращение сладко и пленительно, — очень даже.              Чонгук неверяще качает головой, не решаясь так легко сдаваться ему. Он вскакивает на ноги, чтобы тотчас выбежать из сарая. Раньше привычного. Не чтобы хён вновь не тревожил расспросами о том, почему он часами торчит там и на что ему сдались вещи и фотографии чужаков. А чтобы запереться в собственной спальне с заведомым знанием того, что сегодняшней ночью его опять позовут по имени.              Чонгук, не услышав тихого скрипа половых дощечек, проминаемых ногами последовавшего за ним наверх хёна, засыпает сразу же, как падает свинцовой головой на подушку. А на утро он просыпается с нетвёрдым осмыслением того, что ему приснился Тэхён.              Впервые за то время, что Чонгуку стало известно его истинное лицо и имя. Но с устойчивыми ощущениями того, что не в первый раз. Будто бы Тэхён всего лишь вернулся туда, где был не единожды и где его всегда будут с замиранием сердца ждать.              Используя то, что у него сегодня вечерняя смена, первым делом Чонгук, не умываясь и даже не переодевая пижаму, спешно спускается на первый этаж. Быстро накидывает на плечи куртку, не застёгивает её, суёт голые ступни в ботинки и нетерпеливо выбегает на крыльцо. Мельком подмечает отсутствующую во дворе машину. Не тратит время на раздумья о том, куда хён мог с утра уехать, да ещё без него. Даже не успевает вскользь обрадоваться тому, что тот вышел из добровольного затворничества за последние годы жизни в Сеуле. Он расспросит об этом у Хосока потом, позвонив.              Сейчас ему важнее зайти в сарай и ещё разок глянуть на пугало, без сомнений сшитое по образу Тэхёна. Пока только непонятно, для чего это Чонгуку, как и то, чем чревато его нарастающее умопомешательство им.              Однако то, что его маниакальное увлечение парнишкой, что когда-то жил в этом доме тридцать три года назад, перетекает в абсурдную невменяемость, Чонгук признаёт безоговорочно. Сразу же, как только не видит на ожидаемом месте ни чучела, ни вещей старика, ни хотя бы фотографий.              Сначала Чонгук утешает себя надеждами отыскать их в углах помещения или найти спрятанными в полках старой мебели. Но, не заметив и намёка на то, что его новое наваждение попытались хотя бы неумело убрать с глаз, переполняется первобытной яростью. Сердитым бегом он возвращается в дом, через ступеньку поднимается на второй этаж и врывается в собственную комнату с намерением успокоить себя тем, что пара фотографий Тэхёна у него всё же осталось в руках.              Чонгук необузданно звереет, не сыскав их в комоде, в котором, как ему казалось, хён ни в коем случае не стал бы шарить.              Разгневанный крик вырывается из горла неудержимой злобой. И Чонгук, не ощущая какого-либо сковывающего его поступки осознания, в охватившей его дикости ворошит свою комнату. Наивно пытается найти хоть что-то, сохранившее память о человеке, которого он не знал и которого не сможет никогда лично встретить. Он сносит с места матрас. Безрассудно рыщет по полкам комода и шкафа с одеждой.              И, не успокоившись и не смирившись с тем, что ничего не осталось, повторяет то же сумасбродство с комнатой хёна.              Там же тот его и находит. Сидящим на полу, ослабленно прислонившимся к ножке кровати, на которой вверх ногами развёрнут матрас, свирепо дышащим и напряжённо пялящимся в одну точку перед собой.              — Что тут, блять, произошло? — кричит Хосок. Сначала удивлённо и беспокойно. Затем, увидев сжатые кулаки младшего брата, поднявшего на него зловещий взгляд из-под бровей, переходит на рассерженный возглас: — Ты с ума сошёл, Чонгук? — эмоционально бросает он и сразу же кусает в стремительной вине нижнюю губу.              В их осиротевшей семье запрещено вслух говорить о сумасшествиях.              Проведя немало часов в полицейских участках за беседами с подозревающими следователями, заносчивой прессой и пытливыми психиатрами, каждый из братьев знает, каково это — чувствовать себя ненормальными только потому, что были они порождены от настоящих психов.              — Что случилось, Чонгук-а? — понизив громкость голоса, Хосок падает рядом с ним.              Он встревоженно всматривается в его повернувшееся к нему лицо. Произвольно таращится на налившийся кровью шрам на скуле.              — Где он? — только и может спросить Чонгук, едва слыша собственный голос из-за бешеного дыхания, беспорядочной бурей свирепствовавшего в лёгких.              — К-кто он… — поражённо спрашивает Хосок, не моргая.              Чонгуку нотки страха в его голосе слышатся эфемерным щелчком пальцев, выводящимся из недолгого гипноза. Он заторможенно оглядывается по сторонам. Огорчённо подмечает то, в какой беспорядок привёл комнату родного брата.              Из-за чужого для него человека, не существовавшего в его жизни.              — Тэхён. Пугало.              — Ты дал этому чудищу имя?! — вспыльчиво возмущается Хосок, отпрянув чуть назад. И сразу же ползёт ближе, чтобы взять горячие пальцы младшего брата в свои неизменно холодные ладони и остудить. — Чонгук, это ненормаль…              — Где он, хён? — вновь спрашивает Чонгук. Напирает насупившимся требовательным взглядом, давит пальцами в пытающиеся его успокоить кисти. — Кому ты его отдал? Ты же… ты же не сжёг его, да? — последний вопрос озвучивается сдавленным шёпотом.              Он пугает его самого не меньше, чем Хосока, который долго, настороженно и пристально смотрит ему во влажнеющие глаза. Впервые за три года перестаёт без слов напоминать о нестираемом шраме на лице. Может, хотя бы через потемневшие радужки младшего брата он сумеет увидеть бесов, пытающихся вырваться наружу, и успеет предотвратить их бесчинства.              Потому что Чонгук и сам не знает, почему тело реагирует неуправляемыми слезами: из-за страха потерять красящую его вечерами игрушку или из-за нарастающей паники перед таким собой ненормальным?              — Я-я… я должен тебе кое в чём признаться, Чонгук. Наверное, в этом нет ничего особенного, и на меня так влияет обстановка. Новая страна, новый дом, долгожданное уединение. А может… может, это так же ненормально, как и твой… фанатизм. Но я поделюсь с тобой своими болячками, а потом ты расскажешь мне про свои. Хорошо, братишка? — заискивающим тоном лепечет Хосок спустя долгие минуты молчания. Оно ничуть не утихомиривает внутреннее беспамятство чувств Чонгука.              Хосок, не моргая, вглядывается в хаотично блуждающие по комнате глаза в ожидании хотя бы кивка. Чонгук упрямо молчит, предаётся немому всхлипыванию, нехотя шмыгает носом. Но позволяет гладить свои горящие ладони, понимая, что хёну это нужнее, чем ему самому.              — Мне уже неделю как снится один и тот же кошмар. Каждую ёбаную ночь, и всегда одно и то же. Каждую ночь я знаю, чем он закончится, ни в одну из них не могу ничего изменить. Кажется, что даже кричу из-за своей бесполезности. Но… но раз ты никогда этого не слышал, то, наверное, крики были лишь в моей голове, — потерянно бормочет Хосок и поворачивает голову к открытой двери, где на противоположной стороне находится вторая такая же разворошённая спальня.              Чонгук сглатывает, ошарашенно смотря на брата. Он стремается признаться в том, что даже если Хосок и кричал по ночам наяву, Чонгук бы не услышал. Ведь в эти часы вплоть до момента пробуждения слух полностью занят зовущим его по имени басовитым отчаянным голосом, что за несколько ночей сумел заменить для него материнскую колыбельную.              — Ты видел… родителей..? — робко интересуется Чонгук, зажмуривая глаза.              Только бы перед ними не появилось воспоминание о лице матери, в чьих окровавленных руках зажат кухонный нож. Только бы не увидеть вновь лицо отца, слесарной ножовкой расчленяющего за столом чей-то труп.              — Нет, не их, — коротко качает головой Хосок. Он опускает её и прижимает к груди затрясшиеся ноги. Предупреждает, что то, что приходит к нему во снах, не менее ужасающее, чем их родители. — Кошмары начались с того вечера, как… как ты показал мне то фото. Старика и парня в костюме клоуна. Блять, он же, наверное, твоего возраста, не больше, — тягуче вздыхает, опуская лицо на острые колени, и сжимает пальцами корни волос.              Из Чонгука вырывается шумное сипение. Он кладёт ладонь ему на плечо и хотел бы попросить его не вспоминать об этом сне. Не говорить о нём, не озвучивать вслух то, что запугивает его каждую ночь и преследует днём. Однако у него не выходит унять неудовлетворённого любопытства, так незаметно превратившегося в обсессию. И он продолжает хранить молчание в электризующем волосы на руках ожидании.              — Там он… там, во сне, каждую ночь его преследуют три парня. Бегут за ним с длинными палками по полю с дурацкими подсолнухами. Они такие… красивые, даже когда спят под освещающей их луной, — говорит хён дальше, резко подняв голову. И, зябко съёжившись, обнимает себя за плечи.              Чонгуку видно то, как тягостно брату делиться этим. Не только потому, что Хосок всегда был мнительным и трусливым. А из-за общих с Чонгуком воспоминаний о родителях, случайно открывших свои тёмные секреты для детей.              Чонгук не спрашивает у Хосока, кто мог рассказать ему об издевательствах над Тэхёном. Вряд ли такое обсуждают в очередях в продуктовых магазинах, куда тот выходит раз в неделю, да и то вместе с младшим братом. Чонгук вынужденно принимает за правду то, что приснившееся хёну — не жестокие проделки ослабшего подсознания, а намеренное демонстрирование никем не известного прошлого.              Или, может, устрашающие Чонгука догадки о том, что пожирающие человечность психические расстройства родителей могли бы ему передаться, беспокоят не его одного.              Признаваться в том, что это не они сумасшедшие, а Тэхён взаправду приходит к ним во снах, не хочется. Как и не хочется давать полную волю ревнивым размышлениям, внутренне требующим ответов на то, почему Чонгук не был тем, с кем захотелось бы поделиться своей предысторией.              — Они всегда, сука, всегда догоняют его. Делают из палок и верёвок крест и привязывают этого бедолагу к нему. А потом оставляют его там, в поле, на ночь. Но самое ужасное в этом сне не их жестокость к жалкому клоуну, Чонгук. Са-самое ужасное — это агонический страх, который тот парнишка проживает всю ночь напролёт, пока над ним кружат вороны. Я буквально испытываю его на себе. Плачу вместе с ним, кричу вместо него, зову на помощь, умоляю этих блядских птиц меня не трогать. Их… их там так много, Чонгук. И они всё кружатся и кружатся и кружатся над головой, выжидают момента… — Хосок заливается слезами, истошно рыдая в собственные ладони.              Не видит и не слышит того, как тихо всхлипывает рядом младший брат, который чувствует чужую боль вдвойне. За брата и за незнакомца, что всего-то немножко отличался от окружающих.              — Он умирает прямо там же. На поле. От шока, от страха, от остановки сердца, я не знаю. Но я, умирая вместе с ним, испытываю облегчение, — Хосок шепчет вибрирующими из-за утихающего плача губами. Медленно поворачивает к Чонгуку голову. Вглядывается в него слёзы в слёзы. И торопливо вытирает рукавом толстовки глаза, размазывая их по красному лицу. — Затем поле вокруг меня загорается, но я уже ничего не чувствую. Только успокоение и свободу. А потом я просыпаюсь.              Хён, завершив свой рассказ, неотрывно смотрит на младшего брата. Часто моргает, учащённо дышит и в унисон с ним шмыгает носом, перестав плакать.              Чонгук же, слизывая стекающие к губам безбрежные потоки слёз, понимает, почему ему самому это не снилось. Кошмар Хосока — это не плод его заболевшего воображения, не результат последовавших за ним страхов, не боязнь перед избегаемыми ужасами.              Это способ Тэхёна, бессрочно поселившегося в голове Чонгука, рассказать о своей истории так, чтобы не дать ему испытать того же, что приходится переживать его хёну каждую ночь.              Нервная усмешка выскальзывает из губ машинально. Чонгук уже свихнулся настолько, что придумал для себя заботу от давным-давно погибшего человека. Не получается даже почувствовать злости, ведь от этого пострадал его старший брат. Только слабую вину, которую никогда не знал, как правильно искупать.              — Я был сегодня на блошином рынке. Отдал и пугало, и все вещи бывших владельцев задаром. Не смог бы наживиться на чужих воспоминаниях. Если честно, я хотел даже с кем-нибудь поделиться об этом сне, — утомлённым голосом говорит Хосок, вытирая с лица остатки влаги, и медленно поднимается на ноги. — Но, уверен, это моё больное воображение напридумывало себе ужастиков из-за этого чучела в клоунском прикиде. Я бы даже тебе не признался. Ты же… ты же не думаешь, что я… сошёл с ума? — шумно вздыхает, оглядывая свою комнату.              Чонгук отзеркаливает заданный хёном вопрос. Заслуженно принимает его на себе. Но вряд ли заблудившийся в психозе человек способен на то, чтобы здраво мыслить и ставить самому себе или другим диагноз.              — Кому? Кому ты отдал? — Чонгук резко вскакивает с пола.              Он игнорирует ударившее в виски головокружение и хватает хёна за локти. Молит взглядом дать ему честный ответ. Готов, как только его получит, взметнуться за своим.              — Зачем тебе это? — сердится Хосок, хмурясь, и пытается отцепить от себя крепкую хватку пальцев, наверняка причиняющих боль. Чонгук пока не осознаёт. Он ещё не испытывает вину и за неё. — Я тебе только что рассказал о том, что мне снятся кошмары из-за этого пугала, а ты спрашиваешь, где оно? Чтобы что? Вернуть его обратно в наш дом? Ты в своём, блять, уме?!              «Нет, не в своём», — умалишённо смеётся внутренний собственный голос. И навзрыд ревёт и зовёт Тэхёна, чтобы откликнулся.              — Прости. Прости, хён. Ты прав. Это… это неправильно, — надломленно бормочет Чонгук, потупив глаза к полу.              Расслабляет пальцы, выпускает локти хёна, видит красные следы на них, пятится назад. Суматошно смотрит по сторонам, разрешает прозрению обрушиться на голову многотонным грузом. И молча подходит к перевёрнутому матрасу, чтобы уложить его на кровати как было.              — Чонгук, ты… ты расскажешь мне, что с тобой происходит? Я волнуюсь за тебя, братишка, — вкрадчиво шепчет Хосок. Сиповатостью своего дрожащего голоса выдаёт чуть больше, чем братское волнение. В нём слышатся секундные аккорды всепоглощающего страха.              Их Чонгук впервые услышал, когда они с хёном сломя голову удирали из лесного домика родителей, в чью сторону этот страх был изначально направлен.              — Я… я не готов пока об этом говорить. Но… но я в порядке, хён. Честно, — лаконично отвечает Чонгук, на мгновение остановив попытку исправить последствия созданного собою хаоса.              И поворачивает к хёну удручённый взгляд. Отдаёт безмолвный отрицательный ответ на неозвученный вслух вопрос о том, поймала ли его уже в свои сети мания родителей.              Чонгук в затишье помогает Хосоку привести его комнату в былой порядок. Возвращает его в свою собственную. Потом без каких-либо бесцельных разговоров обедает с ним за просмотром по телевизору смешных видео, которые отвлекают и искусственно повышают хёну настроение.              Чонгуку же приходит запоздалое осознание. Тэхён, о котором он несколько дней неистово грезит; мужчина, более чем в два раза старше него по возрасту; тот, кого он потаённо мечтает встретить в реальной жизни, — мёртв.              Неотвратимое признание перед дозревающими в голове демонами в том, что он придумал для себя и тембр голоса, и вкус губ, и мнимую заботу, — оно вынуждает Чонгука погрязнуть в сомнениях. Действительно ли гены маньяков, именовавших себя их родителями, ему не достались?              Он проводит в глубоких раздумьях всю смену в кофейне. В перерывах перечитывает статьи, некогда вызвавшие шум в инфополе их страны, находит новые, натыкается на посты в тру-крайм форумах. Надрезает ещё не полностью зажившие раны напоминаниями о тех днях. В них ему с братом плюются в спину, называют сыновьями монстров, бросаются в лицо неоправданными оскорблениями, нарекают такими же психами, какими перед всей нацией предстали их родители.              Какими он и хён никогда их не знали, но, увидев, не смогли от этого спастись.              Чонгук ищет в старых шрамах то, что поможет ему дать название новым. Те глубоко царапают кожу в области сердца и вот-вот оставят после себя бесформенные рубцы.              Он всё ещё не хочет подтверждать своего и хёнова сумасшествия. Поэтому в отместку стремится обвинить в этом приютивший их город.              — Лори, — обращается к ней Чонгук ближе к концу смены, когда посетителей становится меньше, уличные фонари за витринным окном ярче, а витающий в помещении аромат кофе горче. — В тот день… ну, когда офицер Ли Рэй рассказывал про Тэ… про того клоуна, что жил в нашем доме, — еле выговаривает и без того дающиеся нелегко слова, — он сказал, что старик сжёг поле в ночь, когда его внук пропал. Он не рассказывал о том… ну… ну, про крики с поля, может? — неуверенно спрашивает, зная, как странно, должно быть, выглядит со стороны его интерес и внезапный вопрос.              — Чак тогда немного приврал, конечно. Точнее, по городу пронёсся лживый слух, и все его подхватили, — задумчиво хмыкает женщина, протирая металлическую столешницу. — Виктора вообще не было дома в ту ночь. Он приехал только на утро, когда поле уже вовсю горело и его пытались потушить. Я это точно помню. Я тогда подрабатывала в круглосуточном маркете на заправке в другом конце города. Виктор тогда только-только приехал из Колд-Спрингса, там находится завод по производству подсолнечного масла. Он частенько туда ездил с подсолнухами. И в то утро он зашёл ко мне оплатить заправленный бензин. Был таким счастливым. Рассказывал, что смог собрать наконец денег Тэхёну на колледж. И… и просил даже меня поговорить с ним и убедить его согласиться уехать из города. — Лори, перестав теребить потемневшей тряпкой идеально сверкающую поверхность, сокрушённо качает головой. И поднимает прискорбный взгляд к окошку, за которым Чонгук поочерёдно кусает губы, лишь бы вновь не расплакаться от горя за человека, что не заслуживал всего того, что с ним сотворили. — Но то, что пропажа внука сильно подкосила Виктора — это правда. Мой отец даже один раз проезжал мимо его дома и издалека увидел, как тот зажигает коктейль Молотова и бросает его в поле, — женщина осуждающе цокает языком и принимается вновь тереть уже очищенную столешницу.              Чонгук не находит слов для ответа. Пусть и количество вопросов в голове не уменьшилось. Старые заменились новыми, сожаления возросли в несколько сотен раз, а желание не отпускать так просто свою одержимость тяжелеет и давит на плечи. Он всё меньше и меньше видит в ней что-либо странное.       Уже в дороге, сидя за рулём и направляясь домой, Чонгук слово за словом анализирует сон Хосока и рассказ Лори. Пытается сопоставить факты от горюющей по хорошему знакомому коллеги, придуманный ради эффектности вымысел полицейского и ежедневно повторяющиеся по одному и тому же сценарию кошмары старшего брата. Чонгук путается в них и спотыкается об свои эмоции. И на половине пути резко тормозит, больно врезавшись грудью в руль.              Он останавливает машину у чужого дома. На его переднем дворике замечает знакомое лицо человека, держащего под подмышкой ставшего родным пугало.              Чарльз Ли Рэй, прикурив сигарету по-опасному близко от соломенного чучела, встаёт перед крыльцом у зубасто улыбающейся тыквы с навязчиво ярко мигающей световой гирляндой на ней. И пытается одной рукой воткнуть в землю деревянный шест.              На нём беспомощно парусит безродный клоун.              Чонгук, не заглушив даже мотора машины, выпрыгивает из салона. Понимает, что в голове не присутствует ни единая идея или хотя бы ложь, что не позволила бы офицеру, без того относящемуся к нему с пренебрежительностью, увидеть в нём безумца. И, подбежав к пугалу, резко и без должного на то контроля отталкивает рукой затягивающегося сигаретой мужчину.              — Вы сдурели курить прямо у набитого соломой человека? — гневно ворчит на него Чонгук. Но смотрит на нарисованное лицо, с которого, к счастью, не стёрлась его необыкновенная красота, и не сдерживает приветливой улыбки.              — Не понял, — бубнит Чарльз, опешив. И, еле стоя на ровном месте, с минуту пучит на него глаза.              До Чонгука доносится вонючая волна едкого перегара, исходящего от полицейского. Он хлеще сердится от той беспечности, с которой обращаются с дорогой ему… вещью. Бездушной, бестелесной и безымянной вещью, у которой есть и имя, и история, и чувства. Ими он сейчас усиленно дышит, поправляя Тэхёну его шляпу.              Чонгук не обращает внимание на то, что Чарльз бросает недокуренную сигарету на газон и тушит его носком ботинка. Он игнорирует натужное пыхтение рядом, резвым движением вынимает шест и собирается без слов и ожидаемых объяснений уйти с тем, кого по праву считает своим.              — Чон, ты не охуел, блять? — взрыкивает на него Чарльз и хватает большой тяжёлой ладонью его плечо. — Перед моими глазами крадёшь моё же? — ядовито ухмыляется.              А Чонгук неохотно поднимает к нему глаза, замечает хищный оскал пьяного мужчины. Тот туго сжавшимися вокруг его напрягшегося бицепса пальцами показывает свою готовность так же побороться за огородное пугало, от которого годами пытались избавиться.              — Это не ваше, офицер Ли Рэй, — терпеливо и на пределах своей вежливости цедит Чонгук в ответ.              Он пытается высвободить плечо из крепкого и непосильного его физическим способностям захвата. Знает, что и с кем пытается поделить, как и то, куда и к кому собирается с этим вернуться. Не уверен только в том, находится ли его обезумевший разум в точке невозврата уже или есть ещё пара остановок до конечной.              До пункта назначения, дойдя до которого, его родители растеряли самих себя и всё то, что годами строили, называя это «семьёй».              — Нет, ты прикалываешься надо мной, да? Сегодня такой же китаёзик, как ты, наверное, брат твой, отдал мне задаром это чудище, вещи и фотографии того полоумного. А сейчас ты врываешься в мою частную собственность и пытаешься меня облапошить? — недоумевает мужчина, неохотно расслабляя пальцы вокруг немеющего плеча.              Чонгук чуть было не роняет тяжелеющий в руках крест с безучастно наблюдающим за ними чучелом.              — Ф-фотографии?.. — бормочет он. Еле держится от того, чтобы вцепиться в воротник его рубашки, отдалённо напоминающей полицейскую униформу, и правомерно потребовать вернуть их ему.              — Ага. Из пугала сделаю хэллоуинскую декорацию, а потом сожгу к хуям. А фотографии и одежду продам на eBay. Там полно извращенцев, любящих винтаж и прочую ересь.              — Продайте их мне! — не сдержав отчаяния и нужды, эмоционально выкрикивает Чонгук. Он торопливо, но с трепетной аккуратностью прислоняет вертикальный шест креста к перилам крыльца. И обращает на мужчину молящий взгляд.              Не чувствует ни грамма своей ущербности, которую Ли Рэй чётко и со злорадством разглядывает на его лице. Не видит ничего убогого в покупке того, что всё глубже закапывает его в мокрой холодной земле, отдаляя от мира и адекватности.              — Готов заплатить по тысяче долларов за каждую фотографию? На карту кинешь или наличкой, хм? — скверно ухмыляется Чарльз, противно облизывая верхний ряд кривых зубов. Забавляется разыгравшимся для него дефиле позора — жалкий, пропащий, унижающийся ради ничего мальчишка-чужестранец.              Чонгук изумлённо распахивает глаза. Те начинают болезненно гореть, готовы вот-вот покрыться слезами, лишь бы не видеть того, как над ним издеваются.              — У-у… у меня нет таких денег, — шёпотом признаётся он, опуская голову к земле.              Вариант попросить у хёна отпадает, даже не выскакивая в мыслях. Хосок вряд ли даст и доллара ради того, от чего, впопыхах уехав без предупреждения, избавлялся.              — Ну смотри, Чон. Завтра ребятишки будут шляться по домам и клянчить сладости. А к полуночи я планирую сжечь это пугало. Если к тому времени не принесёшь денег, то не видать тебе ни этого убожества, ни фоток того клоуна, усёк? — Откровенно веселясь от придуманного собою компромисса, Чарльз засовывает руки в карманы брюк. И выплёвывает жёлтый сгусток слюны на пугало, не скрывая своей к нему ничем не оправданной неприязни. — Я и не знал, что ты мерзкий извращенец и дрочишь на… такое. У вас там в Китае закончились места в психдиспансере, и вас сюда переселили, а? — раскатисто смеётся, откидывая голову назад.              И резко затыкается, когда ему в челюсть прилетает раскалённый кулак Чонгука.              — Я не сумасшедший! — визжит он после удара.              Несмотря на сильную боль в пульсирующих костяшках, не расслабляет пальцев. Готовится к новому размаху, готовится украсть пугало, готовится провести ночь, а то и две, в участке, готовится к гневу и разочарованию хёна. Но не готов позволить того, чтобы ставшее ему дорогим и важным сожгли ради пустой забавы.              — Так, я теряю терпение, блять! — орёт на него Чарльз, поглаживая линию челюсти.              Он перехватывает за запястье его повторно замахивающуюся руку. Заводит её назад, прижимает к спине, тянет вверх. И, игнорируя тягучий стон боли Чонгука, рычит ему прямо в ушную раковину:              — Ты теперь лишился выгодного предложения, выродок. Я спущу с рук твою попытку ограбления и покушение на офицера полиции только потому, что я не на службе и уже выпил. Но если это пугало пропадёт из моего двора и если я, мать твою, увижу ещё раз тебя на своей земле, то самолично нацеплю на тебя наручники! — Чарльз выше, до протяжного вопля Чонгука, вытягивает его руку к лопаткам и никак не реагирует на молебные махания по воздуху его свободной ладони. — Понял меня, блядский китаец?! — рявкает взбесившийся мужчина.              Затем выпускает его готовую разломаться пополам руку и со всей силы толкает ладонью в спину.              Чонгук изнеможённо падает на траву. Даёт волю непроизвольно потёкшим по щекам слезам. Боится пошевелить ноющей болью рукой, от кончиков пальцев до самого плечевого сустава охваченной нестерпимым жаром.              И валится всем телом на землю, когда получает не менее болезненный пинок ботинка по животу.              — Отвечай, недоумок!              — Д-да… — через кашель бормочет Чонгук, рухнув спиной на газон. Он придерживает ладонями живот, боится скопить там всю концентрацию чужого беспощадного гнева.               — «Сэр»! У нас в США говорят «да, сэр»!              Чонгук, еле видя сквозь влагу в глазах, смотрит на него снизу вверх. Различает лишь его злорадную ухмылку. Он не имеет никаких сил для того, чтобы идти поперёк воли коренастого мужчины в полицейской форме.              — Д-д-да-а, с-сэр…              Домой он возвращается в безысходном одиночестве. Без пугала, без фотографий, без достоинства. Побитым, угнетённым, разочарованным. Больше самим собой, ведь не сумел дать сдачи и защититься. Мог же раньше, когда одноклассники в старшей школе кидались в него мусором и называли маньяком, что обязательно пойдёт по стопам своих родителей.              Чонгук не реагирует на доносящийся из кухни голос старшего брата, по-домашнему уютно приветствующего его и зовущего садиться за вкуснейший, по его мнению, ужин. Он бегло поднимается на второй этаж, закрывается в ванной комнате. Не заметив того, как уже разделся, валится в пустую ванну и греется под горячими струями душевой лейки над головой.              Он чувствует себя смертельно заболевшим, не имеющим никаких шансов приобрести чудо-средство. Видит себя со стороны шаг за шагом теряющим надежду на спасение неудачником. И глубже уверует в инфицирующий его кровь патологический недуг.              Чонгук хочет обвинить Хосока в том, что привёл его в этот город и приобрёл этот дом. Но знает, где бы он ни был, присматривающие за ним демоны последуют вдогон. Избавление от них возможно лишь если дать им полное управление над своим телом.              — Чонгук-а, всё хорошо? — один раз постучавшись, зовёт его хён и чуть приоткрывает дверь.              Не заходит, а только оставляет её слегка распахнутой. Стоит и прислушивается. Наверное, к тому, дышит ли ещё его младший братишка, ревёт ли или безобразно смеётся над самим собой таким спятившим.              — Да, хён, — хрипло отвечает Чонгук и откашливает скопившиеся в голосе отголоски ещё не полностью высвобожденного рёва. — Я… я не буду ужинать. Очень устал. Приму душ и сразу спать.              — Хо… хорошо, — осторожно произносит Хосок.              Чонгук же до боли прикусывает нижнюю губу. Ещё и ещё сильнее ненавидит себя за то, что доводит единственного близкого для себя человека до тревоги.              А всё из-за неживого парня, злокачественной опухолью осевшего в его гниющем мозге.              — Хён! — громко окликает его Чонгук, когда тот медленно тянет дверь на себя, чтобы закрыть за собой. — Если ночью… если ночью опять приснится тот кошмар, разбуди меня. Или… или хочешь, приходи ко мне в комнату и поспи со мной. Может… как тогда… рядом со мной тебе будет не так страшно, а? — торопливо бормочет. Глотает и душевую воду, и напором поплывшую по щекам новую волну слёз, выдавливаемых из глаз упоминанием той злополучной ночи три года назад.              — Мой братишка всегда был таким смелым, — невесёлый короткий смешок заряжает своей непринуждённостью. Чонгук, смакуя гордость, с которой звучит Хосок, безутешно улыбается себе в прижатые к груди колени. — Но я справлюсь, не переживай за меня. Я не боюсь придуманную людьми нечисть. Только самих людей.              Хён оставляет Чонгука в одиночестве обдумывать его слова. А он горестно плачет и в бездольных мыслях взывает к брату вопросами: «Но что, если я и есть человек, придумавший для себя нечисть? И как быть, если я в это влюбился?»              Чонгук, следуя собственному плану, выходит из душа спустя двадцать минут. Не чувствует ни голода, ни должной для сложного дня усталости. Лишь гуляющую с руки к животу и дальше ползущим червём к другим частям тела физическую боль. Она унимается, как только он обессиленно падает в сон, опять едва коснувшись щекой подушки.              