Dying to Love

Автобус, пробиваясь сквозь вечернюю мглу в паутине мокрых городских огней, уносил ее от выцветших будней. Он был ее частным чистилищем. Промежуточным состоянием между работой, высасывающей душу, и квартирой, которая давно перестала быть домом. За его запотевшими, исцарапанными стеклами мир расплывался в слепящую акварель — блики фонарей тянулись в бесконечность, а тени зданий становились безликими великанами. Эни прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь отгородиться от этого призрачного пейзажа. В ушах плотно сидели наушники, и голос Ноа Себастьяна был единственным якорем в этом море осенней хмари, единственной реальностью, которая имела значение. «Driving home with nowhere to be... Passing ghosts that tire of sleep...» Он пел о призраках, и она их видела — смутные очертания людей на остановках, их размытые, усталые лица, мелькавшие за окном. Они смотрели, но не видели. Как и она сама. «I've been dying to love, dying to love, dying to love...» Слова новой песни ее любимой группы Bad Omens, «Dying to Love», крутились в голове, наматываясь на старые шрамы. «Умирать от желания любить». Всегда казалось, что это о тоске по чувству, которого лишен. Красиво и трагично. Но сейчас ее израненное сердце, ее собственный опыт подсказывали иной, более страшный и буквальный смысл. «Умирать от любви». Любовь как яд, как медленное самоубийство души. Она знала это чувство на вкус — вкус пепла и сожженных мостов. Ее любовь когда-то была пламенем, столь ярким и жадным, что опалила саму ее душу. Она все еще помнила, каково это — отдавать всю себя, сжигать дотла в пламени своего же чувства, лишь для того, чтобы получить в ответ равнодушие или, что хуже, — презрение. Ее любовь была самоубийственной; она не убивала тело, но медленно, неуклонно хоронила душу, погружая ее в липкую, безвоздушную трясину депрессии. И в этой трясине что-то шевелилось, что-то холодное и голодное. «They circle over the stain, my essence slipping away... Waiting their turn for a... Taste!» Слово «Taste!», вырванное хриплым криком из самой глотки, заставило ее вздрогнуть. Оно было похоже на укус. Да, именно так ее боль и пожирала — с наслаждением, смакуя каждый клочок ее угасающей сущности. «So tell me how does it taste?» — спрашивал Ноа, и ей казалось, что он стоит прямо за ее плечом, разделяя с ней эту горькую трапезу. «And was it all worth the wait?» «Нет, — мысленно ответила она призракам прошлого. — Ничего оно не стоило. Ни капли». Веки налились свинцом. Тепло салона, монотонный гул двигателя и ритмичный стук дворников о дождь сливались в один усыпляющий гимн. Сопротивляться было бесполезно. Сознание поплыло, голова тяжело откинулась на подголовник кресла. Мир сузился до точки — до холодного стекла у виска и барабанной дроби по крыше. Последнее, что она успела подумать, — что, возможно, умирать от любви не так уж и страшно. И провалилась в бездну. --- Тишина. Она пришла не сразу. Сначала было ощущение падения, стремительного и беззвучного. Потом — абсолютная пустота. Эни открыла глаза, но это ничего не изменило. Темнота была совершенной, густой, как деготь. Она не видела ни пола, ни стен, ни потолка. Лишь бесконечный, давящий мрак. И тогда она заметила свет. Единственный, тусклый луч, падавший сверху, словно прожектор на сцене пустого театра. В центре этого светового круга стоял простой деревянный стол, старый, с потертой столешницей. А за ним, спиной к ней, неподвижно застыла высокая, худая фигура в черном. Сердце Эни замерло, затаилось, не в силах вытолкнуть из груди ни звука. Страха не было — лишь оглушающее, сюрреалистическое недоумение. — Ты наконец-то пришла, — прозвучал голос. Он был низким, бархатным, и в его интонации плясали знакомые нотки и легкая, почти насмешливая улыбка. Этот голос сотрясал что-то в глубине ее памяти, эхом отзываясь в самых потаенных уголках души. — Кто ты? — ее собственный голос прозвучал хриплым шепотом, затерявшимся в величине пространства. Она обвела взглядом беспросветную тьму. — Где я? Фигура медленно, с почти болезненным изяществом, развернулась. Тени, казалось, нехотя отпускали его. И у Эни перехватило дыхание. Перед ней стоял Ноа Себастьян. Но не тот, которого она видела на экране, а будто сошедший с обложки ее самых сокровенных фантазий. Это был его архетип, его самая суть, воплощенная в плоти. Темные волосы падали на лоб, оттеняя мертвенную бледность кожи. Его