Игра в кровавые жертвы: Триумвират.

Следующие несколько недель были тихими. Слишком тихими. Ганнибал, движимый любопытством, которое постепенно перерастало в одержимость, начал чаще появляться в «Реликвии» под предлогом поиска редкого издания или консультации по реставрации. Их разговоры были краткими, полными невысказанного подтекста. — Вы обладаете удивительным терпением для вашего возраста, — как-то раз заметил Ганнибал, наблюдая, как Ник (как он себя теперь называл) вправляет шип в ножке стола XVIII века. — Разрушать — быстро. Созидать — медленно, — не глядя на него, ответил юноша. Его голос был ровным, без эмоций. — Но и то, и другое требует одинаковой концентрации. — Концентрации? Или безразличия к внешнему миру? Рико на мгновение поднял глаза. Взгляд был все тем же — аналитическим, пустым. —Внешний мир слишком шумный. В нем трудно услышать музыку. Эта фраза задела Ганнибала за живое. «Музыка» — именно так он сам мысленно называл симфонию хаоса и контроля, которую он творил. Он пригласил Уилла. Не на ужин, а просто «заглянуть в интересный магазин». Уилл, всегда неохотно покидавший свой дом и своих собак, согласился, чувствуя напряжение, исходящее от Ганнибала. Когда они вошли, Рико работал над полировкой дерева. Запах воска и скипидара витал в воздухе. Уилл замер на пороге, его лицо побледнело. — Что с тобой? — тихо спросил Ганнибал. — Он... — Уилл сглотнул, его взгляд был прикован к спине юноши. — Он не строит барьеров. Совсем. Это... пустота. Но не тихая. Это пустота после взрыва. В нем нет эмпатии, но есть... понимание. Глубокое, бездонное понимание боли. И он... он видит нас. Не как людей, а как... узоры. В этот момент Рико обернулся. Его взгляд скользнул по Ганнибалу, а затем уставился на Уилла. И впервые за все время в его глазах что-то промелькнуло. Не любопытство, а нечто вроде узнавания. Как будто он смотрел на двух других одиноких хищников в бескрайней пустыне. — Ваша собака, — вдруг сказал Рико, обращаясь к Уиллу. — Рыжая, с одним белым ухом. Она видит сны о беге. Уилл ахнул, словно его ударили. Он никому не рассказывал о своих снах, тем более о снах своих собак. Это было невозможно. — Как ты...? — начал Уилл. — Она дышит часто, и лапы дергаются, — просто ответил Рико и снова повернулся к своей работе, оставив их в ошеломленном молчании. Эта встреча стала переломной. Для Уилла этот мальчик был не просто убийцей. Он был загадкой, ключом к пониманию той самой тьмы, которую Уилл с таким трудом удерживал по свою сторону баррикады. Его отталкивало и в то же время неудержимо влекло к этой пустоте, сулящей покой от постоянного шума чужих мыслей. Для Ганнибала же интерес перерос в нечто большее. Он видел в Нике не просто равного, а того, кто мог бы дополнить их с Уиллом, завершить их и без того странные отношения, превратив их в нечто новое. Трио. Триумвират. Он начал действовать. Следующее приглашение на ужин было адресовано не только Уиллу, но и Рико. К удивлению Ганнибала, тот принял его. Ужин был шедевром. Утиная грудка в вишневом соусе, изысканные гарниры, безупречно подобранное вино. Рико ел с аристократической сдержанностью, но в его глазах читалось понимание того, что он ест. Он оценивал блюдо не как потребитель, а как творец. — Искусство, — сказал Рико, откладывая вилку. — Как и убийство. И реставрация. Все это — акт преобразования реальности. Навязывание своей воли материи... или плоти. За столом повисла звенящая тишина. — Ты говоришь о тренере Морияме? — мягко спросил Ганнибал, переходя на личности. — Я говорю о порядке, — поправил его Рико. — Хаос — это шум. Смерть... тишина. Чистая, ясная тишина. Вы оба понимаете это. Вы ищете ее в своих работах. — Его взгляд перешел с Ганнибала на Уилла. — А вы... вы слышите этот шум всегда. Он сводит вас с ума. Я могу научить вас тишине. Уилл задрожал. Это было именно то, чего он хотел, чего боялся, о чем мечтал в самые темные ночи. — Как? — прошептал он. — Перестав бороться, — ответил Рико. — Приняв это. Шум — это просто фон. Сконцентрируйтесь на одной ноте. На одной цели. На одной... крови. Он произнес это слово с такой простотой, что оно прозвучало не отвратительно, а естественно, как «воздух» или «вода». Ганнибал наблюдал за этим обменом репликами с растущим восхищением. Это было прекрасно. Рико не пытался «исцелить» Уилла. Он предлагал ему эволюционировать. Принять свою природу, как это сделал он сам. Как сделал Ганнибал. Позже, когда Уилл, взволнованный и сбитый с толку, уехал, Ганнибал и Рико остались в кабинете. — Зачем? — спросил Ганнибал. — Зачем ты ему это говоришь? Рико подошел к окну, глядя на темный сад. —Потому что он разбит. Как я был разбит. Вы... вы цельный. Вы — законченное произведение. А он... он шедевр, который не может признать своего создателя. Я ненавижу незавершенность. — А я? — Ганнибал встал рядом с ним. — Что я для тебя? Рико повернул голову. В лунном свете его глаза больше не казались пустыми. В них горел холодный, ровный огонь. —Вы — композитор. Я — солист. А он... наш вдохновенный, страдающий дирижер. Нам нужны все трое. Он повернулся, и его пальцы легонько коснулись руки Ганнибала. Прикосновение было легким, как паутина, но оно несло в себе заряд абсолютного понимания. — Они предали тебя, — тихо сказал Ганнибал, говоря уже о семье Артема. — Ты боишься снова доверять? — Страх — это шум, — ответил Рико, его губы тронула едва заметная улыбка. — А я научился ценить тишину. И красоту. А вы... вы оба невероятно красивы. Изнутри. В ту ночь их связь была скреплена не страстью, а чем-то более глубоким — взаимным признанием их чудовищной, возвышенной природы. Ганнибал видел в Рико не просто любовника, а missing piece, недостающий фрагмент их с Уиллом пазла. А Рико, впервые с момента своего предательства и смерти, нашел не просто укрытие, а место, где его тьму не осуждали, а лелеяли. Где его жестокость считали искусством, а пустота — силой. Охота была окончена. Начался странный, опасный и прекрасный роман. Роман трех монстров, нашедших, наконец, друг в друге ту самую тишину и понимание, которых им так не хватало в шумном, полном лицемерия мире. И вместе они были готовы превратить этот мир в свой личный холст, залитый кровью и озаренный огнем их странной, всепоглощающей любви.