Когда Чонгук просыпается, ему хочется с облегчением потянуться в постели. Давно позабытое чувство невесомости в теле и лёгкости на душе охватывает им, стоит открыть глаза.              Но под головой не оказывается подушки, а под телом — постели.              Он лежит на мягкой тёплой земле и со всех сторон окружён длинными толстыми стеблями с крупными сердцевидными листьями. Они обворожительно переливаются в разные оттенки зелёного под лучами яркого, но не припекающего солнца.              Всё ещё ощущая себя наяву, Чонгук потихоньку поднимается. Надеется не найти себя далеко от дома. Больше надеется на то, что не натворил ничего криминального, отдав ночью власть над телом своему бессознательному.              Голые ступни приятно вязнут в рыхлой земле. И когда он встаёт на ноги, то не может сдержать вспыхнувшей от замешательства улыбки. Потому что находится посреди поля с подсолнечниками.              Отливающие золотом цветки высоко вытянуты к сказочно ясному голубому небу. И постепенно признавая то, что он ещё не проснулся, Чонгук по инерции тянется пальцами к подсолнухам. Осторожно касается их, боясь помешать им наслаждаться солнечными ваннами. Оглаживает жёлтые лепестки и коричневую серединку, чётко осязает то, как они щекочут подушечки. И поэтому путается в домыслах о том, сон ли его нахождение в уже знакомом ему поле, которое не могло за ночь обрасти таким урожаем, или очередная бредовая галлюцинация.              Каждая из них пугает не своей реалистичностью, а тем, что выращивает в нём желание застрять в ней навечно.              — Чонгук, — доносится за спиной знакомый, казалось, с самого его рождения убаюкивающий ворсинками своего бархатного баритона голос.              Чонгук затаивает дыхание и резко оборачивается. Чувствует, как бешено заёкало в груди и как внезапное осознание того, что смертельно соскучился за день, бьёт по рёбрам, выбивая из лёгких воздух. Не ждёт, но надеется вновь увидеть сведшее его с ума прекрасное лицо.              И Чонгук видит.              Видит того самого парня из старых фотографий, безустанно изучаемых томными одинокими вечерами, которые не ощущались холодными благодаря миражному присутствию забредшего в сердце человека. Видит его смуглое лицо, обрамлённое чёрными растрепавшимися волнами волос. Видит глубокий испытующий взгляд не нарисованных глаз. Видит каждую родинку, каждую мимическую морщинку, каждый отражающийся на загорелой коже лучик солнца.              Тэхён стоит перед ним в повседневной одежде. В простой футболке и потёртых джинсах, что были на нём в одном из полюбившихся Чонгуком фото. И ослепительно улыбается. Не так, как обычно делал на запечатлевшей его вечную молодость бумаге, а шире, ярче, ему единственному.              Очаровательная лучезарная улыбка ещё ни на одном из снимков не смотрелась настолько упоительной.              Чонгук делает широкий машинальный шаг вперёд. Приближается к парню, чтобы получше рассмотреть его. Отдаётся уверенности в том, что он всё-таки во сне, и в нём ему дозволена любая наглость. Та, с которой он тянет к его лицу трясущиеся от волнения пальцы.              Но всё равно не решается коснуться. Боится, что тот от мельчайшего касания растворится перед глазами и оставит за собой прах и скорбь.              Чонгук звучно охает, когда Тэхён, ни на секунду не переставая улыбаться, вытягивает вперёд лицо. Сам же подставляется под его вспотевшую ладонь. Позволяет обнять свою щёку, такую тёплую и гладкую.              Чонгук ещё никогда не видел настолько реалистичных снов.              — Как будто живой, — шепчет он на родном, больше пытаясь оправдать охватившее его искушение.              — Я-я… прости, я не понимаю твоего языка, — говорит Тэхён так же на своём, вглядываясь с лёгким сожалением. И улыбается уже смущённо, выявляет Чонгуку персиковый румянец на другой щеке, не видит того, что глаза напротив поражённо округляются.              Тэхён никогда ему ничего не говорил. Даже в том единственном сне он только и делал, что звал Чонгука по имени. И если его наваждение поднялось на новый уровень, он использует все его прелести на полную мощность.              — Ты очень красивый, — изрекает Чонгук на английском. Пристальным пленённым взглядом хочет показать всё своё восхищение им, ведь ему пока не хватает для этого навыков в языке. — Ты же… Тэхён? — спрашивает на всякий случай, желая поделиться тем, что тоже знает его имя.              Тэхён безмолвно кивает. Он бережно застилает ладонью руку Чонгука, так и не прекратившего робко трогать пальцами его щёку. И устало прикрывает глаза, надавливая на кисть так, чтобы Чонгук вовсю ощутил жар его тела.              Чонгук не сдерживается и поднимает вторую ладонь для того, чтобы коснуться и другой щеки. Чтобы вобрать в поры чужое тепло, ощущаемое молодой жизнью и безусловной любовью. Чтобы поделиться своей. Чтобы запечатать на линиях судьбы присутствие человека, с которым они разминулись на тридцать три года.              — Спасибо, Чонгук, — шепчется обветренными губами, пока длинные тонкие пальцы блуждают по запястьям и предплечью вверх-вниз, щекоча покрывшуюся мурашками кожу.              — За ч-что?.. — спрашивает Чонгук.              Он всячески пытается убедить себя в том, что всё испытываемое: накаляющаяся температура живой плоти, горячее дыхание, нега прикосновений и неравнодушный взгляд из-под полуприкрытых густых ресниц — плод его напичканного паразитами воображения.              — За то, что вчера попытался меня спасти, — не сразу отвечает ему Тэхён, больше отвлекаясь на то, что изучающе водит ладонями вдоль предплечий и нетерпеливо поднимается к локтям Чонгука.              — У меня же не получилось. П-прости… Мой брат, он… Ему снились кошмары о тебе, он…              — Всё в порядке, саншайн, — шёпотом перебивает Тэхён.              Он аккуратно хватает одну его руку и убирает от своего кишащего жизнью лица. Не отталкивает и не сторонится навязчивых прикосновений. А, нежно обхватив, медлительно и грациозно целует мягкую часть ладони.              — Я больше не буду тревожить его рассказами о том вечере. Теперь, когда ты обо всём знаешь…              — Так это правда? — вырывается из Чонгука протяжным тягостным писком.              Он оглядывается по сторонам, проверяет то, что они всё ещё находятся в поле с подсолнухами. Поле, что впитывало в погибающую почву вымученные крики страха и молебные рыдания.              Оно стало Тэхёну эшафотом.              — Да. Я умер на этом самом месте, — кивает он. На долю секунды опускает затравленный взгляд к земле под их босыми ногами и резко поднимает другой: дурной, грозный, непримиримый. — Ближе к рассвету Джейсон, Майкл и Фредди пришли за мной, чтобы отвязать и отпустить. И нашли меня мёртвым. Тут они закопали мой труп, а потом, чтобы сокрыть улики, сожгли дедушкино поле. Они говорили, как им жаль, как хотели бы всё исправить. Но я им не верил.              — Они… говорили?.. — глухо лепечет Чонгук, не моргая и, кажется, совсем не дыша.              — Ага, — Тэхён довольно ухмыляется, а его тёплые мозолистые руки уже оказываются на распалившейся шее Чонгука, ничуть не сопротивляющегося ему в этом. — Я приходил к ним во снах каждую ночь. Я никогда не давал им забывать обо мне. — Его солнечная улыбка плавно перетекает в устрашающий оскал, и даже он приманивает всё глубже утопающего в своей влюблённости Чонгука. — Джейсон благодаря мне пристрастился к наркотикам. У Майкла от постоянного стресса ослабло сердце. А Фредди… ну, ему просто не повезло увидеть меня во время семейного ужина, — Тэхён беспечно пожимает плечами и ощеривается очаровательно пугающе, что Чонгук не может не повторить за ним его довольную улыбку.              Его удовлетворяет и успокаивает то, что у обидчиков Тэхёна всё же был палач. Что они умерли, прожив несколько лет демо-версию забравшего их в свою обитель ада.              Чонгук не сдерживается перед низвергнувшимся соблазном. Он тянется губами к лицу Тэхёна так, как сделал это однажды с безвольным пугалом. И доказывает самому себе то, что тогда ему на касание обнаглевших губ отвечали.              У Тэхёна они пылкие, живые, жадно целующие в ответ. Ими он, выдыхая воспаляющее возбуждение мычание, страстно засасывает губы Чонгука в рот. Безбашенно, с давно вверенным дозволением, он врывается в него мокрым языком. Он щедро смачивает кожу собственной слюной, метя своим.              — Не хочу никогда просыпаться, — выдыхается внезапным откровением меж поцелуев.              Чонгук ненасытно слизывает остаточный вкус с губ Тэхёна. Крепко и властно обхватывает ладонями его пылающие щёки. Играючи трётся носом об его нос.              В этом чудесном сновидении можно даже слышать ароматы. Тэхён пахнет свежей соломой, полевыми цветами, домом, где не зазорно сойти с ума.              — Пошли, саншайн.              Тэхён чуть отстраняется и цепко хватает его за ладонь. Ни на миллиметр не опускает уголки счастливо улыбающихся губ и тянет дёргающего бровью Чонгука за собой. Бежит в сторону их дома. Радостно хохочет, как беззаботный мальчишка. Заражает своим весельем Чонгука, беспричинно и впервые за долгое время задорно смеющегося просто так.              Просто потому, что вернувшееся в голову солнце развеяло мрак сизых туч.              Они вприпрыжку добегают до крыльца. Останавливаются, чтобы в ещё один не надоедающий раз прикоснуться поцелуями друг к другу. К губам, к щекам, к глазам, к шрамам, к подбородку, к шее. И оживлённо бегут дальше внутрь — без привычной паники или боязни быть кем-то и чем-то преследуемым.              — Это… раньше это была моя комната, — говорит Тэхён, когда они доходят до спальни Чонгука. Не выпускает из тисков своих пальцев его влажную ладонь и вместе с ним заходит за порог.              За пределами сна, в невыносимой реальности, в доме, где живут только он и Хосок, за этой дверью есть лишь кровать, комод и полупустой шифоньер средних размеров. Сейчас Чонгук не узнает ничего своего в комнате, так и не вселившей ему домашнего уюта.              