лицо было острым, почти болезненным, а в огромных, бездонных глазах плескалась вся тоска мира. На тонких губах играла та самая, знакомая по фотографиям, загадочная и немного уставшая улыбка. Он был облачен во все черное — простые штаны и футболка, но на нем они выглядели как погребальный саван. — Место не имеет названия, — ответил он, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по ней, заставляя каждое нервное окончание петь от напряжения. — Это преддверие. Антракт между актами. Что касается меня... — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Я... твой соперник. — В чем? — прошептала она. — В игре. Сыграешь со мной? Правила просты. Если выиграешь — получишь ответы на все свои вопросы и вернешься обратно. Если проиграешь... — его улыбка стала шире, обнажив идеальные зубы, и в ней не было ничего доброго, — останешься здесь. Со мной. Навсегда. В груди у Эни что-то екнуло. Странная, извращенная часть ее сознания на мгновение подумала: «А почему бы и нет? Остаться. В этой совершенной тишине. С ним. С этим голосом, который понимает всю твою боль без слов». Это было соблазнительно, как прыжок с высоты. Но инстинкт, дикий и первобытный, заставил ее выпрямиться. — В какую игру мы будем играть? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В «Верю/Не верю», — ответил он, непринужденно опершись о столешницу. —Я задаю пять вопросов. Ты отвечаешь. Честно. Я буду знать, если ты соврешь. За правду — очко. Пять очков — твоя свобода. Ни одного... — Он многозначительно оглядел окружающую тьму. — Ну, ты поняла. Он не спрашивал, согласна ли она. Игра была неизбежна, как смена времен года. В луче света материализовались два стула по разные стороны стола. Простые, деревянные. Он сделал приглашающий жест изящным движением руки. — Садись. Эни, на ощупь, медленно опустилась на стул. Дерево было холодным даже сквозь ткань джинс. Он сел напротив, положив длинные, бледные пальцы на столешницу. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась собранная, пружинистая энергия хищника. — Первый вопрос, — он скрестил руки на груди, и его взгляд стал подобен скальпелю. — О чем ты думала, засыпая? Что за боль заставляет тебя цепляться за слова моих песен, как утопающий за соломинку? Эни почувствовала, как холодеет в груди. Он вскрывал ее самым интимным образом, без анестезии. Солгать? Бессмысленно. Его глаза видели ее насквозь, читали ее душу, как открытую книгу. И в этом было странное, извращенное облегчение — наконец-то сказать кому-то. Ему. Голосу, который так часто был саундтреком к ее страданиям. — Я думала... что любовь — это самый изощренный способ самоуничтожения, — выдохнула она, и слова потекли сами, как гной из вскрытой раны. — Она не убивает сразу. Она медленно выедает тебя изнутри, оставляет лишь оболочку, которая ходит, улыбается и делает вид, что еще жива. Оставляет пустоту. И ты умираешь, просто продолжая дышать. Эта песня... она именно об этом. О том, как ты умираешь от жажды любви, и о том, как ты топишься в ней, как в кислотном дожде. Я... — голос ее сорвался, — я так умирала. Не один раз. Каждый раз, когда верила, что наконец-то нашла то, чего стоит жаждать. Она смотрела на него, ожидая насмешки, холодной оценки. Но его лицо оставалось каменным, лишь в глубине глаз что-то мелькнуло — понимание? Признание? — Верю, — тихо произнес он. — Одно очко. Второй вопрос: если боль — твой единственный верный спутник, чего же ты ищешь? Чего ждешь, зная, что любой свет в конце туннеля — это лишь встречный поезд? Слезы, горячие и соленые, покатились по ее щекам. Это было больнее, чем она предполагала. Это было невыносимо больно. И в то же время — очищающе. — Я ищу... того, кто скажет, что эта боль имеет смысл, — прошептала она, сжимая кулаки. — Что я не просто сломалась, а что-то прошла. Или хотя бы того, кто просто увидит ее. Поймет без слов. Чтобы знать, что я не одна в этом аду. Что кто-то еще слышит тот же крик разрываемой души. — Ты не одна, — его голос прозвучал так тихо, что это было похоже на дуновение ветра, но эти два слова отозвались в ней громовым раскатом. — Я слышу его всегда. Два. Он склонил голову набок, изучая ее. — Третий вопрос. Ты слушала мои песни, чтобы почувствовать боль острее, или чтобы найти в ней утешение? Чтобы упиваться своими ранами или чтобы понять, как их зашить? Вопрос, острый как бритва, вонзился прямо в незажившую ткань ее души. Эни замерла. Он спрашивал не