Стены украшены постерами музыкальных исполнителей разных жанров. В углу стоит электронный проигрыватель виниловых пластинок, а рядом кофейный столик с кассетным магнитофоном на нём.              — Ты любил музыку, — тихо подмечает Чонгук, пока неторопко шагает по чужой комнате. Он заворожённо осматривается, узнаёт Тэхёна с ещё одной замечательной стороны. — Ты любил фотографировать, — добавляет, когда видит на письменном столе плёночный фотоаппарат и многочисленные, уже знакомые ему фотографии, как личные, так и пейзажные.              Там же он ловит взглядом небольшое настольное зеркало, кисточки, губки и разного рода косметику для грима. Рядом с ними лежит та самая шляпа-цилиндр, а на спинке стула перед столом висит костюм клоуна. Без грязи, без дырок, без следов утёкших годов.              — Ты любил радовать и веселить людей, — сипит Чонгук и усердно сдерживает слёзы. Злится, обижается и ненавидит весь мир за то, что не уберегли. — А они сделали из тебя пугало.              — Знаешь, Чонгук, я всегда был полон страхов. Я прятал их за улыбками, гримом и объективом камеры. Я хотел, но боялся открыться миру. Я любил его, но боялся открыть для себя. Но больше всего, конечно, я боялся ворон, — произносит Тэхён с рассеянным смешком.              Он делает широкий шаг к Чонгуку, встаёт за его спиной. Обнимает, прижимает к своей груди. Окольцовывает талию, кладёт мягкий подбородок на его поникшее плечо. Обжигает дыханием собирающую мурашки шею и томно шепчет прямо в ухо:              — А сейчас меня боятся все.              — Я… я… — с придыханием заикается Чонгук. Отчётливой волной чувствует, как низ живота скручивает от протекающей по паху приятной теплоты. — Я не боюсь тебя, Тэхён. А ты… а ты меня? — сразу же спрашивает следом.              Не понимает, зачем. Но, кажется, понимает Тэхён.              Он мягко смеётся ему в раскрытую из-под воротника пижамы шею. Оставляет на коже многочисленные смачные поцелуи. Пробирается палящими пальцами под ткань футболки. Обводит клеймящими кончиками пупок. Выдыхает приглушённый хрип ему в ухо.              И одним махом переворачивает теряющегося в новых грёзах Чонгука к себе лицом.              — Ты мне нравишься таким, каким ты впервые пришёл ко мне в этот дом, Чонгук. Каким ты сам боишься себя узнать. Отпусти страхи, они тебе не принадлежат. Разреши себе побыть настоящим, — низко шепчет Тэхён, хищной поступью надвигаясь на пятящегося Чонгука.              Не совсем понятно, о чём ему изрекают, но покорное согласие незамедлительно дарится самопроизвольным кивком.              И когда заднюю часть коленей касается край матраса, Чонгук бездумно падает на их считающуюся общей кровать. Падение сродни удару о гладь очищающей воды, что заглушает частотами своих волн нескончаемый бубнёж в голове.              Тэхён наваливается на него сверху. Нависает над его заполыхавшим лицом, всем ощутимым нелёгким весом придавливает к кровати, с нуждой прижимает к своему телу. В пару рывков срывает с него одежду и раздевается сам.              Чонгук лежит полностью оголённым перед Тэхёном — беззастенчиво обнажившийся телом и не сумевший спрятать от него пагубные мысли.              Его долго рассматривают, щупают участки нагого тела, овладевают губами сантиметр за сантиметром, исследуют глазами, исцеляют темнеющий на животе синяк спасительными поцелуями и раскрепощают теряющего любое смущение Чонгука под давкой взгляда, полного одичалого вожделения.              И Чонгук расслабленно закрывает глаза. Он распахивает для Тэхёна свою запертую ото всех грудную клетку. Отдаёт ему тотальную власть над своим телом. Отдаётся Тэхёну.              Принимает в себе его смоченные непонятно в чём пальцы, бесстыдно стонет под напором взрывающихся в паху ощущений. Громко, развязно и освобождённо кричит. Наслаждается чувством целостности, когда Тэхён плавно, трепетно и одновременно с многолетней жаждой входит в него.              Чонгук теряется в пекле удовольствия, разгорающимся в его нутре, в которое с нарастающей скоростью толкаются. Он любуется исказившимся в великом экстазе лицом над собой и делится с ним язычками сжигающего его дотла пламени.              — Расскажи мне побольше о себе, — превозмогая охриплость от стонов наслаждения в голосе, спрашивает Чонгук.              Он лежит в постели, впервые ощущаемой безопасной и удобной. Лежит и собственнически кладёт руку поперёк высоко вздымающейся из-за частого дыхания груди. Тэхён и вправду такой живой и не приснившийся, что Чонгуку впервые хочется поблагодарить родителей за ДНК психа, что налепили в его сознании этого парня для него.              — Откуда ты на самом деле? Ты же этнически кореец, ведь так?              — Да, — отвечает Тэхён. Он ни на секунду не останавливает движение рук, что размеренно поглаживают Чонгука по голым лопаткам. И иногда опускает их ниже к пояснице, чтобы мимолётом коснуться горящих ягодиц. — Мой дедушка был ветераном вьетнамской войны. И когда он жил на военной базе в Тэгу, он встретил там кореянку. Между ними завязался роман, но он не продлился долго. И когда дедушке нужно было возвращаться в Америку, они потеряли связь. Но… но если бы он знал, что она родила от него дочь, то никогда не оставил бы попыток её найти, — мирный тихий голос Тэхёна убаюкивает.              Чонгук и не понимает, почему, уже находясь во сне, испытывает умиротворительную сонливость. Он не хочет сейчас внезапно заснуть, чтобы резко очнуться в реальности. Не из желания дослушать чужой рассказ. А чтобы упасть в кому и навечно застрять в мире грёз.              — Моя мама… Она была тяжело больна. И знала, что не выкарабкается. И когда мне исполнилось два года, она оставила меня дедушке. Отца я никогда и не знал. Дедушка и не отдал бы меня ему, если бы тот появился. Дедушка очень меня любил, и мне так…              Чонгук приподнимает голову, чтобы посмотреть на лицо Тэхёна. Он видит блеск накапливающихся в уголках глаз слёз. Пальцы сами к ним тянутся и стирают их в потугах утешить его лаской своих прикосновений.              Тэхён безропотно льнёт к его ладони. Трётся щекой об неё, шумно втягивает ноздрями запах кожи, смачно целует в центр. Будто бы просит никогда не переставать трогать его, дабы чувствовать себя живым хотя бы в пределах черепной коробки Чонгука.              — А мои родители были серийными маньяками, — выдаёт Чонгук спустя несколько минут сладкой тишины, не ощущаемой ничем иным, как взаимным обменом в стремительно появившейся между ними привязанности.              Он не испытывает былого стыда первым признаваться в тёмном прошлом своей семьи, теперь уже состоящей лишь из двух людей, что пытаются забыть и не дать другим об этом вспомнить.              — У них был небольшой лесной домик у озера в глухомани Инчхона. Мы с братом изредка слышали о нём, но не знали адреса и никогда там не были. Годами, ещё до нашего с ним рождения, они похищали и держали там в заточении молодых парней и девушек. Пытали их изощрёнными способами, пока те не умирали. А потом как ни в чём не бывало возвращались в нашу квартиру в Сеуле. Улыбались нам во время семейных ужинов, спрашивали, как наши дела, рассказывали про свои командировки. Мы… мы никогда не знали их такими, настоящими… — бормотание Чонгука неосознанно превращается в еле внятный лепет, что он сам едва различает озвучиваемое.              Но Тэхён, впиваясь взглядом ему прямо в глаза, не просит повторить. Смотрит так, будто бы уже знал обо всём. Он кладёт ладонь ему на щёку, гладит большим пальцем углублённый бледный шрам на скуле — увековеченное напоминание о последнем дне, когда у них были родители. И терпеливо ждёт, чтобы Чонгук выплеснул наружу скопившиеся за три года боль и разочарование.              — Для нас с Хосоком они всегда были любящими мамой и папой. А мы для них… мы для них, как оказалось, были не более чем декором счастливой полноценной семьи, прикрывающей их злодеяния. Она развалилась в день серебряной годовщины их свадьбы. Мне было семнадцать, хёну — двадцать один. Мы с ним знали, что они, как обычно, поедут на все выходные в Инчхон, отдыхать от городской суеты. И мой брат… он сумел найти точный адрес этого домика, чтобы мы смогли устроить им сюрприз.              Слова даются с трудом, но Чонгук не прекращает. Даже если перед глазами всплывает довольное лицо хёна, который сидит рядом с ним в такси и держит на коленях большой торт, что они вместе испекли. Даже если его попросят замолчать, он хочет говорить об этом. Хочет вновь прожить тот момент, когда первым вошёл в дом, ставший для них филиалом преисподней.              — Я столкнулся с матерью, когда она поднималась по лестнице, ведущей в подвал. Её одежда, обе её руки и даже немного лицо были в крови. А в ладони она держала большой кухонный нож. Я всё ещё помню кусочки мяса на его лезвии. В тот момент я сначала решил, что она что-то готовит к ужину. Я-я-я… я бы никогда и не смог подумать о ней ничего плохого. Но её улыбка. Мне показалось, что это и не моя мама вовсе. Наслаждение и голод, с которым она вытирала об фартук нож. И то, как сильно поменялось её лицо, когда она увидела меня на пороге. Этот шрам, — шепчет он, и Тэхён несильно давит подушечкой по нему. Никакой физической боли он не вызывает. Только ноющее горе по идеально исполняющим любовь родителям, которых никогда не вернуть. — Мама напала на меня с ножом, когда я направился на кухню и увидел, как папа ножовкой отделяет человеческую ногу от тела. А Хосок, уже отправив такси в город, прибежал на мой крик.              Чонгук прикрывает увлажнившиеся веки. Умоляет сознание не напоминать об этой ночи слишком чёткой картинкой. Но под ними опять нескончаемой лентой проигрывается мамин нож, папина ножовка, размалёванный тортом пол. Следы крови на нём, непонятно чьей: той, что вылилась из трупа, или из вскрытой лезвием скулы Чонгука. А в ушах громозвучные крики. Сердитые, беспокойные, испуганные.              — Мы с ним убежали вглубь леса. Мой брат… он же у нас всегда был трусишкой. Но в ту ночь бежал куда несли ноги и не давал мне отставать от себя. Он готов был даже пожертвовать собой, чтобы рассвирепевшие родители не добрались до меня. В итоге мы с ним спрятались где-то посреди леса в глубокой могиле, они её заранее выкопали для своей следующей жертвы. Мы еле нашли мобильную сеть и вызвали полицию. И пока мы ждали, Хосок всё жался ко мне, весь трясся и беспрерывно плакал. Но я всё равно слышал его шёпот: «Мы справимся, братишка», повторял он. «Мы выберемся. Я рядом, я не отдам тебя им».              Тягучий всхлип вырывается из самых глубин груди. Чонгук инстинктивно жмётся лицом в тёплую шею Тэхёна. Тот ни на секунду не понижает скорости движения руки и беспрерывно поглаживает его спину, зализывая таким образом вновь треснувшие по швам раны.              Впервые, вспоминая о той ночи, Чонгук чувствует себя в безопасности.              — Хосок потерял сознание сразу же, как полицейские нас нашли на утро. А потом пошло продолжение кошмара. Допросы в участке, показания в суде, интервью новостным каналам, приёмы у психиатров. И ненависть всей нации, потому что число найденных жертв превышало количество семидесяти. Вся Южная Корея знала нашу семью в лицо. У нас с Хосоком не осталось никого. Ни приговорённых к смертной казни родителей, ни отвернувшихся родственников, ни друзей. В чём же была наша с ним вина? Чем мы заслужили вселюдной ненависти? Все, кому было не лень, обвинял нас с братом в том, что от таких маньяков не могли уродиться нормальные люди. Что мы обязательно в один день пойдём по их стопам.              Истеричный рёв выплёскивается из Чонгука бессознательно. Тэхён торопится утешить тем, что обхватывает ладонью его затылок и прижимает лицом к своей нагой груди. Утирает ею его слёзы, вбирает в неё его боль, запирает за замком его обиду и шипящим шёпотом бормочет ему утешительную балладу.              — Тэхён, — Чонгук резко поднимает к нему мокрое лицо. Пытается разглядеть под застилавшей глаза влагой его насупившееся в беспокойстве и понимании лицо, — а что, если они правы? Что, если я такой же безумный, какими были они?              — Тогда мы с тобой разделим это безумие на двоих, саншайн.              Чонгук не успевает улыбнуться. Он лишь раз моргает, чтобы смахнуть с ресниц капли прекратившихся слёз, и, открыв глаза, находит себя в полном одиночестве. В той же кровати, но уже не в спальне Тэхёна. В своей унылой, тёмной, несмотря на пробивающиеся сквозь окно рассветные лучи, комнате, где нет музыки, нет фотографий, нет веселья.              Фантом знойных объятий оседает на голых плечах невидимым одеялом. Чонгук не чувствует себя наяву, он путается и не может принять здесь и сейчас за единственную реальность.              Пульсирующие опухшие губы со вкусом тэхёновых, приятные отголоски наполненности в заднем проходе, стягивающие кожу щёк слёзы освобождения, что смешались с чужими, — всё это ощущается самой что ни на есть явью. Единственным настоящим, которое Чонгук не хочет и не может отрицать.              Он встаёт с кровати, оглядывается по сторонам. Хочет понять, в очередном сне ли он или всё же проснулся. На полу валяется хищно стянутая с него пижама и нижнее бельё. А за окном поле иссохших сорняков, что выселили из несвоего дома влюблённые в солнце подсолнечники.              Чонгук дома. Но ощущает себя как никогда не принадлежащим этому миру.              Он не пытается объяснить самому себе то, как он оказался в постели, нагретой приснившимся ему горячим занятием любви, полностью голым, с дикой тоской по поцелуям, объятиям и незамысловатым прикосновениям одного конкретного человека. Он, одевшись и умывшись, спускается на первый этаж. Насильно толкает себя восприятием назад, туда, где демоны больно рвут когтями кожу в потугах выбраться на волю.              На кухне его встречает наливающий себе кофе Хосок.              — Доброе утро, — приветствует Чонгук хёна и не узнаёт собственного голоса.              Утренний чрезмерно низкий бас и дискомфортное першение в горле чувствуются результатом протяжных крикливых стонов. Тех самых, которым предавался, усилиями Тэхёна по несколько раз достигая оргазма.              — Как спалось, хён? — сразу же интересуется он у брата, чтобы не дать ему первым задать этот вопрос.              Чонгук не собирается признаваться в том, что ему снился эротический сон с умершим парнем. И уж тем более не выдаст прогрессирующего беспокойства за то, какой он на самом деле.              — Замечательно. Я даже не помню, что мне сегодня снилось. Но что бы там ни было, я и забыл, когда в последний раз так крепко спал, — навеселе тараторит Хосок, наливая ему в кружку кофе. И чуть ли не вприскочку подходит к сковородке, на которой жарится яичница. — Раз у тебя сегодня смена вечером, может, до её начала прогуляемся по городу, а? — предлагает он.              Чонгук не сдерживает засиявшей на лице умилённой улыбки. Он и не знал, как сильно скучал по такому хёну — жизнерадостному, активному, желающему бесцельно выходить в люди. Не боящемуся их.              — Я хоть и не понимаю эти пугалки, но хочу посмотреть, как американцы украшают свои дома на Хэллоуин.              Чонгук, понурив голову, прячет взгляд в своей кружке с кофе. Не торопится как-либо отвечать. Воспоминания о том, что пугало сейчас стоит во дворе дома Ли Рэя и ночью будет картинно сожжено, ударяет по вискам резкой головной болью. Убеждённость в том, что он обязан что-то с этим сделать, так и стучит набатом по черепушке, отбивая по стенкам колючими молоточками. Но попадаться под прицел полиции и стать темой обсуждения в городе, в котором они только-только начали обживаться, совсем не хочется.              Чонгук чувствует, как по венам разливается злость и ненависть к мужчине. Они аккумулируются у него в животе, в большом, окрасившемся в фиолетовое синяке, поверх которого всё ещё осязаются ожоги от исцеляющих поцелуев.              Приходится упорядочить внутренний гнев, чтобы не портить хёну настроения. Чонгук соглашается с его предложением провести вместе время вне стен дома. Они посещают праздничную ярмарку, закупаются свечами ручной работы и кусками мыла в форме черепов, пробуют излишне жирную и вкусную уличную еду. На медленной скорости проезжают по жилому району, рассматривают устрашающие и не очень декорации на домах и внутренних двориках, вскользь обговаривают то, что в следующем году могли бы и сами что-нибудь такое замутить у себя. Затем обедают в кафешке, впервые пробуют тыквенный суп, оба понимают, что вряд ли закажут его в будущем вновь.              В первый раз за три года чувствуют себя простыми братьями, не обременёнными нести тяжёлые звенья семейной цепи, что до конца дней будут связывать их со вселившими ужас всей стране злодеями.              — Хён, если станет скучно, можешь поехать на жилую улицу и просить сладости с детишками, — с озорством шутит Чонгук, обращаясь к брату спустя несколько часов после того, как приступил к смене.              Хосок, не пожелавший проводить вечер всех святых в одиноком доме, куда вряд ли постучатся с вопросами «сладость или пакость», уселся за один из столиков с рабочим ноутбуком, пробует приготавливаемые братом горячие напитки и сейчас игриво высовывает ему язык.              — Ага, ещё разоденусь в рваный костюм клоуна и буду бояться собственного отражения, — бросает он свой саркастичный ответ, который уже никак не веселит Чонгука.              Проезжая сегодня вновь мимо двора Ли Рэя, он еле сдержался от того, чтобы на ходу не выпрыгнуть из машины и не украсть своё пугало, пока хозяев дома нет на месте. Хосок даже и не обратил внимание на то, что кто-то сделал из его ночного кошмара декорацию.              А Чонгук изо всех сил постарался не выдавать кипящей внутри агонии, что ещё никогда так ощутимо не сжигала собою органы.              — Так, я закрыла кухню, — прикрикивает в окошко Лори и, выключив после себя свет, выходит в общий зал. — Вы, мальчики, справитесь тут вдвоём? На Хэллоуин посетителей мало бывает. Впрочем, в последние десять лет и в обычные дни тоже. Ну, может, пара патрульных купят кофе, не больше. Ты точно справишься, Чон? — спрашивает женщина, ласково улыбаясь.              Чонгуку сегодня впервые поручили закрытие кофейни. Лори самолично ручалась перед владельцем за него.              Она одаривает улыбчивым взглядом Хосока, который даже встаёт на ноги, чтобы вежливо поклониться ей на прощание.              — Конечно, Лори, — улыбчиво кивает Чонгук. Прячет усмешку в ладонь и не напоминает хёну о том, что в этой стране люди не делают друг другу уважительных поклонов.              — Ваш тыквенный чизкейк был восхитительным, мисс… миссис..? — взволнованно мямлит Хосок и растягивает губы в обольстительной улыбке, что Чонгуку приходится закатить глаза.              Он и забыл о том, каким влюбчивым и кокетливым хён бывал когда-то. Его не остановил бы даже факт того, что Лори на тридцать лет старше него.              — Можно просто по имени, — произносит смутившаяся женщина, щёки которой заметно зарделись, пусть и такие комплименты к своим кулинарным шедеврам она получает нередко. — И я мисс. Ну всё, всем весёлого Хэллоуина! Увидимся завтра, — бросает она напоследок и выходит из кофейни, оставляя братьев в полном уединении.              Чонгук беззвучно хихикает себе под нос. Обдумывает то, стоит ли ткнуть в хёна его же мечтательным взглядом, которым он через витринное окно провожает женщину, или пусть будет таким. Может, очень скоро он начнёт почаще выбираться в многолюдные места, заведёт друзей, будет ходить на свидания. Будет жить ту жизнь, которой их безвозмездно лишили.              — Хён, а что, есл… — начинает было Чонгук спустя полчаса.              Когда Хосок сосредоточенно составлял на рабочем ноутбуке компьютерные алгоритмы, а он, облокотившись об кондитерский прилавок, скучающе листал ленту ТикТока.              — О, Чон, рад тебя видеть в этот прекрасный вечер! — задорно приветствует его зашедший в кофейню офицер Ли Рэй.              На нём его полицейская форма. В висящей на ремне брюк кобуре пистолет, из кармана кожаной куртки торчит толстая антенна рации. Чарльз сейчас на службе, а значит, клоун из соломы, поневоле развлекающий проходящих мимо детей, пока в безопасности.              Мысль об этом слегка успокаивает, пусть Чонгук и знает, что ничем не сможет предотвратить его раз за разом повторяющуюся судьбу.              Мужчина, торжественно раскидав по сторонам руки, тяжёлым шумным шагом подходит к стойке. За ней Чонгук резко выпрямляется на месте, случайно роняет из пальцев смартфон, громко стукающийся потресканным экраном об потрёпанный ламинат поверхности. Чарльз на это самодовольно ухмыляется, несомненно, наслаждается тем, как Чонгук инстинктивно схватился за живот.              — Гляжу, ты тут с братом? — деланно хмыкает он.              Он с удобством устраивается на высоком барном стуле и через плечо метает на молча наблюдавшего за ними Хосока косые лукавые взгляды.              Хён же доброжелательно улыбается уголками губ. Скорее всего, решил, что у его младшего братишки уже появились друзья.              — Или это не он? Я вас, узкоглазых китаёзиков, хрен различаю, вы ж все на одно лицо, — офицер моментально убивает толком и не разгоревшуюся надежду в глазах Хосока.              — Меня же вы помните. И всегда используете шанс меня чем-нибудь уколоть, — поразительно осмелев, ворчливо дерзит ему Чонгук. А суровым напряжённым взглядом просит брата вернуться к своей работе и не обращать на них внимания.              Он никогда не рассказывал хёну об этом человеке. Не считал Ли Рэя достойным хотя бы мимолётного упоминания за тихими ужинами. И прислушивающийся к их разговору Хосок не сдерживает в нахмурившемся лице недовольства и никогда не утихающего за брата беспокойства.               — Ну что ты, пацан. Я ж шутя. Ты мне как… как назойливый сынишка, — усмехается Чарльз в притворном дружелюбии, которое Чонгук не считывает ни в одном его глазу.              Он не хотел, чтобы Хосок был свидетелем их перепалки. Пусть и Чонгук уверен в том, что находится в достаточно приподнятом настроении для того, чтобы её не начинать или в случае чего урегулировать.              — Чонгук-а, всё в порядке? — интересуется хён на корейском и чуть привстаёт с кресла. Явно готовится защитить того, кто и сам мог бы с этим справиться.              — О, твой брат не говорит на нашем? — деланно удивляется Чарльз и, покрутившись на стуле, поворачивается всем телом к Хосоку. — При-вет. Я. Чарльз. Мо-жешь. На-зы-вать. Ме-ня. Дя-дя. Ча-ки, — медленно проговаривая каждый слог тщательно и с паузами, произносит так, как если бы обращался к человеку со слабым ментальным развитием.              Это выбешивает Чонгука до сжатых кулаков, до неудержимого порыва наброситься с ними на мерзкого мужчину, до полного разрывания сдерживающих его от ошибки оков.              Хосок вопросительно дёргает бровью, показывает своё непонимание того, что за неуместные шутки у этого полицейского и как ему стоило бы на них среагировать. Он с минуту молчит, меняя задумчивый взгляд с молебно качающего головой брата к собирающемуся выплюнуть новую колкость мужчине.              — Я вас прекрасно понимаю, офицер. Мы же с вами буквально вчера разговаривали на блошином рынке, — отвечает Хосок на чистом английском, без ноток акцента, присущего речи Чонгука, который и стал-то из-за этого центром унизительных издевательств. — И мне, как и моему младшему брату, не приятны ваши глупые шуточки. К слову, мы с ним из Южной Кореи, а не из Китая. Я бы показал вам на глобусе, где находится наша страна. Но тогда мне сначала придётся долго объяснять вам, что такое глобус, — выдаёт Хосок без запинок, словно давно готовил эту издёвку.              Чонгук не сдерживает короткого глумливого смешка, который быстро прячет в кулак. Недовольство и раздражение Чарльза можно прочувствовать, даже не всматриваясь в его уродливое лицо. Оно виднеется в его кулаках, в выступившей на шее выпуклой артерии, в затрясшейся коленке и в потянувшихся за рацией пальцах.              — А твой брат не промах, — лишь хмыкает в итоге Ли Рэй, поворачиваясь обратно к Чонгуку. Кидает частые косые поглядывания в сторону витринного окна, что выходит на общую улицу, привычно пустующей даже в будние вечера.              Чонгук не прослеживает за его взглядом. Он молча кивает хёну, одними настойчивыми глазами просит его не нарываться дальше. Ему нужно закрыть кофейню без происшествий. В нём впервые не увидели чужака и доверились.              — Вам как обычно, офицер? — произносит он сдержанно и рутинно тянется было к чайнику с чёрным кофе.              Его останавливает резкий гулкий звук настежь распахнувшейся двери. Она со всей силы ударяется об стену и заставляет задребезжать стекло в раме. Гудящая вибрация резонирует по кофейне, вынуждая всех троих оглянуться ко входу.              Чонгук видит влетевшего за порог мужчину. Он одет в скрывающую его личность балаклаву и направляет в их сторону пистолет.              — Кошелёк или жизнь! — кричит он, делая медленные крадущиеся шаги вперёд.              Чонгук рефлекторно охает от застопорившего движения удивления. Ему казалось, что в таком окраинном и малолюдном городе не должно происходить подобного рода нападений. И что полиция тут лишь ради того, чтобы патрулировать скучающие улицы и проверять, не нарушен ли давно слаженный порядок.              — Ты выбрал неправильный для этого день, — претенциозно усмехается Чарльз и расслабленно встаёт на ноги.              Чонгук торопливо поворачивается к растерянно озирающемуся к мужчинам брату. Он тревожится о нём сильнее, чем о том, что в самый первый вечер, когда ему позволили закрыть кофейню, её захотели обчистить. Он не ощущает должного облегчения от того, что грабитель оказался достаточно глупым, раз вытащил пистолет в присутствии вооружённого офицера полиции. Он испытывает только горячащее рассудок беспокойство за Хосока, сползающего с кожаного сиденья под стол, который дрожит под напором его крепкой хватки за ножку.              Хён не должен был вновь проживать этого леденящего душу испуга перед людьми. Не должен был бояться выходить к ним. Не должен был возвращаться к их общей травме. Он должен был излечиться. С сегодняшнего дня всё должно было встать на свои места и вернуться к нормальному.              Озабоченность состоянием брата управляет телом Чонгука на автоматизме. Он делает шаг к выходу из-за стойки. Но раздражённое рявканье припечатывает подошву ботинок к полу:              — Стоять! — приказывает грабитель, резко направляя на него дуло пистолета.              — Не пытайся геройствовать, пацан, — тихим спокойным тоном советует ему Чарльз и сам застывает перед мужчиной с поднятыми в воздух ладонями. Не угрожает ни оружием, ни хотя бы тем, что вызовет по рации подмогу. — Этого нет в твоём характере, Чон. Так что отдай ему деньги из кассы и дай уйти.              — Мой брат, он… я-я-я нужен ему… — суетливо бормочет Чонгук, вглядываясь под стол.              Там Хосок, прижав к груди колени, слабо раскачивается вперёд-назад и потерянно ширит на него влажные глаза. Он заторможенно качает головой. Заполошно жуёт губы, еле успевая глотать ртом воздух. И одними губами шепчет на родном: «Всё хорошо, братишка».              — Дайте мне помочь брату! У него паническая атака, — вновь молит Чонгук и делает несколько лихорадочных шагов к выходу из-за стойки, опрометчиво отворачиваясь от полицейского и грабителя.              Эти шаги становятся решающими.              За спиной раздаётся пара негромких выстрелов, будто бы безобидная праздничная хлопушка с сюрпризом. Следом по кофейне разносится протяжный мужской вой, звук падающей на пол тяжести, шустрый топот скрипучих ботинок.              Чонгук бегло выходит из-за стойки. Сначала смотрит в сторону открытой двери, угрюмо прослеживая взглядом за убегающей спиной грабителя. Хочет уже подорваться наконец к брату, но опять застывает на месте.              Подошвы обуви гадко липнут к полу. Чонгук натужно опускает к нему глаза.              Его чёрные берцы пропитываются в луже светло-алой крови. Она насильственными флешбэками принуждает его вернуться назад, в родительский домик в лесу у озера. Она неестественными крупными толчками выливается из груди хрипящего Чарльза, держащегося за рану и что-то невнятно блеющего.              Чонгук не сдвигается. Не реагирует на мольбу в глазах под собой. Теряется между воспоминаниями, снами и явью. Старается не делать лишних движений, дабы не зацепило острыми крючками. Он знает, что привязаны они к ниткам, которыми управляют его демоны-кукловоды.              Но взять себя в руки приходится. Чонгук мысленно отмахивается и смаргивает разыгравшееся перед взором краткое содержание уже пережитого. Он растерянно посматривает на выходящего из-под стола Хосока, безмолвно спрашивая, как быть дальше. Тот и не знал никогда. Хён таращится на размазывающего по светлой форме кровь офицера, вмиг мертвецки бледнеет лицом и, заикаясь, пытается что-то произнести.              — Я-я… я позову помощь… — бормочет он. Но с места не сдвигается. Непрерывно наблюдает за тем, как Чонгук бессильно падает на пол рядом с Чарльзом, прерывисто просящего сделать уже что-нибудь.              Чонгук измазывает кровью колени в рваных джинсах. С неприязнью морщится от её клейкой вязкости. Слегка удивляется отсутствию не забытого за годы металлического запаха.              — Хён, быстрее! — надрывно кричит он Хосоку, торопя его больше ради себя, чем из-за жизни недостойного помощи человека.              Но Чонгук хочет быть лучше Чарльза. Считает, что обязан быть.              Он недолго следит за тем, как хён на ходу звонит в 911 и на негнущихся ногах выбегает из кофейни. Затем, будто бы сквозь сковывающие движения цепи нежелания, наклоняется над мужчиной. Не видит должной паники перед настигающей смертью в обращённых к нему глазах. В мыслях оправдывает это тем, что Ли Рэй опытный офицер полиции, он, вероятно, побывал не в одной такой передряге.              — Мы вас спасём, — всё же пытается утешить его Чонгук, знающий, что одними словами этого не сделать.              Но по горькому опыту знает, что своим присутствием и поддержкой можно не дать другому сломиться. Знает по себе. Знает по Тэхёну, у которого в самую кошмарную для него ночь такого человека рядом не оказалось.              