о музыке. Он спрашивал о самой сути ее страдания. — Я... — голос ее сорвался. Она хотела солгать, сказать что-то банальное, но его взгляд парализовал волю. Он видел насквозь. И в этом был странный, искаженный покой. — Сначала... чтобы упиваться. Чтобы сказать: «Смотри, кто-то еще чувствует так же. Значит, моя боль настоящая, она имеет право на существование». Это было... как солить рану. Больно, но ты хотя бы чувствуешь, что еще жив. Он не моргнул, его внимание было абсолютным. — А потом? — мягко подтолкнул он. — А потом... — она проглотила комок в горле. — Потом я услышала в них не просто отражение своей боли. Я услышала... вызов. Гнев. Силу, которая не смиряется, а борется, даже проигрывая. И это стало... утешением. Не сладким, а горьким. Как крепкий алкоголь. Оно не лечило, но помогало пережить ночь. Он медленно кивнул, его лицо оставалось невозмутимым. — Верю. Честно и глубоко. Три. — Он сделал паузу, давая ей перевести дух. — Четвертый вопрос. Ты сказала, что умирала от любви. Что же именно в тебе умирало? Назови это. Дай этому имя. Это было еще больнее. Как вскрывать старый, гнилой нарыв. — Доверие, — выдохнула она, и слово вырвалось с кровью. — Вера в то, что я могу быть... желанной. Не как временное укрытие, не как удобный вариант, а как единственно возможная гавань. Умирала моя способность... открываться. После каждого падения я оставляла за собой еще одну дверь, наглухо заколоченную. И вот их осталось так много, что я сама оказалась в ловушке, в полной тишине. — И ты боишься, что однажды заколотишь последнюю? — уточнил он, его голос был безжалостно спокоен. — Я боюсь, что уже заколотила, — призналась она, и это была самая горькая правда. — И теперь мне некуда идти. Не из чего строить мосты. Я стала крепостью без ворот, обреченной на осаду самой себя. В его глазах мелькнуло что-то — не сочувствие, а понимание. Как будто он видел тысячи таких же крепостей. — Верю. Четыре. — Он выпрямился, и его следующая фраза прозвучала тише, но весомее. — И последний вопрос. Самый главный. Что ты выберешь сейчас: вечно прятаться за этими стенами в безопасности небытия... или рискнуть снова, зная, что они могут быть разрушены, и тебе снова будет больно? Выбери. Прямо сейчас. Эни закрыла глаза. Перед ней пронеслись все ее падения, все предательства, все ночи, когда она молилась, чтобы просто не проснуться. Страх был огромным, леденящим комом в горле. Он предлагал вернуться в тот ад. Добровольно. Но где-то под этим страхом, глубоко-глубоко, под грудой шлака и пепла, тлела крошечная, но живая искра. Искра того, что когда-то заставляло ее любить так безрассудно. Искра, что заставляла ее слушать эти песни, плакать и... чувствовать. Жить. То самое «да», которое она когда-то сказала жизни, прежде чем научиться говорить «нет». Она открыла глаза. Взгляд ее, полный слез, был твердым. Она смотрела прямо на него, на своего странного судью. — Я выбираю рискнуть, — произнесла она, и голос ее окреп, в нем зазвучала сталь. — Я устала от этой пустоты. Я устала бояться. Я готова. Готова снова позволить этому хаосу, этой боли, этой... любви... войти в меня. Что бы из этого ни вышло. Я выбираю чувствовать. Тишина, последовавшая за ее словами, была оглушительной. Ноа смотрел на нее, и его тонкая улыбка медленно вернулась, но теперь она была иной — в ней не было торжества, а была какая-то древняя, безмерная печаль и, странным образом, уважение. — Пять, — произнес он, и слово прозвучало как печать, скрепившая их договор. — Ты выиграла. Ты не просто ответила. Ты сделала выбор. Облегчение, стремительное и опьяняющее, волной накатило на Эни. Она расслабила плечи, и по телу разлилась приятная слабость. Улыбка сама собой тронула ее губы. Она сделала это. — Теперь твоя очередь, — напомнила она, все еще улыбаясь, чувствуя головокружение от победы. — Ответь мне. Кто ты? И что это за место? Ухмылка сползла с его лица, сменившись пронзительной, неземной серьезностью. — Ты была права в своих мыслях, — сказал он, и каждый его слово падало, как капля ледяной воды. — Насчет любви. Она может убить. Но сегодня она тебя спасла, твое желание ее ощутить снова — твое «да» — спасло тебя. Автобус, в котором ты ехала, попал в серьезное ДТП. Ты на грани. Твое сознание... зависло между мирами. Это место — преддверие, лимб. Антикамepa. А я... — Он посмотрел на нее, и в его глазах она увидела бесконечную вереницу угасших звезд, тихий шепот умирающих, холод вечного покоя. — Я — тот, кто приходит в конце. Я — Смерть. Мир перевернулся с ног на голову. Эни почувствовала, как почва уходит из-под ног, и ее сердце упало в бездну. — Нет... — простонала она, поднимаясь на дрожащих ногах. — Это невозможно... Я сплю. Это сон! Бред. Мне это все снится... — Сегодня ты не умрешь, — его голос прозвучал властно, перебивая ее лепет. — Ты выиграла. Ты выбрала жизнь, несмотря ни на что. А я... я всегда держу слово. Он поднялся из-за стола и приблизился к ней. От него исходил холод, пронизывающий до костей, смешанный с ароматом дождя, кожи и чего-то древнего, как сама Вселенная. Эни застыла, не в силах пошевелиться. Он мягко коснулся ее подбородка и наклонился. Его губы едва коснулись ее губ — поцелуй был холодным, как мрамор, и обжигающим, как искра. В нем была вся боль мира и все его прощение. — Но я обещаю, — прошептал он, и его голос стал звучать как отдаленный гром, накладываясь на нарастающий шум, — настанет день, когда мы встретимся вновь. Это неизбежно. Реальность вокруг задрожала и рассыпалась. Темная комната поплыла, распадаясь на миллионы черных осколков. Звуки ворвались в ее сознание оглушительным какофоническим хором — пронзительный писк кардиомонитора, металлический лязг, сдавленные крики, обрывки фраз: «...давление падает...», «...готовь адреналин...». Она попыталась открыть глаза, сквозь слипшиеся ресницы увидела лишь ослепительно белый потолок и смутные силуэты в зеленых халатах. Острая, рвущая боль пронзила все тело. Мысль о игре, о его бледном лице, о его ледяном поцелуе и страшных словах пронеслась в сознании последней ясной вспышкой. Смерть. А потом все снова поглотила тьма — тяжелая, безвоздушная, пахнущая лекарствами и стерильной чистотой. На этот раз — забытье настоящего, физиологического сна, дарованного победой в игре, в которую она никогда не думала, что будет играть. --- Тишина вернулась в чёрную комнату, став ещё более плотной и безжизненной после её ухода. Воздух медленно переставал вибрировать от прикосновения её страха, её надежды, её жизни. Он стоял неподвижно, наблюдая, как растворяется в темноте последний след её тепла. И тогда его взгляд, скользя по идеально гладкому полу, выхватил из мрака крошечный блик. Маленький, чёрный, почти невидимый в этой тьме. Наушник. Она выронила его, когда реальность начала поглощать её, возвращая в мир живых. Он наклонился, и его пальцы, холодные и точные, подняли предмет. Пластик был ещё тёплым от прикосновения её уха, от её крови, бегущей по венам. В нём всё ещё пульсировало эхо её жизни. Безотчётный импульс, странное любопытство, которого он не испытывал веками, заставило его поднести наушник к своему уху. И мир взорвался звуком. «I've been dying to love, dying to love, dying to love...» Его голос. Но не тот, что звучал в этой комнате несколько минут назад. Не голос Смерти, а голос человека. Искажённый технологией, усиленный, наполненный той самой болью и страстью, которые он так легко узнавал в других, но которая была так чужда ему самому. Он слушал, не двигаясь, пока слова песни лились в его бессмертное сознание, в его вечную тишину. И на его губах, впервые за долгое время, появилась не усмешка, а нечто иное. Что-то похожее на боль. На узнавание. «Это о самом важном выборе, который мы делаем каждый день, порой даже не замечая того. Выборе — жить. Да, любовь ранит. Доверие бывает обмануто. Боль кажется невыносимой, и так хочется захлопнуть все двери и остаться в безопасной, пустой тишине. Но именно в тот момент, когда мы, истерзанные и напуганные, находим в себе силы сказать «да» — новой возможности, новому дню, новому чувству — мы и совершаем самое главное чудо. Мы выбираем свет вместо тьмы, каким бы тусклым он ни казался. Твоя боль — это не конец. Это свидетельство того, что ты способна чувствовать. А твоя способность подняться после падения — доказательство того, что ты сильнее, чем можешь представить. Ты не просто существуешь. Ты живешь. И в этом — твоя самая великая победа». --- От автора: Пока ставлю статус "Завершен". Написано было спонтанно под вдохновением от новой работы Ноа и ребят) Думала о том, что можно было бы продолжить это в виде полноценной истории, но не уверена, что потяну - пока еще есть другой фанфик в процессе. Да и идеи есть только на пару глав, а финала пока не вижу) Поэтому пусть пока остается так: в виде драббла, миника. Спасибо, всем кто зашел почитать!)