Ворвавшиеся в голову в неподходящий момент воспоминание об этом парне охватывают спину ледяным потом. Однако его не беспокоит странное щекочущее волнение перед мнимым присутствием полюбившегося человека, что то и дело вскакивает ежечасно в мыслях, как что-то обыденное. Оно помогает Чонгуку не психовать и держать голову холодной.              В нём сейчас нуждаются. И он сделает всё, что в его силах, чтобы не дать Чарльзу умереть перед его глазами. Как бы сильно он ни был ему неприятен.              — Оф-офицер Ли Рэй, вы только не засыпайте. Х-хо-хорошо? — еле двигая языком, просит он. Дрожащими руками тянется к его пропитывающейся алой влагой ткани, чтобы отыскать рану и до прихода подмоги сдержать ладонями кровь.              Чонгук, не найдя дыр от пуль, нервно тянет по сторонам полы форменной рубашки, рвёт с петель пуговицы и оголяет грудную клетку.              На ней серым скотчем к коже неаккуратно приклеены пара пакетиков бутафорской крови.              Чонгук не понимает происходящего. Несколько раз молча моргает, выискивает глазами пулевую рану. Глядит в трясущуюся от нарастающего смеха грудь мужчины, пытается вникнуть в обрушивающуюся ушатом студёной воды реальность.              В ту самую, где над ним и его братом безжалостно поиздевались.              — «В-вы только не засы-сы-сыпайте, хо-хо-хорошо?» — передразнивает его Чарльз, пародируя акцент. Он оглушительно смеётся и катается в истерике по раскрашенному краснотой полу. — Какие же вы с братом смешные. Тот так вообще под стол укатился, трусливый нюня. Зря я его похвалил до этого. Ты там штанишки не обоссал, Чон? — гогочет, ухахатываясь на всю кофейню.              А Чонгук продолжает сидеть на коленях и сжимает их, впитывая в подушечки фальшивую кровь. До скрежета зубов желает ощутить на них настоящую. Желает услышать её запах, желает искупаться в ней, желает попробовать кончиком языка.              И даже представляет, как она рекой льётся из артерии, как крупными каплями окатывает брызгами его лицо, как слепит зрение, как окрашивает этот грёбаный гнусный мир в густо-бордовый.              — Если твой тупой брат добежал до участка, то и там над ним уже вовсю ржут. Мои парни в курсе этого пранка. А грабитель, так это ж наш Билли, прикинь? Надеюсь, он спрятался где-то за углом и заснял через зум твои мокрые штанишки, — всё смеётся и смеётся Ли Рэй, полностью отдаваясь охватившему его веселью.              Но Чонгук его и не слышит. Только трогающий за струны подыхающей души бархатистый голос, радушно зовущий его по имени, ознобом напоминающий о себе, клятвенно обещающий разделить с ним его безумие.              Чонгук ловит его слухом чётко. Сейчас уже не так отдалённо, не как прежде. Поблизости, прямо у ушной раковины. Как слышал его во сне, что и не был им вовсе.              Тэхён был и является самой что ни на есть действительностью. В ней Чонгук застревает, он делает её своей новорождённой жизнью. Той, где ему позволено быть собой, где можно не бояться социального осуждения, не нужно волноваться за брата, не стоит убегать от посланных родителями демонов.              Их Тэхён сажает на поводок, приучает, он отдаёт им команды.              Первой становится оказавшийся на полу у коленей нож. Кухонный. Кажется, именно его Лори пару часов назад усиленно оттирала до слепящего блеска после мытья посуды. Больно похожий на тот, которым на него однажды замахнулась осатаневшая мать.              Чонгук не сомневается ни в правильности происходящего, ни в реальности ножа в паре сантиметров от зазудевших пальцев, ни в том, придуман ли он помирающим здравомыслием.              Он резво обхватывает его деревянную рукоятку, не задумываясь. В опустевшей от размышлений голове и нет никаких мыслей. Только мелодия голоса любимого парня, напевающего сольную акапеллу о том, что он рядом.              Тэхён холит и лелеет его демонов, приручает монстра в Чонгуке, обещает вкусное лакомство за выполнение заданной команды.              — Ты откуда его достал? — только и успевает спросить сквозь смех Ли Рэй, когда садится на грязном клейком полу и вытирает алыми пальцами выступившие слёзы от долгого смеха.              Мужчина наплевательски смотрит на сжимаемый Чонгуком нож. Одним лишь выражением раскрасневшегося лица выказывает своё неверие в то, что его используют против него. Даже не отстраняется, когда лезвие под плавные движения руки взметает вверх и нависает в воздухе над ним.              Чонгук даёт себе секунду на колебание. Тэхён жадно забирает её себе.              Звучное влажное чавканье приятно ласкает слух. Ощущение разрывающейся мягкой плоти под остриём ножа удовлетворяет. А ошарашенный и полный неподдельного дикого ужаса взгляд вводит Чонгука в эстетический экстаз.              Он хочет распробовать его на рецепторах языка.              Чонгук давит рукоятку вглубь. Так, чтобы достать лезвием до самого дна чёрной души. Чуть крутит в сторону, вырывая из хватающего воздух рта истошный всхлип. И вытаскивает нож из оцепеневшего мужчины.              Чтобы открыть новую дыру в его обмотанной скотчем груди.              В этот раз Чонгук долго не задерживается в нём. Устраивает для себя персональное развлечение. Смакует звуковую дорожку рубящихся мышц, хлюпающего жира и журчание вытесняемой лезвием крови, что бесконечными каплями течёт по кисти и запястью. Её густой с лёгкой сладостью запах вбивается в раздутые ноздри, а застывший взгляд принятия неминуемой смерти — в заполнившие всю радужку своей темнотой зрачки.              Чонгук не сдерживает победной улыбки. Ей вторит нарисовавшийся перед глазами Тэхён.              Ему горделиво кивают. Без слов признают, что он правильно всё делает. И Чонгук учится. Учится быть собой настоящим, не убегающим, примиряющимся со своей истинной сущностью.              Ту, что, не жалея сил, требует и требует сладко-солёной крови. Чонгук раз за разом вонзается ножом в изуродованное и оттого невообразимо прекрасное тело, истомлённо обмякающего прямо перед неморгающими глазами.              По мере того как жизнь покидает мужчину, Чонгук видит, как ею наливаются румянящиеся щёки Тэхёна. Как под мерцающим светом флуоресцентной лампы солнечным блеском искрятся его глаза. Как расширяется заражающая весельем улыбка. Как умножается в громкости безудержный утробный смех.              Смешавшие на себе свою и искусственную кровь пальцы Чарльза тянутся к кобуре на ремне. Но каменеют, застревают на полпути, сдерживаются невидимыми силами.              — Т-т-т-тэхён… — только и бормочет он, инфицируясь умопомрачением своего карателя. Смотрит на сидевшего перед Чонгуком клоуна, наконец вернувшего себе солнечный рассвет.              А тот и не одаряет старого одноклассника ответным вниманием.              Тэхён влюблённо любуется Чонгуком, беспрерывно втыкающимся в фаршируемую плоть ножом и вытаскивающим лезвие наполовину. Он наслаждается его усердием. Вместе с ним ждёт, чтобы тело перед ними перестало трепыхаться в безуспешных попытках ухватиться за свою жалкую жизнь.              Чонгук с никогда прежде не испытанной эйфорией решетит синеющую кожу, рубит мясо, мучаясь и с блаженством мучая, убивает.              Он, услышав последний испущенный Чарльзом выдох, хватает кровавой ладонью Тэхёна за шею. Смело тянет искажённое в кривой радости лицо к себе, грубо надавливает пальцами на загривок, беззастенчиво толкает губами к своим.              Чонгук в остервенелом темпе целует Тэхёна. Делится вкусом заляпавшей лицо крови. Вкушает приторную пухлость его губ, колючую сухость кожи на ней, её наполненную мягкость, её оживлённую пульсацию.              Чонгук чувствует себя как никогда живым, целуя мёртвого и держа в руке нож, лезвие которого воткнуто в убитого им.              — Чон… гук… — Хаос раскалённого поцелуя, буйство взбалмошных эмоций и беспредельное веселье останавливает заикающийся лепет голосом хёна.              Хосок застывает в шокирующем ступоре на пороге в кофейню. Видит нож в кровавой руке младшего братишки, обречённо рушится на колени, в непреодолимой истерике впивается ногтями в кожу головы. И, раздирая до ошмётков души, пронзительно воет.              Демоны обосновались не только в Чонгуке. Они пытаются выгрызть себе расковывающий выход из черепной коробки Хосока.              Чонгук без желания выпускает из крепкой хватки рукоять ножа. Нехотя отстраняется от Тэхёна и недолго заглядывается на то, как тот с прикушенной им губы слизывает собственную кровь.              Он, лениво встав на ноги, тяжёлой походкой приближается к старшему брату.              — Хён, — тихо зовёт Чонгук, опускаясь перед ним на колени. Сипло шепчет, боится распугать только-только вылупляющихся бесов в хёне.              Он садится на пол напротив Хосока. Не перебивает его бредливые бормотания. Только помогает и выпутывает пряди его волос из мертвецкой хватки побелевших пальцев. Одной рукой заботливо водит мамиными поглаживаниями по макушке. Другой — прочно поддерживает папиным хлопком ладони по плечу.              — Я всегда буду рядом с тобой, хён. Поэтому… не бойся, хорошо?              

🌻 🎃 🌻

      Узористое оранжево-кровавое пламя необъятным океаном охватывает всю площадь поля. Сорняки утопают и беззвучно ревут в огненной ванне. Прожжённая бесплодная земля со смирением вновь принимает в свою колыбель пепел новой превращённой в воспоминания души.              Из неё фениксом восстанет обрётший себя и любовь монстр, взращённый демонами с лицами родителей. Он полнится соломой и развевается на ветру, отгоняя от любимого пугающих ворон. Он будет веками стоять вторым крестом посреди родного поля.              И обещает непрестанно оберегать разделённую на двоих и оставшуюся после себя плоть и кровь.              Он в последний раз глядит на улыбку околдованного пламенем хёна, в руках которого догорает давший ему спокойствие маленький факел. Кривит нарисованные на пока ещё незагрязнённой временем наволочке губы. Окружённый огнём, чужими страхами, ужасом и ненавистью, дуновением блудливого ветра поворачивается в сторону.              Чтобы влюблёнными и не умеющими моргать глазами бессмертно лицезреть беспрерывно наблюдающее за ним такое же, как и он, пугало.